Её Меченые

Глава 8

Ася, 9 лет

Я проснулась в комнате родителей, потянулась, села на кровати и огляделась. Мамы и папы рядом не было. Я прислушалась.

Тишина.

Не слышно было ни папиных шагов по коридору, ни привычного звяканья инструментов, ни скрипа пола.

И тут я вспомнила.

Сегодня же мой день рождения!

У меня внутри будто зажёгся маленький тёплый огонёк. Даже если вчера было страшно и странно… сегодня всё должно быть хорошо.

Я осторожно спустилась с кровати — холодный пол неприятно кольнул ступни. На цыпочках я прошмыгнула к двери и выглянула в коридор.

Пусто.

И вдруг я услышала знакомое звяканье — ложка стукнулась о край миски. Значит, на кухне кто-то был.

Я пошла на звук.

Мама стояла у стола, спина её была напряжённой, волосы собраны кое-как, несколько прядей выбились на лоб. На столе лежало всё для кекса: миска, ложка, форма, пакет с мукой, баночка сахара и маленькая жестяная коробочка с сушёными фруктами — теми, которые мы добавляли в кексы только «по праздникам».

— Мам? — тихо позвала я.

Голос у меня был хриплый после сна.

Мама обернулась и улыбнулась.

— Доброе утро, мышонок.

— Сегодня… мой день рождения!

Она подошла и поцеловала меня в макушку как всегда, вот только пахла она не чаем и не вареньем, а чем-то сухим и горьким — как её лекарства.

— Девять лет, — прошептала мама. — Наша девочка растёт…

Я улыбнулась во весь рот и тут же оглянулась на дверь.

— А папа где?

— Папа ушёл на охоту. Но он скоро вернётся.

Мне стало обидно. Не настолько, чтобы заплакать, но внутри что-то сжалось.

— Но сегодня же мой день рождения… — прошептала я.

Мама снова поцеловала меня — теперь уже в висок — и погладила по щеке. Пальцы у неё были тёплые, но чуть дрожали.

— Он вышел ещё затемно. Хотел вернуться до того как ты проснёшься… — она замолчала, подбирая слова. — Сделать тебе сюрприз.

— Сюрприз?

— Да. Подарок. Он скоро вернётся.

Ждать я умела.

Мама отправила меня умываться и переодеваться, а потом я села за стол и стала есть кашу с персиками из банки. Они были мягкие, сочные и сладкие — очень вкусные. Когда я протянула ей кусочек, чтобы она попробовала, мама отвернулась.

Она достала кружку из шкафа и поставила её на стол. Потом вдруг убрала обратно, закрыла дверцу, постояла, снова открыла шкаф, достала ту же кружку и поставила её на то же самое место.

Она будто не замечала ни того, что делала, ни того, что я за ней наблюдала.

Она взяла вторую кружку — папину, большую, с трещинкой на ручке, подержала её в руках, словно вспоминала, зачем она нужна, поставила на стол, потом передвинула чуть левее. Потом ещё.

Я смотрела на маму и не понимала что происходит.

— Мам… ты будешь кашу?

— Конечно, — ответила она поспешно. Потом добавила уже тише: — Точнее… нет. Я не голодная, мышонок.

Я старалась есть аккуратно, как учила мама — не торопиться, не чавкать. Но внутри всё время было тревожно. Иногда мама смотрела на меня, но стоило мне поймать её взгляд, как она резко отворачивалась.

Мне вдруг очень захотелось, чтобы она снова улыбнулась.

Не просто «не мешать» — это я и так умела. А чтобы у неё внутри тоже зажёгся маленький тёплый огонёк, как у меня сегодня утром.

Я вспомнила вчерашний рисунок — дом, дерево, малыш. Вчера он казался мне хорошим. Сегодня — уже нет.

Я доела кашу, аккуратно вытерла рот салфеткой.

— Мам… я пойду порисую, ладно?

— Конечно, — сказала она и улыбнулась. На этот раз её улыбка была чуть живее.

