Её Меченые

Глава 4

Ася, 8 лет

Папа больше не уходил на охоту надолго. Теперь он вставал очень рано, иногда охотился час или два, но чаще всего вообще оставался дома. Я часто просыпалась от того, что слышала, как он работает во дворе. Он говорил, что строит новые двери. Первая дверь будет для их спальни, а потом для меня.

Сегодня я уселась на ступеньках в обнимку с Тёпой. У него мягкий белый животик и пушистый рыжий хвостик. Когда я тихонько прижимаю нос к его уху, мне нравится, как шерсть щекочет меня.

Мама сидела рядом и читала мне «Волшебник Изумрудного города». Там девочка Элли идёт по дороге из жёлтого кирпича вместе со своими друзьями — Страшилой, Железным Дровосеком и Львом. Они всегда рядом и помогают друг другу.

А у меня друзей нет. Только Тёпа. И мама с папой. Но… иногда в книжках, что читает мама, дети бегают по улице с другими детьми и играют вместе. Я никогда не играла с другими детьми.

Я поёрзала, поджимая ноги под себя. Мама погладила меня по голове, и продолжила чтение, а я смотрела на двор, где работал папа.

Сегодня он закончил дверь в их комнату, которую я смогу запирать снаружи. А теперь строил вторую железную дверь для моей комнаты, но она будет запираться изнутри. Папа сказал, так безопаснее.

А ещё…

Я больше не играю с тем кроликом, которого принёс папа. Он лежит на кровати в моей комнате. Однажды я его “лечила” и когда перевязывала раненую лапку, я увидела на лапке буквы, нарисованные фломастером. Там было написано «Маша». Когда я это увидела, в животе стало странно, будто я заболела.

Я не знаю как, но я сразу поняла, что Братец Кролик был игрушкой девочки Маши. А папа сказал, что он его «нашёл». Но… я подумала, а вдруг он взял его без спроса? А вдруг Маша потеряла свою игрушку и теперь сидит дома и плачет? Каждый день перед сном я глажу Братца Кролика и обещаю, что верну его девочке Маше, как только пойду с папой на охоту. Но папе я ничего не сказала. Он ведь так старался, и я помню, что с охоты в тот день он пришёл очень грустный и совсем больной. Наверное, он просто что-то перепутал.

Я не хочу, чтобы он расстраивался. Поэтому молчу.

Так что Тёпа — всё ещё моя любимая игрушка. Я тоже на его лапке написала букву «А». Всё имя не влезло, он слишком пушистый. Но ничего, главное — теперь я его узнаю, если он вдруг потеряется.

Когда мама закрыла книгу, она сказала, что теперь моя очередь. У нас «уроки» каждый день. Я аккуратно написала буквы в своей тонкой тетрадке. Бумаги осталось мало, и мама всегда говорит писать чисто и красиво, чтобы хватило надолго.

Потом мы считали фасоль в мешочке, делили по кучкам на троих и рисовали. Я нарисовала дом, огород и большое дерево. А мама писала в своей толстой тетрадке, которую называет «журнал». Там нет слов, а только какие-то цифры, кружочки, точки и стрелочки. Мама всегда выглядит очень серьёзной, когда туда что-то записывает.

Она заполняет журнал каждый раз, когда берёт у меня кровь. Иногда — маленькой иголочкой из пальчика, и тогда она целует меня в ладошку, чтобы было не больно. А иногда — большой иголкой, из вены. В такие дни я пью чай с вареньем, а потом весь день провожу с папой, чтобы не мешать маме, потому что она долго смотрит на капельки моей крови через свой круглый стеклянный прибор, который делает всё больше. Он называется «микроскоп».

Иногда лицо у неё становится тревожное. Тогда я тихо кладу голову ей на колени. Она вздыхает, гладит меня по волосам и снова улыбается.

Я люблю, когда мама улыбается.

Когда мы закончили «уроки», мама закрыла тетрадь, я ещё чуть-чуть посидела тихо, обнимая Тёпу, а потом спросила:

— Мам… а у меня когда-нибудь будут друзья?

