Её Меченые
Мы спустились с крыши. Было тихо, слышно было только, как хрустел гравий под подошвами и как скрипело железо, когда папа касался перил или открывал дверь.
Мы перешли через дорогу — там, где совсем недавно стояла машина и Крикун зазывал новых жителей к себе в город. Сейчас тут никого не было. Остался только запах горелого. В воздухе медленно кружились чёрные хлопья, похожие на снежинки. Я поймала одну, но она так и не растаяла, просто прилипла к перчатке.
И тогда я… не выдержала.
Я повернула голову всего на секунду — быстро, посмотрев туда, где упал «бешеный». Его там не было. И вообще — ничего не было. Только выжженное чёрное пятно.
Я замерла, не в силах поверить своим глазам.
Слова уже были на языке, готовые сорваться:
— Пап… а он…
И тут папа оглянулся. Увидев, что я застыла на месте, он подошёл ко мне, повернул мою голову в сторону и сказал:
— Не смотри.
Потом он подтолкнул меня в спину:
— Пойдём.
И я проглотила свой вопрос, потому что мне вдруг расхотелось знать, что с случилось с тем мужчиной.
Мы свернули в тень между зданиями, и папа остановился у железной двери без ручки. Она была перекошена и держалась на одной петле.
— Сюда, — сказал он тихо.
Внутри вдоль стен и посередине тянулись металлические полки аж до самого потолка. На некоторых лежали какие-то вещи, но большинство были пустыми. Пол был завален обломками мебели, какими-то железками и всяким хламом. Под ногами хрустело стекло. Повсюду были разбросаны пластиковые пакеты и рваные картонные коробки.
Запах был странный: пахло, как у нас в амбаре, — пылью и машиной, а ещё кислым и тухлым, как из мусорки.
— Что это? — спросила я, стараясь не отставать.
— Склад, — ответил папа, не оборачиваясь. Потом добавил: — Был когда-то.
Мы шли между полками, которые папа называл «стеллажами». Он объяснял на ходу, что раньше в городе были магазины и склады. Сначала разграбили магазины, потом — склады. Военные, такие как он, пытались сделать так, чтобы люди не дрались и не грабили, но их было слишком мало, и тогда все хорошие люди ушли далеко на север.
— А почему мы не ушли? — спросила я, спотыкаясь о мусор.
Папа помолчал.
— Так надо было, — ответил он наконец.
Я старалась идти точно за ним, но всё равно пару раз наступала на что-то мягкое и склизкое, и тогда ужасный запах заставлял меня морщиться, но я старалась не издавать ни звука.
В соседнем помещении стеллажей не было. На стене висело выцветшее объявление со стрелками, указывающими направо и налево. Я успела только прочитать слова «временное размещение» и «медпункт».
В углу кучами, почти до потолка, были навалены ржавые кровати без матрасов.
— Тут раньше жили люди? — спросила я.
— Недолго. — Папа кивнул.
В глубине были двери и обычные комнаты. Мы заходили в каждую и осматривали её. Иногда папа находил нужную ему вещь и клал её в рюкзак, потом открывал сложенный лист и ставил крестик.
— Папа, а что мы ищем?
— Что-нибудь ценное. Из того, что ещё осталось, — ответил он. — Почти всё вынесли или сломали. Но иногда попадаются лекарства, инструменты, батарейки…
Он закрыл шкаф и вздохнул.
Я немного устала и решила сесть на один из пустых ящиков, стоявших рядом с дверью, и просто подождать, пока папа закончит осматривать комнату, как вдруг заметила: под ногами, за грудой хлама, что-то блеснуло.
Я наклонилась и подняла холодный металлический предмет.
— Пап… — позвала я шёпотом.
Он обернулся.
— Что?
Я протянула ему находку.
— Смотри. А это… ценное?
Папа подошёл, присел рядом на корточки, взял предмет, повертел в руках, и на секунду его губы дёрнулись в улыбке.
— Это нож, мышонок, — сказал он.
Нож? Я видела ножи, и этот был совсем не похож на нож.
— Он сломан?
— Нет. Это складной нож.
Папа надавил на металлический угол, и изнутри с щелчком выскочило лезвие, распрямившись. Потом он снова нажал — и оно скрылось.
— Хороший, — сказал он. — Надёжный. Совсем не ржавый.
— Значит, это полезная находка! — обрадовалась я. — В хозяйстве пригодится!
