Её Меченые

Глава 13

Ася, 14 лет

Мы с отцом вышли на охоту затемно — на рассвете прохладнее, воздух чище, следы читаются лучше. Я шла след в след, как всегда, когда отец вдруг остановился и поднял руку. В следующую секунду он плавно вскинул винтовку.

Это означало одно — впереди опасность.

Я замерла, всматриваясь в серую полоску дороги.

— Не надо, — выдохнула я раньше, чем успела подумать.

Слева, у обочины, в кустах, сидел щенок.

Он подрос за те несколько дней, что мы его не видели. Всё ещё худой, но уже не такой жалкий, он держался уверенно. Даже папина винтовка его, казалось, не испугала.

В зубах у него болталась дохлая крыса.

Щенок спокойно вышел из кустов и аккуратно положил подношение на дорогу прямо перед нами. Затем он отступил назад, сел и стал ждать. Я заметила, что он больше не прихрамывал.

— Не смей ничего брать, — сказал отец, не оборачиваясь.

Я стиснула зубы, заставляя себя не смотреть на щенка. Папа махнул мне рукой, и мы прошли мимо. Щенок поднялся и пошёл следом, держась на расстоянии. Когда мы свернули, он остался сидеть у дороги, глядя нам вслед.

В обед он снова ждал нас на том же месте, как и на следующий день.

Каждый раз у него было что-то в зубах: дохлый грызун, птица, клочок ткани или ржавая железка. Всё, что находил в лесу, он складывал у дороги в общую кучу, садился, и ждал.

Той ночью я впервые выбралась из дома через потайной ход без ведома родителей. Лаз оказался слишком узким — я уже выросла. Пришлось потратить пару часов, расширяя его складным ножом: осторожно срезая влажную землю и осыпающиеся края, стараясь не шуметь.

Забравшись на дерево, я спустилась по верёвке по ту сторону забора.

Оказавшись у дороги, я достала бутылку с водой и налила воду в жестяную кружку из рюкзака. Щенок пил жадно, захлёбываясь; вода стекала по пушистой мордочке и впитывалась в пыль у обочины.

Так начались мои тайные ежедневные — точнее, еженощные — вылазки.

Правда, забираться обратно по верёвке оказалось куда сложнее. Получилось далеко не с первого раза. Я истёрла ладони в кровь и во второй раз лезла уже в перчатках. Хуже всего было то, что я потянула мышцы и на следующий день едва могла ходить, неловко переваливаясь с ноги на ногу.

На следующую ночь я поделилась с щенком не только водой, но и своей порцией еды. Просто сказала маме за ужином, что доем в комнате, а сама припрятала половину всё в ту же кружку и ночью отнесла на дорогу.

Я не думала, что делаю что-то плохое, пока из-за моей спины не раздалось злое:

— Ася.

Я вздрогнула. Отец держал щенка на прицеле, палец лежал на спуске.

Щенок поднял голову. В его груди завибрировал низкий, глухой звук — предупреждение тому, кто напугал меня.

Отец шагнул вперёд и резко схватил меня за запястье, больно сжав.

Я невольно вскрикнула. Рычание стало громче.

Отец замер на долю секунды, потом дёрнул меня к себе за спину, снова прицеливаясь.

— Вот видишь? — сказал он жёстко. — Он уже рычит на нас. Вот что бывает, когда прикармливаешь дикого зверя.

Я хотела сказать, что он зарычал не на нас, а на него — и то только потому, что мне было больно, а щенок меня защищал.

Но отец уже оттеснил меня к дому. Я оглянулась — щенок всё ещё стоял у дороги.

Стоило отцу захлопнуть ворота, как он внимательно осмотрел меня, бутылку и кружку в моих руках.

— Воруешь из дома еду?

— Я не ворую, — выпалила я. — Я делюсь своей порцией.

— Это неважно. Я приношу в дом еду для своей семьи, а не для зверя. И установку для очистки воды я собирал не для него.

— Мы же огород поливаем! Почему нельзя дать живому щенку воды?!

— Нельзя кормить хищника, — отрезал отец. — Сегодня он щенок и приходит за мясом. Завтра он вырастет и придёт за нами.

Он отпустил мою руку и кивнул на дом.

— Иди в свою комнату. С этого дня ты остаёшься дома. На охоту я хожу один.