В своей комнате я долго думала, что нарисовать. Потом решила: нарисую нас втроём. Без гостей: дом наш с «кусачим» забором, дерево, маму с длинными волосами, как у принцесс из книжек, папу — большим, как медведь, и себя — между ними. Мы держимся за руки.

И Тёпу нарисовала у моих ног. Он получился смешной, но я решила не переделывать.

Когда я принесла маме рисунок, она сидела за столом на кухне и смотрела в одну точку.

— Мам, смотри…

Она взяла лист, посмотрела… и быстро заморгала.

— Ой, мышонок… — сказала она. — Как красиво.

Я прижалась к её боку и решила: я больше не буду спрашивать про гостей, про малыша и про друзей.

Если друга не будет — значит, и не надо.

Зато есть мама.

И папа.

И Тёпа.

Я едва успела об этом подумать, как со двора донёсся знакомый звук — протяжный, тяжёлый скрежет металлических ворот.

— Папа пришёл… — взвизгнула я.

Моё сердце подпрыгнуло в груди, я сорвалась с места и побежала в прихожую. Мама шла следом.

Двор был залит холодным утренним светом. Папа шёл к дому тяжёлым, уверенным шагом. За плечом у него висел рюкзак, а в руках он держал длинный свёрток, перетянутый ремнём. Я сразу поняла — это не еда и не игрушка.

Мы с мамой вышли на крыльцо.

Папа поднял голову — и когда увидел меня, лицо у него вдруг изменилось. Оно словно оттаяло. Он улыбнулся широко и по-настоящему, положил свёрток на землю и раскинул руки.

— Мышонок!

Я бросилась к нему, не думая ни о чём. Он подхватил меня на руки легко, как будто я всё ещё была маленькой, и крепко прижал к себе.

— С днём рождения, мышонок. — сказал он куда-то мне в волосы.

— Мне девять! — закричала я. — Уже девять!

Он засмеялся и закружил меня так быстро, что небо и земля поменялись местами. От папы пахло дымом, холодом и ветром. Запахом мира за забором. А ещё он пах папой — самым лучшим запахом на свете.

Я визжала от восторга и смеялась. А потом он осторожно поставил меня на землю и погладил по голове.

— Большая совсем, — сказал папа.

Я оглянулась на маму. Она стояла у дома, держась рукой за косяк. Улыбка у неё была довольная. Люблю я, когда она такая.

— А это… — я кивнула на свёрток. — Это мне?

— Тебе…

Он наклонился ко мне.

— Пойдём, посмотрим, насколько ты за этот год подросла.

У меня внутри всё подпрыгнуло от радости. А вдруг именно сегодня мне уже можно будет пойти с папой на охоту.

Мама резко отошла от двери и, быстро подойдя к папе, положила ладонь ему на грудь.

— Уже? Ты уверен? — взволнованно спросила она.

Папа кивнул.

— Самое время.

Он обнял маму и бережно поцеловал её в висок, успокаивая. Он сказал ей что-то совсем тихо на ушко, так, что я не расслышала слов. Мама долго смотрела ему в лицо, будто искала в нём ответ на какой-то вопрос.

Потом вздохнув, она медленно кивнула.

— Только аккуратно, — сказала она уже вслух. — И недолго.

— Конечно, — ответил папа.

Он поднял свёрток с земли, и мы с ним пошли к сараю.

Мне туда одной заходить никогда не разрешали. Внутри пахло железом, пылью, маслом и старым деревом. Там всегда было темно и прохладно, даже летом.

Папа открыл дверь, зажёг фонарик. Узкий луч света выхватил из темноты стены, ящики, крючья, свёрнутые верёвки.

И тогда я увидела их.

Насечки на дверном косяке.

Они шли вверх — одна над другой. Рядом с некоторыми были аккуратно нацарапаны цифры. Я помнила их все. Каждый год папа приводил меня сюда, ставил к двери и делал новую отметку.

— Это… — я подошла ближе. — Мой рост.

Папа присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и приложил ладонь к одной из нижних зарубок.