Он кивнул и улыбнулся.
— Пригодится.
Папа сложил лезвие и протянул нож мне. Я осторожно взяла его обеими руками и прижала находку к груди. Это была настоящая взрослая вещь. И я нашла её сама.
— А можно… я его себе оставлю? — спросила я, затаив дыхание.
Он пристально посмотрел на меня, потом кивнул.
У меня внутри всё вспыхнуло — горячо и радостно.
Настоящий подарок.
Папа вдруг поднял руку.
— Но… — я затаила дыхание. Обычно «но» не означало ничего хорошего: «но сначала надо…», «но ты ещё маленькая…», «но это не для тебя…» и всё такое.
— Но… это не игрушка, — сказал он.
Я быстро закивала головой сверху вниз, соглашаясь.
— И открывать его нельзя, пока я тебя не научу.
Я тут же замотала головой из стороны в сторону — так сильно, что она даже закружилась.
— Обещаешь? — спросил папа.
— Да!
Папа чуть улыбнулся.
— Хорошо. Пусть это будет твой подарок на день рождения, мышонок.
Я не выдержала и бросилась ему на шею, обхватила крепко-крепко и уткнулась носом в куртку.
И даже если потом папа меня немного поругал, и мне пришлось пообещать, что я никогда-никогда не буду поднимать с земли незнакомые предметы, настроение у меня всё равно осталось приподнятым.
Папа нашёл рабочие перчатки и моток верёвки, а потом сказал, что пора возвращаться домой, и мы пошли обратно тем же путём, но почему-то дорога назад была легче и быстрее.
Когда мы вернулись, мама ждала нас на крыльце, закутавшись в кофту, и как только папа снял с меня ремни и перчатки, сразу обняла меня.
— Ну как? — спросила она тихо.
— Я была в городе! — выпалила я, забыв про усталость. — И видела дома! И тросы! И папа меня учил! И я нашла подарок!
Я достала свою находку из папиного рюкзака и гордо протянула ей.
— Смотри! Это… нож. Он смешной, правда? Совсем на нож не похож. Но это потому что он сла… он скал…
Я забыла слово и повернулась к папе.
— Складной, — подсказал он.
Мама взяла мою находку в руки и улыбнулась.
— Какой… серьёзный подарок, — сказала она мягко. — И очень полезный.
Она погладила меня по голове и поцеловала в макушку.
— Ты сегодня была очень смелой, — сказала она. — И я горжусь тобой.
Вечером мы задували свечку на деньрожденьевском кексе.
Огонёк дрожал, и я загадала желание.
Не про друга и даже не про малыша.
Я загадала, чтобы так было всегда: мама, папа и я.
Когда я ложилась спать, внутри было странное чувство, что я сегодня стала совсем взрослой.
Я закрыла глаза и подумала, что это был лучший день рождения в моей жизни…
Глава 11
Ася, 14 лет
Утро было холодным, даже несмотря на яркое солнце, слепившее глаза. Такая погода мне нравилась — в холоде легче думать.
Я стояла во дворе напротив отца: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты. Земля под подошвами была утоптанной — здесь мы тренировались чаще всего. Слева — сарай, справа — забор, за которым начинался враждебный мир. Мы выходили туда почти каждый день с тех пор, как мне исполнилось девять.
На поясе у меня висел нож: тяжёлый, хорошо сбалансированный, с потёртой тёмной рукоятью и широким клинком из матовой стали. Нож для охоты, разделки, защиты. Отец подарил его мне два года назад и сказал, что такие носят те, кто привык отвечать за себя.
А в рюкзаке до сих пор лежал тот самый «подарок», который я когда-то нашла на складе в нашу первую совместную вылазку в город. Тогда он казался мне страшно взрослым. Теперь я знала разницу между обычным складным ножом и оружием, от которого зависит жизнь.
В руках у меня была деревянная палка, изрезанная зазубринами старых ударов. Ладони давно огрубели — плотные, шершавые, почти бесчувственные, — но кожа на запястьях всё равно горела от свежих синяков.
С двенадцати лет меня тренировал отец. Получалось у меня… неважно. Прятаться я умела куда лучше. А рукопашный бой всё ещё давался тяжело. Зато теперь я хотя бы не замирала в ступоре, как раньше.
— Не смотри на мои руки, — в который раз повторил отец. — Следи за корпусом.