Мама немного помолчала.

— У тебя есть друзья, — тихо сказала она, прижимая меня к себе. — Мы с папой — твои друзья.

Я кивнула. Конечно. Мама — друг. Папа — друг. Они самые лучшие.

— А… а братик у меня будет? Или сестрёнка? — спросила я, внутри вдруг стало аж горячо от надежды.

Мамины пальцы замерли на моей голове. Она не сразу ответила.

— Посмотрим, — сказала она и посмотрела на папу.

Папа остановился, держа в руках железную перекладину, и тоже посмотрел на маму. Так долго, что я даже заёрзала от нетерпения.

— Посмотрим, — повторила мама.

Когда мама так говорит, это значит «может быть». Она всегда так отвечает, когда хочет сначала посоветоваться с папой.

— Пойдём домой, — сказал папа. — Пора ужинать и спать. Уже темнеет.

Я не люблю темноту. В темноте вещи становятся другими — больше и страшнее. Когда я была маленькой… ну, раньше… мама нажимала на кнопку — и загорался свет. Теперь так не бывает. Папа сказал, что лампочка не работает, а потом он принёс три другие, но они тоже не работали.

Зато у нас есть свечи. Папа не разрешает мне их зажигать самой — только ему и маме можно. Он говорит, что может случиться пожар.

Только один раз я не послушалась.

Это было ночью. Было очень темно. Я проснулась от грохота на улице и шума дождя и испугалась. Мне казалось, что кто-то смотрит на меня из угла. Я не плакала — я уже большая. Я села в кровати, тихонько достала спички, и зажгла свечу на тумбочке. Огонёк вспыхнул и начал мигать. Тени на стенах зашевелились, стали длинные, кривые, как пальцы чудовища… Я быстро задула свечу, а потом забралась под одеяло и так и сидела под ним до утра. Мне казалось, что если я высуну нос хоть чуть-чуть — меня увидят те тени и заберут.

С тех пор я слушаю папу.

Через три дня мой день рождения. А на день рождения мы с мамой готовим кекс и я всегда задуваю свечку и загадываю желание.

И если моё желание сбудется, то это будет самый счастливый день в моей жизни потому что у меня появится новый друг.

Глава 5

Ася, 8 лет

День накануне моего дня рождения начался как обычно. После игры в Стражей папа ушёл на охоту, а мы с мамой сели за «уроки». Сегодня мы считали фасоль — по одной, по две, по три и по пять, делили и умножали, а потом снова собирали в мешочек. Мама хвалила меня, кивала, но улыбалась сегодня немного рассеянно.

Потом мы с мамой пообедали — ели гречку с тушёнкой из тяжёлой круглой железной банки, которую мама долго открывала специальным ножом. После обеда мы перебирали запасы — перекладывали консервы, считали пачки крупы, проверяли бутылки с водой.

А потом я снова ушла в гостиную.

Я устроилась на диване, уложила Тёпу на спину и стала его «лечить». Осторожно бинтовала ему «сломанную» лапку салфеткой, приматывая её к двум палочкам, и поила его понарошку маминым горьким лекарством — тем самым, которое она давала мне, когда я разбивала колено или у меня поднималась температура.

А вот то другое лекарство, из капсулы, которое разводят в воде, дают только когда есть кровь — это я уже знала, я ведь большая. А у Тёпы крови не было.

Сначала я решила, что это мне просто показалось. Я замерла, прислушалась — и тут со стороны двора вновь донёсся глухой металлический звук ворот. Папа вернулся!

Я сползла с дивана и тихонько вышла в коридор. В прихожей у окна стояла мама и смотрела на улицу.

— Мам?.. — прошептала я, подходя ближе.

Она одной рукой прижала меня к своему боку, потом погладила по щеке — пальцы у неё были холодные.

— Посиди у себя в комнате, хорошо? У папы… дела.

Я кивнула, бегом поднялась в спальню и осторожно выглянула в окно.