— Вот такой ты была в шесть, — сказал он. — А здесь — в семь. А это — восемь.

Он поднял руку выше.

— А теперь… давай посмотрим.

Я встала спиной к двери, стараясь вытянуться как можно выше, но на мысочки не вставала — так было бы нечестно. Папа приложил ладонь к моей макушке и аккуратно провёл ножом по дереву, оставляя отметину.

— Готово.

Я обернулась и у меня перехватило дыхание.

Новая отметка была прямо на красной линии.

— Я… доросла? — переспросила я, не веря своим глазам.

— Да, мышонок, — кивнул папа. — Доросла.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

— А значит — пора.

— Пора… на охоту? — спросила я шёпотом.

Папа кивнул.

— Сегодня ты пойдёшь со мной. Я покажу тебе мир за забором.

У меня пересохло во рту. Сердце билось быстро-быстро.

— Если хочешь, — добавил он после паузы. — А если передумаешь — мы никуда не пойдём. Если тебе страшно — только скажи.

Мне было очень страшно.

Но другое чувство оказалось сильнее — мне ужасно хотелось пойти с папой.

Я выпрямилась.

— Я хочу, — сказала я. — Возьми меня с собой, пожалуйста.

Папа улыбнулся, но тут же посерьёзнел.

— Тогда слушай внимательно, — сказал он. — Это важно.

Папа начал доставать вещи из свёртка — одну за другой, поясняя и называя предметы: ремни, карабины, перчатки, верёвку.

— Сначала — выучим правила, — сказал папа и посмотрел на меня так строго, как никогда раньше.

Я села на корточки перед свёртком и замерла, готовая к уроку.

— Это нельзя трогать без разрешения. Это — нельзя ронять. Это — никогда не надевать без меня, — говорил он спокойно, а я повторяла, стараясь запомнить каждое слово.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Если я скажу «стой» — ты останавливаешься сразу. Даже если нога уже в воздухе. Даже если кажется, что вот-вот получится. Если скажу «не смотри» — ты не смотришь. Даже если очень хочется. И самое главное — если я скажу «тихо», ты молчишь.

— А если… — начала я.

— Никаких «если», — мягко, но твёрдо перебил папа. — Ты смотришь только на меня. И если захочется говорить — зажимаешь рот ладошкой. Поняла?

— Поняла, — ответила я серьёзно.

Он надел на меня перчатки. Они были чуть великоваты, но папа подтянул ремешки, проверил, чтобы не сползали. Потом обвязал ремни вокруг талии, через плечо, через грудь. Каждую застёжку он проверял дважды.

— Не жмёт? — спрашивал он.

— Нет.

— Хорошо.

Я чувствовала себя странно — будто стала частью чего-то большого и важного. Меня наконец-то приняли во взрослую игру.

Когда мы вышли во двор, мама стояла у крыльца.

Она обычно не выходила провожать папу. Он не любил долгих проводов.

— Нечего провожать. Чем тише ушёл, тем лучше, — повторял он.

Мама говорила, что это у него военная привычка.

Но сегодня она вышла нас провожать.

Она поправила воротник моей кофты, подтянула мои штанишки — они были мне ещё немного велики, — потом наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Слушайся папу, — сказала она. — И возвращайтесь побыстрее.

— Обязательно, — ответил папа.

Я посмотрела на маму, потом на папу, потом на забор. Он был высокий — сверху колючая проволока, на воротах — несколько металлических цепей и засовов, покрытых ржавыми пятнами.

Папа сначала подошёл к маленькой будке сбоку. Я никогда не видела её так близко и смотрела, не отрываясь. Он открыл дверцу, щёлкнул рычагом — что-то тихо загудело и сразу стихло.

Только потом папа подошёл к воротам. Он снял с крюка тяжёлую цепь и стал разматывать её — виток за витком. Потом он откинул засов, шагнул первым наружу и обернулся.

— Готова?

Я кивнула и шагнула за забор.