Он не договорил и рванул вперёд — резко, без предупреждения. Я сместилась вбок, попыталась отбить удар и опоздала. Палка соскользнула. Кисть вспыхнула болью, но я лишь сильнее стиснула зубы.
— Ранена, — спокойно сказал отец. — Быстрее реагируй. Меньше думай.
Я кивнула. Мы сошлись снова.
Отец двигался медленно, лениво — так, будто ему было скучно. Но я давно знала: это обман. Он всегда делал вид, что не торопился, даже будто поддавался, а потом — короткий рывок, и ты уже лежишь на земле, не успев понять как там очутилась.
В этот раз я решила напасть первой, ударив снизу вверх. Отец легко отбил мой выпад, перехватил запястье и дёрнул на себя. Колени ударились о землю и в следующую секунду деревянный нож упёрся мне под подбородок.
— Мертва, — сказал отец.
Я выдохнула и закрыла глаза.
— Вставай.
Я поднялась. Колени ныли, но это было неважно. Боль была просто сигналом: телу нужна помощь. Я умела терпеть молча и долго.
Помню как однажды я сорвалась в городе, провалившись между плитами и неудачно приземлившись на обломки стены. Когда встала, поняла: на ногу наступать нельзя. Подошву прошил насквозь металлический штырь.
Я не плакала. Кое-как доковыляла до ближайшего дома и спряталась за полуобвалившейся стеной. Так там и стояла, прижавшись щекой к холодному камню, балансируя на одной ноге, прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Время от времени до меня доносился шорох. А потом раздались шаги и бормотание. Кто-то чужой подошёл слишком близко. Я зажала рот ладонью и ждала, пока они уйдут.
Отец нашёл меня под утро. Он был злой и бледный. Он не кричал — просто поднял меня, закинул на спину и понёс домой.
Мама заплакала, когда мы вернулись к обеду второго дня — пришлось идти в обход. Она вынула штырь, зашила ногу. А вечером отец молча положил передо мной нож и сказал, что больше я не должна оставаться без защиты. Когда я выздоровела, он начал тренировать меня.
Я тряхнула головой, прогоняя воспоминание.
— Ещё раз, — сказала я.
Отец смерил меня взглядом.
— Хорошо.
На этот раз я не отступила. Позволила ему подойти вплотную. В последний момент я ушла в сторону и почти успела выскользнуть, но он всё-таки схватил меня за локоть и деревянный нож упёрся мне в рёбра.
— Уже лучше, — сказал отец. — Но всё ещё недостаточно быстро.
— Знаю, — выдохнула я. — Ещё раз?
— На сегодня хватит.
Он отступил назад и опустил нож.
Я убрала свой в рюкзак. Пальцы всё ещё дрожали от напряжения как всегда после тренировки.
— В город идём? — спросила я.
Отец покачал головой.
— Начало месяца. Машина должна прийти со дня на день. Не хочу попадаться им на глаза.
Я знала: он не боится ни машины, ни тех, кто сидит внутри. Он просто не хотел, чтобы я видела, что они делают.
Обычно Крикун орал в громкоговоритель, зазывая жителей в город, обещая еду, воду, и помощь. Но иногда они приходили молча, как хищники: устраивали засады, вылавливали тех, кто ещё прятался в руинах, и волокли к машине.
Что было потом… я не знала. Отец никогда не вмешивался. Он учил меня главному: нельзя выдать, что мы вообще существуем. Поэтому говорил всегда одно:
— Не смотри.
И мы уходили.
Однажды я сказала папе, что заметила странную вещь: машина появлялась в городе почти всегда в начале месяца. Наверное, впервые он посмотрел на меня не как на ребёнка, а почти как на… равную.
Я не стала говорить, что заметила это не случайно. Просто с некоторых пор у меня внутри появился свой собственный календарь. Мама объяснила, что в определённые дни месяца моё тело начинает жить по другим правилам — готовясь стать «женским», как у неё.
— Проверим силки в лесу? — предложила я.
Отец кивнул, и мы пошли собираться.
Папа всегда был молчуном, но чем старше я становилась — тем меньше он говорил. А мама болела всё чаще. После приступов кашля она подолгу сидела в кровати, пока я читала ей вслух — как она когда-то читала мне. Я гладила её холодные пальцы и старалась рассмешить, радуясь каждой скупой улыбке на синеватых губах.