В вечернем сумраке к дому от ворот приближались силуэты. Самый большой из них я узнала сразу — папа. Рядом с ним шли двое. Один — высокий, в тёмной одежде, широкоплечий, почти как папа. Он шёл уверенно и быстро, а второй был меньше, весь укутанный в одеяло так, что я даже не могла понять — мужчина это или женщина. Шаги у него были мелкие, короткие, какие-то переваливающиеся из стороны в сторону.

У меня сердце заколотилось быстро-быстро. Никогда раньше к нам никто не приходил. Папа никого не приводил в дом. Папа что-то сказал тому высокому — я не слышала слов, но лицо у него было радостное.

Мама вышла на крыльцо. Они втроём о чём-то говорили, но недолго, потому что укутанная фигура вдруг пошатнулась, мужчина поддержал её под локоть и они вошли в дом.

Но больше всего меня поразило другое. Папа вдруг хлопнул чужака по плечу и улыбнулся. У меня внутри всё подпрыгнуло.

Друг! У папы есть друг!

Вскоре ко мне в комнату пришла мама с тарелкой тушёнки. Она не улыбалась — выглядела напряжённой, лицо у неё было бледным.

— Мам, — спросила я, — а кто это?

Она помолчала секунду.

— Это… папин знакомый. Они когда-то работали вместе.

— А у них есть дочка? — выпалила я сразу.

Мама чуть качнула головой:

— Нет…

Потом запнулась и, помедлив, добавила:

— Но… женщина ждёт малыша. У неё в животе — ребёночек.

У меня перехватило дыхание.

Ребёночек.

Я прижала ладони к губам, чтобы не закричать от радости.

У нас будет малыш. Настоящий. И я смогу с ним играть.

— Но ей сейчас плохо, — сказала мама. — Мы пока не знаем, что с ней. Поэтому ты сегодня поешь у себя в комнате, хорошо?

Я быстро закивала, сразу соглашаясь, обещая, что буду очень послушной.

Мама слабо улыбнулась. Но это была не радостная улыбка.

— Мам? — я дёрнула её за рукав. — А ребёночек у неё в животе… девочка? Или мальчик?..

Мама закрыла глаза. Потом присела на корточки передо мной. Она всегда так делала, когда разговор был важный. И на секунду мне показалось, что она сейчас заплачет.

— Не знаю, Асенька, — сказала она почти шёпотом. — Не знаю…

— А когда мы узнаем?

— Утром. Если получится… Она сейчас спит. Они очень устали после перехода.

Мама поднялась.

— Сиди в своей комнате. И не выходи, пока мы не позовём. Это очень важно.

— А как же игра в Стражей? — расстроилась я.

Мама вздохнула:

— Асенька, мы с папой сегодня спать не будем… Поиграем завтра.

Я снова послушно кивнула, прижимая Тёпу к груди и ёрзая на месте — внутри всё горело от любопытства. Люди! Настоящие! Да ещё и женщина с ребёнком в животе!

Но я ведь пообещала маме сидеть в спальне, поэтому должна терпеливо ждать утра.

А потом до меня донеслись приглушённые голоса, глухие шаги и скрип мебели. И тогда я решила, что просто должна убедиться: с мамой и папой всё в порядке. А вдруг малыш уже родился, а я всё пропустила.

Сердце стучало очень громко, когда я тихо отодвинула задвижку и чуть приоткрыв металлическую дверь, осторожно выскользнула в коридор.

На лестнице я замерла. Сквозь перила я увидела, как мама открыла дверь в гостевую спальню — ту, что обычно всегда заперта. Там хранились инструменты, продукты, папины ящики. Она вынесла оттуда две длинные цепи и понесла их вниз, в подвал.

Я тихонько скользнула следом, прижимаясь к стене и ступая на цыпочках, почти не дыша. У самой двери в подвал я остановилась, осторожно наклонилась и заглянула вниз.

Внизу, на матрасе, лежала укутанная женщина. Она стонала и дёргалась, будто ей снилось что-то плохое.