Глава 9

Ася, 9 лет

Земля за домом была неровной, покрытой тёмными пятнами, будто кто-то её долго жёг. Я не знала, где можно ступать, поэтому старалась обойти или перепрыгнуть эти места, но папа сказал, что я должна идти за ним след в след.

Прежде чем мы продолжили путь, он снял с плеча винтовку и проверил затвор — металл тихо щёлкнул. Винтовка была длинная, тяжёлая, с толстым тёмным стволом и потёртым прикладом. Сверху у неё была длинная чёрная трубка — папа смотрел в неё одним глазом и говорил, что так он видит далеко-далеко. Потом он аккуратно закинул ремень обратно на плечо.

— Держись рядом, — сказал он негромко.

Дальше мы шли быстро. Папа иногда останавливался, прислушивался, поднимал руку — и я замирала, даже если у меня чесалась нога или хотелось чихнуть. Воздух пах гарью, ржавым железом и ещё чем-то кислым — от этого хотелось задержать дыхание.

Когда впереди показались первые дома, я сначала обрадовалась: ведь там должны были быть люди.

Папа объяснил, что это называется город. Раньше здесь действительно жили, но потом стало опасно, и все разъехались, а дома остались. Некоторые наклонились, другие осели, а у третьих верхние этажи обвалились и торчали наружу, как сломанные зубы.

Мы вышли к стенам города. Я подумала, что мы пойдём к воротам, но папа свернул в сторону — туда, где раньше, как он сказал, была парковка. Машин там почти не осталось: только бетонные столбы и обломки перекрытий.

Мы долго поднимались по лестнице. Ступени были скользкие, покрытые мхом и слизью, а местами — обвалившиеся, с огромными дырами, уходящими в темноту. Я держалась за стену и старалась не смотреть вниз.

Наверху от бетонной колонны к соседнему зданию были натянуты металлические тросы. Толстые, тугие — они тянулись дальше, от дома к дому, уходя вглубь города.

Я подошла к проёму и глянула вниз.

Между домами тянулись провалы и тёмные ямы, куда не попадал свет. Валялись перевёрнутые машины, а дальше, насколько хватало взгляда, тянулась стена — через неё мы и собирались перебраться.

Папа дёрнул трос, потом зачем-то повис на нём, раскачиваясь. Металл тихо заскрипел. Только после этого он обернулся ко мне.

— Давай, — прошептал он.

Он надел на меня страховочный ремень, пристегнул карабин и объяснил, как это работает: нога — на нижний трос, обе руки — за верхний. Хорошо, что папа заранее надел на меня толстые перчатки, потому что трос колол ладони даже через них.

Я сделала шаг.

Меня сразу качнуло в сторону. Тросы дрогнули, и я замерла, вцепившись в них изо всех сил.

— Не спеши, — тихо сказал папа. — Сначала нога. Потом рука.

Он шёл следом за мной, двигая ремни по тросу вперёд — медленно, без рывков. Я старалась делать всё, как говорил папа. У меня начало получаться, и я уже подумала, что это не так уж и сложно.

А потом внизу что-то грохнуло.

Я наклонилась посмотреть — и в этот момент моя нога соскользнула. А уже в следующее мгновение обе мои ноги болтались в воздухе.

Подо мной была пустота.

Ремень рванул на груди, и дыхание перехватило. Сердце заколотилось где-то в горле, а в голове зашумело — точно так же, как дома, когда я подолгу свешивалась с дивана вниз головой и считала веточки на обшивке. Мама всегда говорила, что это потому, что кровь приливает к голове, и нужно срочно выпрямиться…

Папа что-то говорил, но из-за шума в ушах я никак не могла понять, что нужно делать.

Я только дёргала ногами — судорожно, вслепую, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Трос больно резал пальцы в перчатках, тело тянуло вниз, ремни врезались в плечи.

Папа дёрнул меня к себе наверх так резко, что ткань затрещала, и я повисла на нём, как обезьянка на дереве из книжки про джунгли. Я уткнулась лицом в его куртку и тяжело дышала, стараясь не разреветься.