Это была наша первая настоящая ссора. Тогда я впервые почувствовала, что отец был не прав. Я уже была не маленькая и решила, что буду делать по-своему, что бы он ни говорил.

К вечеру я собрала рюкзак, готовясь бежать ночью из дома, и легла в кровать, надеясь выспаться и к полуночи уйти к моему щенку.

После ужина, на который я так и не спустилась, раздался тихий стук в дверь. Ко мне зашла мама. Она не зажигала свечу — просто села на кровать, и сняв домашние туфли, забралась на неё с ногами.

— И папа, и ты отказались ужинать. Что у вас случилось? Поссорились? — тихо спросила она.

Я отвернулась к стене.

— Он не понимает.

— Думаю, что он просто боится… за тебя, — сказала мама.

Она легла за моей спиной и крепко обняла. Так мы не лежали уже очень давно.

— Ты же знаешь, что бывает с людьми и животными, когда они становятся бешеными…

Я знала, что и мама, и папа — меченые. Отец это подтвердил. Но мама никогда раньше не говорила со мной на эту тему. А я не спрашивала, чтобы её не тревожить.

Я повернулась к ней лицом.

— Мам… а как вы стали мечеными?

Она долго молчала.

— Сначала… раскалывалась голова, — сказала она наконец и закашлялась, прикрывая рот ладонью. — Будто в черепе кто-то стучит изнутри. Потом вены… потемнели. Помнишь, как у папы на шее, когда ты была маленькая?

Я кивнула.

Она перевела дыхание.

— Потом слух стал резче. Запахи… слишком сильными. Время будто растягивается, а ты движешься быстрее. Раны затягиваются почти моментально… — она коснулась своего запястья. — Сил становится больше, а усталости меньше. У папы зрение обострилось, а у меня… память. И ещё… — она нахмурилась. — Иногда я чувствую, когда тебе или папе плохо. Даже если вы далеко.

Она замолчала, глядя в темноту.

— В военном городке всем с похожими признаками ставили метки. Сначала военным это нравилось. Сильные солдаты, быстрые, выносливые. — мама усмехнулась безрадостно и снова закашлялась.

— Люди тогда ещё не знали что чем меченый сильнее… тем быстрее наступит срыв. Они перестают… различать. Свои, чужие — всё одно. Папа видел… — голос её дрогнул. — последствия… и то, что осталось от тех семей.

Она закрыла глаза.

— Тогда-то он и придумал игру в «стражей». Боялся, что и мы тоже…

Я сглотнула.

— Мы считали дни. Ждали, когда… — она покачала головой. — Но не случилось.

— А я? Почему я не такая, как вы?

Мама вздохнула.

— Ещё до твоего рождения мы знали, что ты… особенная. У тебя не было мутации. Таких деток забирали и отвозили ещё дальше на север.

Она замолчала.

— Зачем?

— Не знаю, мышонок. Обычных тогда считали… слабым видом, который скоро вымрет.

— А новые города? Мы с папой слышали как они зазывают меченых. Говорят, что у них есть лекарства, что продлевает жизнь.

— Лекарства… — мама тихо фыркнула. — Не думаю, мышонок. Когда приходит бешенство, лечить уже нечего. Думаю, их используют. Как оружие. Я не знаю как… и не хочу знать. Но верить им не стоит.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Но если вы меченые, почему вы так и не стали бешеными?

Мама долго не отвечала.

— Думаю… это из-за тебя.

— Из-за меня?

— Возможно… Я пыталась… сделать сыворотку из твоей крови… — она снова сильно закашлялась.

Я нахмурилась.

— Мам, а почему ты болеешь? Разве регенерация не должна тебя вылечить?

Она тихо улыбнулась.

— Потому что до мутации у меня был рак крови. Когда начались изменения, он исчез. А когда я начала использовать сыворотку, мутация будто ослабела, а вместе с ней и регенерация… — она прикрыла глаза. — И рак вернулся.

— Мам… а что такое рак крови?

— Это когда в крови появляются клетки, которые не работают как надо. Они убивают здоровые, и тело погибает.

У меня в горле встал ком.

— Не знаю, сколько мне осталось, — тихо сказала мама. — Но у папы есть только ты и я. И скоро ты ему будешь очень нужна. Когда меня не станет…

Я зажала ей рот ладонью.

— Не говори так.

Она грустно улыбнулась.

— Хорошо, мышонок, не буду.

Мы лежали молча.

— Я помирюсь с папой, — сказала я наконец. — Но Волк останется.