Я не хотела подслушивать, но однажды ночью не могла уснуть. Дом был тёмный и тихий, а из спальни родителей доносился мамин взволнованный голос. Она говорила про север, настаивала, что нам с папой нужно уходить вдвоём, потому что она не выдержит долгой дороги.
Отец злился. Он не кричал, но голос у него был низким и хриплым. Мама заплакала. И я тоже — тихо, за стеной, так, чтобы они не услышали.
С той ночи я перестала дёргать отца вопросами. Мы просто молча делали свою работу.
Вот и сейчас мы собрались и вышли за забор.
Когда-то мне казалось, что за воротами начинается другой мир — почти сказочный, чуть опасный, но притягательный. В приключенческих книгах герои уходят из дома и возвращаются с добычей или новыми друзьями. Как Джим из «Острова сокровищ», про которого мама читала мне раньше каждый вечер.
Но теперь я была взрослой и знала: никаких приключений и удивительных миров нет. Есть только мир, где ты либо живёшь, либо нет.
Иногда это зависит от того, как быстро ты бегаешь, как метко стреляешь и насколько хорошо умеешь прятаться. А иногда — просто так складывается. И вот ты уже лежишь лицом в грязи. А потом тебя сжигают, оставляя только тёмное, горелое пятно.
Я шла за отцом след в след, как он учил, и старалась не наступать на такие пятна — не потому что они пугали, а потому что теперь я знала: когда-то это был человек.
Отец вдруг остановился и поднял руку.
Я сразу замерла.
Сначала я услышала звук — низкое, протяжное звериное рычание.
— Не похоже на человека, — сказала я шёпотом, подходя ближе.
Отец оглянулся на меня и коротко кивнул.
— Раненый зверь может быть опаснее человека.
Звук повторился. А потом раздался женский крик — короткий, захлёбывающийся… он резко оборвался.
Отец указал рукой на пригорок.
— Наверх.
Мы никогда не шли на звук прямо. Всегда заходили сбоку.
Мы начали подниматься на холм. Трава была пожухлая и сухая, а камни — мокрые от росы и холодные от изморози.
Стоило подползти к краю обрыва, как густой сладковатый запах крови ударил в нос.
Я осторожно приподнялась и посмотрела вниз.
Перевёрнутая тележка, разорванные мешки, разбросанные вещи — всё было залито потемневшей кровью. Тела лежали, как сломанные куклы — с вывернутыми под неправильными углами конечностями.
Посреди поляны метался огромный силуэт. Он терзал то, что ещё недавно было человеком. Женщиной.
Горло сжалось. Желудок неприятно дёрнулся. Я отвернулась, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Отец бы не ругал меня даже если бы меня вырвало. Это нормально, что тело так реагирует. Это не слабость.
Вот только вести себя нужно было тихо, поэтому я дышала медленно, пытаясь унять тошноту, и тогда только заметила: отец распластавшись на животе, упёр винтовку в землю и взял монстра на прицел.
Я смотрела на папу и не понимала, что происходит. Я думала, он скажет уходить. Здесь уже некому было помочь.
Я прислушалась. В следующий миг до меня донеслось жалобное поскуливание — приглушённое, полное животного страха.
Я медленно повернула голову и посмотрела вниз.
Среди кустов и остатков палатки один из спальников едва заметно шевельнулся. Слабый звук повторился.
Огромный силуэт дёрнулся, резко развернулся и шагнул к кустам.
Я вдруг ясно поняла, что будет дальше. Он дойдёт туда — и разорвёт того, кто ещё оставался жив.
— Пап… — выдохнула я.
Отец выстрелил ещё до того, как я успела договорить.
Пуля попала в монстра, но он не упал, только разозлился, зарычал и ускорился.
Я считала выстрелы.
На втором его голова дёрнулась в сторону. На третьем тело пошатнулось. На четвёртом он сделал последний шаг к кустам — и рухнул на землю.
— Дерьмо… — выдохнул отец.
Он так и не опустил винтовку. Я не знала, чего он ждал, но вскоре раздался пятый выстрел — тело дёрнулось, потом ещё раз и затихло.
— Жди здесь, — сказал отец, быстро собравшись.
— Я… — начала я.
Но он уже спускался вниз по склону.
Не раздумывая, я пошла следом, стараясь смотреть под ноги — на скользкие камни, на сухую траву, на что угодно, только не на остатки лагеря.
Чем ближе я подходила, тем сильнее першило в горле.
В голове звучало напутствие отца: «Не смотри. Дыши медленно. Через рот».