— Всё хорошо, мышонок, — прошептал он. — Ты молодец.

Он стоял ровно, держась руками за трос, пока я не успокоилась.

— Так… теперь аккуратно ставь одну ногу на трос. Хорошо. Теперь вторую. И не смотри вниз.

Я делала всё, как он говорил, и больше не наклонялась — даже когда слышала шум или грохот, — пока мы наконец не оказались на другой стороне стены, на последнем этаже полуразрушенного дома.

Мы перебирались от здания к зданию — то по натянутым тросам, то по металлическим лестницам, которые скрипели и шатались под ногами. Карабкаться было тяжело: повсюду торчали обломки бетона, вывороченные столбы, ржавые металлические палки.

Улицы были пустыми и серыми. Кое-где прямо из трещин в дороге росли деревья и трава. Я никогда не видела, чтобы деревья росли вот так. Одно было почти вырвано из земли — корни торчали наружу, заваленные камнями из обвалившейся стены позади, — но листья у него всё равно были зелёные. Я запомнила это дерево и потом несколько раз оглядывалась на него, пока мы не ушли дальше.

Животных я не видела: ни кошек, ни собак, ни даже крыс, которые, по словам папы, здесь жили. На дороге попадались тёмные пятна и какие-то следы, будто что-то волокли. Я хотела спросить, откуда это, но папа шёл быстро и смотрел только вперёд, и я решила не мешать.

Потом мы вышли на крышу одного из зданий.

И тогда я услышала это.

Голос.

Громкий и гулкий.

Папа остановился, лёг на крышу и подполз к краю, где торчал кусок плиты. Я подползла к нему и вытянула шею.

Внизу стояла машина.

Она была больше всех тех, что я видела в городе, длинная, с высоким кузовом. Краска на бортах облезла, местами проступал рыжий металл. На боку была нарисована белая полоса, но она почти стёрлась.

Вокруг машины стояли люди. Все были одеты по-разному, но одежда у них была тех же цветов, что и папина: куртки без рукавов, жилеты со множеством кармашков, штаны с нашитыми заплатками. Некоторые были в касках, другие — просто с повязками на голове. Но у всех были высокие сапоги, зашнурованные почти до колена.

И оружие.

Не такое, как у папы. У одного — короткое, толстое и широкое. У другого — чёрное, блестящее, с коробкой сверху и ремнём через плечо. У третьего — что-то огромное и страшное, с длинным металлическим носом и толстой трубой под ним.

И только четвёртый мужчина вместо оружия держал у рта странную штуку. Она была круглой и широкой, как огромная жестяная кружка. Когда он говорил в неё, его голос становился очень громким. Когда убирал — снова обычным.

Мне стало интересно, как он так делает. Я приподнялась на руках, чтобы рассмотреть получше и уже было раскрыла рот, чтобы задавать папе вопрос, когда он резко рванул меня вниз.

Я упала, больно ударилась локтём, но не успела заплакать — папа уже прижимал меня к земле, зажав рот ладонью.

— Тихо, — прошептал он прямо мне в ухо. — Нельзя, чтобы они нас увидели или услышали.

Я закивала.

Папины руки пахли пылью и железом.

Он отпустил меня только когда убедился, что я буду молчать. Потом положил перед собой винтовку и осторожно выглянул из-за обломка бетонной плиты.

Мужчина, которого я про себя сразу назвала Крикуном, продолжал говорить в свою странную штуку.

— Слышите меня?! — раздался его громкий голос. — Мы из безопасного сектора! У нас в городе есть еда, вода, и крыша над головой! Работаете — получаете пайки и защиту!

Он делал паузы, переговариваясь с другими мужчинами.

— Для меченых — особые условия! — кричал он всё громче. — Медицинская помощь! Стабилизаторы! Шанс прожить дольше!

Один из мужчин, стоящих рядом, что-то сказал, и они все вместе засмеялись, а затем Крикун продолжил:

— Сегодня ваш счастливый день! Наш город принимает новых жителей! Хватит бродяжничать по руинам! Хватит прятаться, как крысы! Выходите!