— Волк? — мама приподняла бровь.

— Щенок. Он серый. Помнишь сказку про «Ивана-царевича и Серого Волка»? Ты мне читала.

Мама тихо засмеялась.

— Волк, значит. Ну пусть будет Волк.

Мы говорили с ней до самого утра о ней и папе, о том как они встретились и полюбили друг друга, о её болезни и обо мне, о том месте на севере, куда отвозили детей без мутации и где, возможно, безопасно. О том, что иногда храбрость — это не нападать, а вовремя уйти.

И впервые мама говорила со мной не как с ребёнком.

Утром она припёрла отца к стенке. Буквально. Выйдя к завтраку, она пошла прямо на него, и я едва сдержала смех, глядя на ошарашенное лицо папы, которого хрупкая, тоненькая мама прижала к стене, уперев палец ему в грудь.

— Мы решили принять волка в стаю, — сказала она, стоя перед ним так, будто собиралась идти в атаку.

— Кого? — растерянно переспросил отец.

— Волка. Мышонок так его назвала.

— Волки, мышата… — папа тяжело выдохнул. — С вами точно раньше времени поседеешь.

Я невольно улыбнулась. Я-то знала: чем громче папа ворчит на маму, тем очевиднее, что он уже сдался.

Окинув сердитую маму и меня хмурым взглядом, папа буркнул:

— Не знаю, кто из вас упрямее…

И пошёл к двери. Потом он обернулся.

— Ну? Ты идёшь, мышонок?

Я побежала следом, сердце колотилось от предвкушения чуда так, будто мне снова было девять лет и я просила у судьбы друга, братика или сестричку.

Всё, о чём я могла думать, — как заманить Волка во двор. Папа ежедневно держал его на прицеле, и я не сомневалась, что потребуется время, прежде чем щенок начнёт нам доверять. Он ведь не поймёт сразу, чего мы от него хотим.

Но Волк оказался умнее, чем я думала.

Стоило отцу приоткрыть ворота, как серое тело молнией метнулось внутрь. Он проскользнул между створками и сел посреди двора, спокойно глядя на нас.

Отец вздохнул и почесал затылок.

— Придётся будку строить.

С тех пор Волк жил у нас.

В огороде для него всегда стояла миска воды. Охотился он сам — в лесу, в городе. Когда он хотел выйти, просто подходил к воротам, садился и спокойно ждал, пока его выпустят. Иногда он уходил на сутки или двое, но всегда возвращался.

Пару раз — ночью, с тяжёлыми ранами, которые мы с мамой зашивали при свете свечи. Он терпел молча, только тяжело дышал и смотрел на меня жёлтыми глазами, которые, казалось, светились в полумраке.

Каждый раз когда Волк сопровождал нас в город, он держался на расстоянии. Папа так и не смог приучить его идти след в след или хотя бы рядом.

— Думаю, он умнее собак, — не раз повторял отец. — И держится подальше нарочно.

И это было похоже на правду. Часто я теряла Волка из виду. Казалось, он исчезал. Но стоило присмотреться к тени на крыше, к пролёту между домами, к тёмному пятну на разбитом асфальте вдалеке — и я замечала его силуэт. Не двигаясь и не издавая ни звука, он наблюдал за нами издалека.

И выглядело это почти по-человечески.

Глава 14

Ася, 18 лет

Мой восемнадцатый день рождения прошёл тихо. Родители хотели устроить что-то особенное, но мама снова заболела.

Пока она лежала в спальне и надсадно кашляла, папа ходил по дому и ворчал:

— Как можно простыть в сорокоградусную жару, Лена? Ну вот как?

Мама отвечала с привычной усмешкой:

— А я у тебя талантливая.

И закрывала глаза, чтобы он не видел, как дрожат её ресницы.

Папа не знал о раке. Или делал вид, что не знает. Он приносил ей горькое лекарство от простуды, ругался на сквозняки. Мама так и не сказала ему правду, не знаю почему. Может, ждала подходящего момента.

А я знала. И всё чаще думала о том, что, возможно, во всём виновата я. Точнее — моя кровь, из которой мама пыталась сделать «сыворотку», чтобы замедлить мутацию у себя и папы.

Чем дольше я об этом думала, тем сильнее внутри рос страх: а вдруг это моя кровь её убивает? Я не говорила об этом с мамой, но эта мысль в последнее время не давала мне спать по ночам.