Когда я спустилась в лагерь, отец уже стоял рядом с телом.
— Он жив? — спросила я глухо, глядя только на отца и не опуская глаза ниже.
Папа покачал головой.
— Нет.
Я подошла к спальнику, откуда доносился тонкий, жалобный писк, и потянула за угол ткани.
Глава 12
Ася, 14 лет
Из-под спальника показалась… мордочка щенка, грязного и худого. Один его глаз заплыл, второй смотрел на нас широко и испуганно, не мигая. Он не рычал, не лаял, только скулил тихо-тихо, будто боялся, что даже за этот звук его могут убить.
Я оглянулась на отца. Он посмотрел сначала на меня, потом на щенка.
— Нет, — ответил он наконец на мой невысказанный вопрос.
Голос его был спокойный и равнодушный. Я сразу поняла, что спорить с ним абсолютно бесполезно. Когда он говорил таким холодным тоном, решение уже было принято и ни уговоры, ни аргументы, ни слёзы не помогут.
От резкого звука голоса отца, щенок дёрнулся, задрожав всем телом. Он снова тихо заскулил, ещё слабее чем раньше. Я с сочувствием посмотрела на него, присев на корточки, достала из рюкзака флягу с водой и протянув к малышу, аккуратно полила тонкой струйкой ему на мордочку. Щенок вздрогнул, потом фыркнул и, судорожно высунув язык, начал облизываться и жадно тянуться к воде.
— Мы его не возьмём. — спокойно добавил отец. Точно так же, как он говорил: «Стой», «Не трогай», «Туда нельзя».
— Знаю.— я кивнула, не оборачиваясь.
Я и правда знала. Я видела, какими становятся собаки когда вырастают.
Я посмотрела на щенка. Он не пытался встать, так и лежал на пузе. Лапы у него были слишком большие для такого худого тельца, на боку — слипшаяся шерсть, тёмная от крови.
— Он ранен, — сказала я, всё-таки оглянувшись на отца.
Глупо, конечно, как будто это имеет хоть какое-то значение. Как говорил обычно мой отец, он либо выживет, либо нет. Я и сама это понимала, но почему-то не могла не жалеть бедного малыша.
Отец кивнул и двинулся в нашу сторону. Мой взгляд упал на нож в его руке и я инстинктивно заслонила щенка собой прежде, чем успела подумать.
— Нет, — отец устало мотнул головой. — Не для него. Верёвки.
Я моргнула, оглянулась и только тогда увидела: задние лапы щенка были запутаны в бечёвке, тянувшейся от палатки. Он даже не мог подняться — не то что уползти.
Отец присел рядом, осмотрел то, что осталось от палатки и спального мешка, потом быстро потянулся, перерезал верёвку в нескольких местах и тут же отодвинулся назад, хотя малыш даже не думал рычать или скалиться.
Щенок дёрнул лапами, болезненно пискнул и замер.
Отец поднялся.
— Не задерживайся, — сказал он мне и пошёл к краю лагеря, туда, где стояла перевёрнутая тележка.
Я выпрямилась, резко вдохнула и пошла за ним.
Отец сунул мне в руки винтовку.
— Держи. Следи за лесом.
Сам он тем временем достал из тележки небольшую складную лопату и, отойдя на несколько шагов, срезал верхний слой дёрна, потом опустился на одно колено и продолжил копать — быстро, короткими, точными движениями, выкапывая общую могилу.
Я стояла рядом, как он велел, и следила, чтобы к нам не приблизились незамеченными ни звери, ни люди.
Одно то, что отец даже не стал перебирать вещи из тележки, искать там еду или инструменты, а сразу взялся за лопату и копал быстро, почти зло, говорило мне о многом.
Мы так никогда не делали. Если уж и выходили из укрытия, то для того, чтобы взять что-то нужное, иначе рисковать не стоило. Так учил меня отец, а теперь сам же нарушил свои собственные правила.
Но я не задавала вопросов, чувствуя, что это что-то личное. Не просто очередные трупы, которые мы находили в городе или у дороги. Может, он знал того меченого. Или…
Мой взгляд скользнул по земле и зацепился за маленькую вещь у колеса тележки. Детский носочек. Крошечный, серый, с выцветшей жёлтой полоской.
Я сглотнула, пытаясь подавить подступившую к горлу тошноту. Внутри болезненно заныло.