Мужчина — папин друг — сидел рядом, обнимая её за плечи.

Когда мама протянула цепи папе, мужчина резко выпрямился.

— Зачем?.. — хрипло спросил он.

— Сам знаешь. Лена говорит, признаки на лицо. А когда это произойдёт — никогда не угадаешь, — коротко ответил папа.

Мужчина нахмурился. Губы у него дрогнули.

— Сань… — выдохнул он. — За всю дорогу не было ни одного срыва. Мы же свои. Я бы не стал тебя обманывать.

— Свои, — тихо кивнул папа. — Но у меня семья. Ребёнок. Ты сам понимаешь — я не могу рисковать. Прости.

— Понимаю… Можешь меня пристегнуть, — хрипло сказал он. — А её… не надо. Если что… я успею. Я не дам ей…

Он не договорил.

Мама отвернулась.

Стало очень тихо. Было слышно только, как женщина тяжело дышит.

Мужчина медленно протянул руки.

— Давай, — сказал он глухо. — Только меня.

Отец надел на его запястья тяжёлые металлические браслеты и защёлкнул замки. Я отступила назад и бегом поднялась в свою комнату. Уже там услышала, как захлопнулась тяжёлая металлическая дверь подвала.

Папа давно поставил такие двери во всём доме. Все двери у нас запирались снаружи, кроме моей спальни и входной — на них был засов изнутри, низко, чтобы я могла дотянуться.

Я легла в кровать, прижала Тёпу к груди и зашептала ему в ухо:

— Они папины друзья, понимаешь? Я думаю, они хорошие. И у нас будет малыш…

Тёпа молчал.

Но я была уверена — он тоже считает, что малыш — это прекрасно.

Это будет самый лучший подарок на мой день рождения.

Глава 6

Ася, 8 лет

В доме было тихо.

Я сидела за столом в своей спальне и рисовала. Сначала я нарисовала дом и солнышко, как всегда. Внизу я пририсовала два маленьких квадратика-окошка — это подвал. Я уже хотела добавить гостей — семью с малышом, как вдруг снизу донёсся громкий протяжный стон. Я замерла, карандаш завис над бумагой.

Это стонала женщина.

Она стонала весь вечер: то громко «аааа…», то тихо, будто в подушку. Мама говорила, что малыш скоро родится. Может быть, уже сегодня?

Я наклонилась к рисунку и старательно нарисовала маленький кружочек — голову ребёнка, затем пририсовала его тельце и ручки-палочки. Снизу снова раздался стон… и вдруг сорвался в странный, хриплый рык. У меня по спине побежал холодок, будто льдинкой кто-то провёл. Я сбегала на кровать за Тёпой, посадила его на стол, чтоб «видел», как я рисую, и не пугался.

— Всё хорошо, — шепнула я своему другу. — Ей наверное просто страшно там. В подвале же темно.

Было слышно, как по дому ходил папа: тяжёлые шаги на кухне, скрип досок в коридоре, шорох у входной двери. Несколько раз грохнуло железо во дворе — наверное, он переставлял свою тележку или что-то чинил. Мама тоже ходила наверху. Иногда она тихо кашляла, когда проходила мимо моей спальни.

Потом снова всё затихло.

Я прислушивалась и рисовала ещё усерднее. Я пририсовала к дому «кусачий» забор с колючками, нарисовала дерево, рядом — себя и Тёпу, только Тёпа получился больше похож на морковку. Я фыркнула, но стирать не стала.

Снизу донеслось бормотание. Женщина говорила что-то непонятное, очень быстро, я не могла разобрать слов. Иногда она смеялась очень громко, но от этого смеха у меня по коже бежали мурашки сильнее, чем от её стонов.

Я подняла голову и посмотрела на дверь. Подвал далеко — за углом, лестницей, и тяжёлой железной дверью. Но казалось, будто он где-то под полом моей комнаты. Я вскочила с табуретки, подбежала к двери и задвинула металлический засов. Потом забралась в кровать и укуталась одеялом. Веки стали тяжёлыми, комната поплыла перед глазами. Я положила ладонь под щёку…

…и уснула.