К вечеру мама всё-таки вышла на кухню. Мы с папой доедали кекс — первый, который я испекла сама. Он получился чуть суховатым, но папа ел и нахваливал так, будто это было лучшее, что он когда-либо пробовал.

Мама обняла меня и поцеловала в висок.

— С днём рождения, мышонок, — прошептала она хрипло.

— Восемнадцать, — сказал папа, ставя кружку на стол. — Совсем уже взрослая.

Мама хотела добавить что-то ещё, но её снова согнул кашель. Папа мгновенно оказался рядом, придерживая её за талию.

— Потом поговорим. Тебе сначала нужно поправиться.

Он заставил маму выпить лекарство, и отправил её в кровать. Через минуту пружины тихо скрипнули, но мама ещё долго кашляла, прежде чем уснула.

Папа остался на кухне со мной, сидел, глядя в кружку с чаем и молчал.

— Как только маме станет получше, уйдём на север, — сказал он наконец. — Пора. Народу всё прибывает. Оставаться здесь небезопасно.

В последнее время он говорил об этом всё чаще. Сначала раз в месяц. Потом раз в неделю. Теперь — почти каждый день.

— Куда именно? — спросила я.

— Сначала в военный городок, где раньше была закрытая база. Потом дальше на север.

Я кивнула.

— Пап… у нас почти закончились лекарства. Если по дороге кто-то поранится… или маме станет хуже…

— Знаю, — перебил он. — В городе на складах, больницах и в аптеках ничего не осталось. Завтра пойдём в старую часть.

— В исторический центр?

— Да. Помнишь на прошлой неделе мы ходили в библиотеку? Я нашёл в архиве план города.

Я помнила тот день.

Городская библиотека была почти пустой. Мебель и книги давно растащили на растопку, стеллажи повалили. Автоматы с газировкой и закусками разбили и выпотрошили. Но архив за железными дверями в глубине здания почти не тронули. Видимо бумаги, что там хранились, никому не были нужны.

Пока папа копался в пыльных ящиках, я перебирала коробки с книгами — скорее по привычке, чем с надеждой найти что-то полезное.

Перед уходом я всё-таки взяла одну книгу из последней коробки, просто чтобы не идти домой с пустыми руками. «127 часов. Между молотом и наковальней». Название меня заинтриговало. Я не знала, что такое наковальня, и мне стало интересно, о чём книга.

В ту ночь я читала до рассвета. Плакала, когда Арон осознал, что может умереть, проведя пять дней без воды и еды. Зажимала рот ладонью, когда он решился сломать кости предплечья и отрезать себе руку, зажатую валуном. И радовалась, когда он выжил — так, будто это был кто-то знакомый.

А его слова — «Нет силы могущественнее воли к жизни» — я потом ещё несколько дней прокручивала в голове.

Папе я о книге так и не сказала. Не думаю, что ему понравилось бы, что я плакала из-за какого-то чужого человека.

— На плане отмечены старые пункты эвакуации, — продолжал тем временем отец. — Центры временного размещения и медпункты. Если где-то и могли остаться запасы лекарств — то только там.

Я слушала его вполуха и разглядывала. Он всё ещё был крепким физически, но во взгляде его поселилась усталость и какая-то безысходность, что ли. Думаю, в глубине души, он всё понимал, даже если мама ничего не сказала ему о своей болезни.

— Я пойду с тобой.

Папа кивнул.

— Конечно. Выходим завтра на рассвете. Ложись-ка спать, именинница.

Я легла, но ещё долго не могла уснуть.

Мы вышли затемно.

Собирались оставить Волка с мамой, но он выскользнул за ворота вслед за нами бесшумной тенью.

Папа недолго смотрел на мои безуспешные попытки загнать его обратно за ворота, потом махнул рукой:

— Пусть идёт с нами.

За четыре года Волк сильно вырос, грудная клетка стала шире. Лапы его стали мощными, когти и зубы острыми, а движения стремительными. И только у нас во дворе он вёл себя по-другому: лежал у моих ног, пока я читала, или вдруг начинал носиться, как щенок, гоняясь за бабочками или струёй воды из лейки.

Но, стоило выйти за ворота, как он менялся, вновь становясь молчаливым и опасным зверем.

Он всегда держался от нас на расстоянии, как страж, наблюдая со стороны.

Город встретил нас тишиной.