Значит, здесь был ребёнок. И тогда я вдруг поняла, почему мы хороним то, что осталось от этого лагеря.
Отец быстро собрал останки, замотав лицо курткой. Запах стоял такой, что дышать было тяжело.
А уж то, что осталось от тел…
Я смотрела куда угодно, только не вниз, считала собственные вдохи. Всё как учил папа. Он говорил, что иногда достаточно одного взгляда, чтобы больше никогда не заснуть спокойно. Поэтому я так и не опустила глаз. Мы работали молча, по очереди засыпая могилу.
Щенок лежал на земле неподалёку, поджав хвост и прижав уши, и смотрел, как мы закапывали то, что осталось от «его» людей. Он больше не скулил и не двигался, просто наблюдал за нами.
Когда мы закончили, отец воткнул лопату у края могилы, отмечая место. Потом одел куртку, взвалил рюкзак на спину, забрал у меня винтовку и закинул ремень на плечо. Он сплюнул на землю, словно хотел избавиться от тошнотворного привкуса во рту, и махнул рукой, направившись прочь от лагеря:
— Идём.
Щенок поднялся, медленно и осторожно, слегка припадая на заднюю лапу, сделал несколько шагов вслед за отцом.
— Нет, — повторил отец, обернувшись, и махнув ладонью, отгоняя малыша. — Уходи.
Щенок замер. Я ждала, что он зарычит, развернётся и убежит или, наоборот, бросится вперёд, отчаянно, безрассудно, но он просто сел на землю и ждал.
— Он пойдёт за нами, — сказала я тихо отцу.
— Пойдёт, — согласился папа. — Но он ранен. И мы быстро оторвёмся.
Он сказал это без сожалений. Я сжала ремень рюкзака на плече и отвернулась, не в силах смотреть на мучения животного.
Мы пошли домой. Сначала — медленно, взбираясь на холм, потом быстрее, спускаясь вниз, и дальше — по прямой. Я шла рядом с отцом и смотрела только вперёд, но один раз всё же не удержалась и оглянулась, когда за нашими спинами послышался жалобный скулёж. Маленький, раненый, но упорный — он всё так же ковылял за нами.
— Пап.
— Нет.
— Он не отстанет.
— Отстанет. Или погибнет.
Я сжала кулаки.
— Ты же видел… — начала я и замолчала, когда отец резко остановился и посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
Потому что он видел больше и знал чем может обернуться малейшая слабость. Я впервые хоронила то, что осталось после буйства бешеного, а моему отцу… думаю, приходилось делать это не раз. Мне вдруг вспомнилась одна ночь в доме пять лет назад — воспоминание, которое я запихнула поглубже и старалась не ворошить. Я ускорила шаг, идя с отцом в ногу, больше не споря, не задавая вопросов и не оглядываясь.
Когда мы вышли из леса, щенок уже давно отстал. За нашими спинами не было слышно ни звука. Последние сотни метров он плёлся за нами, спотыкался, падал, поднимался и снова пытался идти. Но уже минут десять как всё стихло.
Мы повернули к дому.
— Лишний рот, — сказал вдруг отец, не глядя на меня, хотя я и молчала. — Мы его не прокормим.
— Не такой уж он и большой и я могу делиться с ним едой…
— И он может быть опасен, — продолжил отец. — Вспомни следы в городе прошлой зимой. И ту одичавшую кошку, что разорвала человека, будто он был из тряпья.
Папа рассказывал, что раньше животные были меньше размером и многие держали собак и кошек дома в качестве питомцев. Люди гладили их, играли с ними, кормили, давали им имена и не боялись, что через пару лет у «милого щеночка» вырастут челюсти, способные перекусить кость, как сухую ветку.
Но теперь они вырастали огромными, а некоторые ещё и дичали, становясь опасными для окружающих. Как городские крысы.
Я видела последствия их нападений… мы с папой не раз находили на складах обглоданные скелеты. И хотя папа сомневался, что животные стали разумными и могли заманивать в ловушки людей, всё равно было ясно: они всё реже становились добычей и всё чаще охотились сами…
Я остановилась.
Отец обернулся.
— Ася?
— Он не выживет там один. — я говорила медленно, язык будто прилип к нёбу. — Может, было бы милосерднее убить его? — сказала я, ненавидя себя за эти слова, мой голос всё-таки сорвался.
— Возможно.
Отец долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на лес:
— Но не нам решать его судьбу. — он развернулся и пошёл к дому.