Я посмотрела на папу.

Мне вдруг показалось, что это здорово. Город, где есть еда, вода и крыша. У нас правда это тоже всё было, но папе для этого приходилось ходить на охоту почти каждый день. Но главное там были люди. А может и дети. Наверняка там веселее, ведь там можно завести друзей.

Но папа не улыбался.

Он смотрел в длинную трубку, прикрученную к винтовке, и его лицо было неподвижным.

Крикун продолжал надрываться:

— Каждый может доказать, что он полезен! И получить шанс на нормальную жизнь!

Он повторял одно и то же много раз, и вскоре мне стало скучно. Я выковыряла перед собой небольшой камешек из крыши, поиграла с ним, посчитала трещины в бетоне и поняла, что хочу пить. А ещё — в туалет.

Но больше всего мне хотелось понять, как работает эта громкая штука, в которую он кричит.

Я тихо подползла поближе к краю крыши, стараясь не шуметь. Папа схватил меня за ногу, и я застыла, обернувшись. Он подумал секунду и кивнул.

Я осторожненько выглянула на улицу, стараясь разглядеть Крикуна и устройство у его рта.

И в этот момент с другой стороны улицы кто-то выбежал и бросился к мужчинам у машины.

Я смотрела на того, кто бежал, раскрыв рот. Он был даже больше папы — с широкими плечами, длинными руками и ногами. Он нёсся так быстро, будто совсем не касался земли.

Я успела подумать только одно: наверное, он очень хочет попасть в их город.

— Меченый! — заорал Крикун, и его голос впервые дрогнул. — Бешеный!

Один из мужчин рядом с ним вскинул оружие.

Грохнуло.

Голова бегущего резко дёрнулась назад, что-то тёмное брызнуло на землю. Его тело сделало ещё два шага и рухнуло лицом вперёд.

Папа рванул меня назад, закрыл ладонью глаза и прижал мою голову к себе.

— Не смотри, — сказал он глухо.

Я уткнулась лицом в его плечо и слушала, как внизу кто-то истошно кричал.

Глава 10

Ася, 9 лет

Я лежала на животе, прижавшись к папиному плечу, и чувствовала, как ровно стучит его сердце.

Бум… бум… бум…

Это успокаивало.

И если бы не крики людей внизу и не звук мотора, я бы даже подумала, что ничего не случилось. Мне хотелось приподняться и посмотреть, где теперь тот мужчина. Но я не могла даже шевельнуться — так сильно папа прижимал меня к себе.

А я очень хотела спросить: почему тот мужчина бежал?

И ещё: а он правда «бешеный»?

И самое страшное: а он что, умер?

Я сглотнула. Слюна была густой и хотелось пить.

Чтобы отвлечься, я стала повторять про себя считалку:

«Раз, два, три — не смотри.

Четыре, пять, шесть — там кто-то есть».

Не знаю почему, но вдруг захотелось спать. Папина хватка мешала устроиться поудобнее, и я тихо замычала. Он немного ослабил руки. Я повернула голову, нашла удобное положение и зевнула. Глаза сами собой закрылись, меня стало клонить в сон.

Не знаю сколько прошло времени, но проснулась я оттого, что папа осторожно тряс меня за плечо:

— Мышонок, — звал он тихо. — Ася, вставай. Пора идти.

Я моргнула. Свет резанул по глазам, и я зажмурилась, невольно оглянувшись в сторону улицы.

— Они уехали, — ответил папа на мой невысказанный вопрос. — Мы можем идти.

Я кивнула и начала подниматься. Тело не слушалось — всё затекло. Папа поставил меня на ноги, подождал, пока я смогу стоять сама, и пошёл к провалу лестницы. Я — за ним, след в след.

В этот раз я старалась не смотреть по сторонам. Хотелось только одного — поскорее оказаться дома, обнять маму и Тёпу, попить чай с вареньем и, усевшись на подоконнике в моей спальне, смотреть в окно.