Мне снилось, что мы снова играем в прятки, как когда я была маленькой.

Только я забыла спрятаться и стояла прямо посреди коридора, а вокруг было темно, как под одеялом. Где-то далеко-далеко мама гремела кастрюлями, но звук был будто сквозь вату.

Я пошла на него, надеясь найти маму, но пол под ногами вдруг стал скользким, как лёд. Я пыталась ухватиться за стены, но они ускользали. Каждый шаг отдавался громким «ба-бах!» — как когда крышка ведра падает на пол.

Я старалась идти тише… но звук становился всё громче, будто кто-то стрелял из ружья за забором — так иногда бывало, когда папа отпугивал зверей.

А потом…

Из темноты протянулась огромная рука.

Холодная.

Она схватила меня за ногу — и потащила вниз, в мокрую, чёрную яму…

Кто-то кричал:

— Не надо! Держи! Держи её! ДЕРЖИ!..

Грохот разорвал воздух, как будто все тарелки на кухне разом упали на пол.

Я вскрикнула — и проснулась.

Тишина.

Сердце моё стучало так громко, что казалось — это оно и гремит. Это был просто кошмар, уговаривала я себя.

Но тут снова раздался грохот.

Глухой, тяжёлый, будто кто-то с силой швырнул что-то железное о стену или на пол. Я накрылась одеялом с головой, прижимая к груди Тёпу.

Никогда раньше дома так не грохотало.

Я сглотнула и прислушалась. Слышно было хриплый шёпот. И опять — тишина.

«Может… может, малыш родился?» — мелькнула мысль, и на секунду стало не так страшно.

Я осторожно выбралась из кровати, подошла к двери спальни и приложила ухо. Где-то неподалёку скрипнула доска. Кто-то явно шёл по коридору. Наверняка, мама. Значит, всё нормально.

— Всё хорошо, — прошептала я Тёпе. — Это просто кошмар…

Но тут я услышала приглушённый мамин голос из-за двери:

— Асенька? Ты не спишь?

Я отодвинула засов и уже шагнула было в коридор, когда меня остановили тёплые родные руки.

Мама.

Она крепко обняла меня. Лицо у неё было бледное-бледное.

— Мышонок… — она погладила меня по голове. — Идём. Тебе надо вернуться в комнату. Сейчас выходить нельзя.

— Мам… а что так… грохотало?

Мама на секунду закрыла глаза.

— Просто… папа кое-что уронил. Всё хорошо. Пойдём.

Она проводила меня до кровати. Надела мне на голову наушники.

— Хочешь музыку послушать? Сегодня можно.

У меня аж дыхание перехватило. Наушники включали только если папа приносил новые батарейки, а они были редкостью. Их берегли для фонариков и рации, которая давно молчала.

— Правда можно? — прошептала я.

Мама кивнула, нажимая на кнопку на маленьком плеере.

— Да. Можешь слушать всю ночь. Всё хорошо. Только обещай мне не выходить из спальни пока мы тебя не позовём.

— Обещаю, мам.

Музыка была такая красивая и близкая, будто кто-то шептал историю мне прямо в ухо. Я лежала на кровати, укутанная одеялом почти до носа, и слушала, как поют голоса — далёкие и счастливые. Они плыли вокруг меня, как тёплая вода, и мне впервые за весь день стало уютно. Я улыбалась, когда мама, поцеловав меня в лоб, ушла.

Даже когда в доме снова что-то падало, скребло по полу, будто тянули что-то тяжёлое, скрипела лестница подвала, раздавались глухие удары о стену, я уже не пугалась. Музыка была как домик, в который страшным звукам входить было нельзя.

Живот вдруг заурчал так громко, что я поняла, что проголодалась. Выходить из спальни было нельзя, но я вдруг вспомнила про свой рюкзак. Внутри, на самом дне нашла остатки моего «запаса»: сморщенный, слипшийся изюм в маленькой баночке, сухари, твёрдые как камешки и коробка сухого печенья.

Мы так давно не играли в прятки, что я уже и забыла про эти сокровища, но сегодня они как раз пригодились. Я попыталась надкусить сухарик, но он был такой жёсткий, что я просто сосала его, размачивая слюной и заедая изюмом, который пришлось выковыривать из банки по одному, запивая водой из бутылки, которую тоже нашла в рюкзаке.

Там, за дверью спальни, вдруг заплакала мама. Я не люблю, когда она плачет. Тогда в груди всё сжимается и хочется выбежать в коридор, обнять её, погладить по голове и сказать: «Мамочка, всё хорошо… я же здесь…»

Я накрылась одеялом с головой, свернулась маленьким клубочком и прижала ладонями наушники к ушам так сильно, что уши заболели… но я не вышла, потому что обещала маме сидеть в спальне. Мама и так была расстроена, и я не хотела ещё больше её огорчать.

Я стала чуть покачиваться, как мама качает меня, когда мне страшно и слушала музыку, повторяя в голове:

Мама сказала — можно слушать музыку всю ночь… всё хорошо… выходить нельзя.

Глава 7

Ася, 8 лет

Я проснулась резко — за окном была глубокая ночь. Я слезла с кровати, ноги коснулись холодного пола. Подойдя к двери, я прислушалась — тихо. Я выглянула в окно. Луна освещала двор, и на земле виднелись следы тележки — две тёмные полосы, уходящие к воротам. Но саму тележку я не увидела. И людей тоже.

За дверью послышались тяжёлые шаги:

— Мышонок… — позвал папа. — Пойдём пить чай.

Я выскользнула из спальни прямо в папины объятия. Когда пришли на кухню, я удивилась: горели свечи, целых четыре. Огоньки качались от сквозняка, отбрасывая на стены длинные жёлтые тени.

— Мы… мы как призраки, — выдохнула я.

— Почему? — спросил папа, не поднимая глаз от чайника.

— Потому что у нас лица белые-белые… как у привидений.

Папа резко выдохнул, но ничего не сказал, просто поставил передо мной чашку и протянул мне ложку варенья, а я покосилась на дверь.

— А где мама? — спросила я тихо. — Она спит?

— Сейчас к ней пойдём. Ты только доешь.

Я доела очень быстро, торопясь к маме.

Мамины глаза были красные. Лицо её распухло, как будто она долго плакала. Под глазами — тёмные тени. Рядом с кроватью стоял таз — тот, который мама приносила мне, когда меня тошнило.

— Привет, мышонок… — прошептала она.

Мама попыталась улыбнуться, но улыбка у неё получилась совсем невесёлая. Я осторожно забралась к ней на кровать и обняла за шею, стараясь не причинить боли, если вдруг она заболела.

Мама погладила меня по щеке. Её ладонь была тёплая, но дрожала — чуть-чуть, как листик на ветру. Я положила голову ей на плечо. Она медленно-медленно провела пальцами по моим волосам, так, как делала всегда, когда мне снилось что-то страшное.

— Мам… — я приподнялась, заглянув ей в глаза. — А где гости?

— Гости…? — мама моргнула.

— Ну… женщина. И ребёночек в животе. Он уже родился?

Вместо ответа мама вдруг резко отвернулась — так быстро, что я даже не успела понять, что происходит. Её тело дёрнулось, и в следующий миг её вырвало. Папа едва успел подставить таз, который стоял рядом на полу.

Я стала гладить её по спине — так же, как она гладила меня, когда мне было плохо.

— Всё хорошо, мама… всё хорошо… мы с папой здесь…

Её спина дрожала под моими ладонями, дышала она тяжело-тяжело.

Папа сидел рядом, придерживал её за плечи, шептал что-то успокаивающее. У меня внутри стало тесно и горячо, я не знала, что происходит, но хотела, чтобы мама перестала дрожать и плакать. Папа взял мокрое полотенце с тумбочки и стал протирать мамино лицо.