Полгода назад здесь стало оживлённее. Появились новые люди. Не банда Крикуна — другие. Тихие и молчаливые, они даже в жару носили несколько слоёв одежды, с лицами, закрытыми платками, и головами, спрятанными под капюшонами. Они не окликали нас и не подходили. Просто жили где-то в глубине кварталов.

Папа говорил:

— Те, кто способен выжить так долго, должны быть умны.

Я соглашалась. Хотя и не раз задумывалась, откуда они и куда держат путь.

Иногда я наблюдала за ними издалека. Сначала появлялись широкие спины. За ними, почти вплотную, двигались те, кто поменьше. Они шли так близко, будто прятались. Те, что шли впереди, несли рюкзаки и канистры. А те, что шли сзади, были налегке. Они не разговаривали между собой, но двигались синхронно, будто давно привыкли держаться вместе.

Они исчезали с улиц, когда в город въезжал пикап Крикуна с громкоговорителем и возвращались, как только машина уезжала. Не знаю, где они прятались в городе, но получалось у них неплохо. По крайней мере, мы ни разу не видели, чтобы Крикуну и его банде удалось хоть кого-то из них схватить.

Я называла его Крикуном скорее по привычке, хотя это уже давно был не тот человек, которого я впервые увидела в девять лет. Лицо его менялось, но роль оставалась прежней. Всё тот же пикап с громкоговорителем, всё те же слова про «безопасный город» и «шанс» для меченых.

После первого, пару лет был старый Крикун, с сиплым голосом. Потом появился молодой и нервный. Дольше всех продержался бородатый. Последний объявился полгода назад. Его лица я так и не запомнила, в памяти осталась только неизменная красная бандана на шее.

Крикун и его банда видимо, узнали о чужаках и почти сразу на въездах и выездах из города появились ловушки: ямы на дорогах, подпиленные подпоры, медвежьи капканы.

На пришлых пошла охота.

Мы старались не попадаться на глаза ни тем, ни другим.

Сегодня мы шли в старую часть города. Исторический центр давно пустовал. Там нечего было грабить, нечем отапливать, негде укрыться зимой. Но на плане, который папа нашёл в архиве, именно там, под землёй, располагался старый пункт временного размещения с медблоком на случай природных катаклизмов.

— Туда, — махнул папа рукой.

Улочки в центре города были узкими, балконы нависали, грозя обвалиться. Под ногами хрустело стекло. У обочин лежали высохшие скелеты.

Волк исчез, как только мы вошли в город.

— Слышишь? — тихо спросил отец.

Я замерла. Где-то вдалеке заскрипел металл.

— Банда Крикуна? — прошептала я.

— Не похоже, — покачал головой отец. — К тому же конец месяца. Рано ещё.

Мы пошли медленнее. Мне показалось, что в окне третьего этажа мелькнула тень. Я указала папе, но было уже поздно — она исчезла.

Административное здание нашли быстро. Фасад наполовину обвалился. Выцветшая табличка висела под углом. Двери не было — только чёрный проём.

Внутри пахло плесенью, старой бумагой и чем-то химическим. Пол был усыпан истлевшим картоном. Мы долго искали спуск в подвал, пока не наткнулись на лестницу с выцветшими стрелками: «Медпункт» и «Убежище».

Под землёй воздух оказался холоднее.

Металлическая дверь с большим круглым колесом вместо ручки поддалась не сразу. Папе пришлось крутить обеими руками. Замок глухо щёлкнул, и дверь открылась с тяжёлым скрипом.

Стоило нам войти внутрь, как под потолком загудело что-то низко и ровно, и спустя несколько секунд одна за другой начали вспыхивать лампы. Я замерла, разглядывая идеально белое помещение.

— Операционная, — тихо сказал папа.

— Откуда здесь свет? — прошептала я. — Во всём городе его давно нет.

— Автономка, — коротко ответил он. — У таких убежищ свой генератор. Работает по датчику движения… А на крыше, по схеме, ещё и солнечные панели должны быть.

Гул был едва слышным, но постоянным. Дальше — палата, потом лаборатория с холодильными камерами. Некоторые индикаторы на дверцах тускло светились зелёным.

Внутри оказались лекарства.

Папа работал быстро. Проверял сроки годности, тяжело вздыхал. У всех препаратов они давно истекли. Но выбора у нас всё равно не было. Он складывал упаковки в рюкзак, а я стояла у входа с винтовкой в руках и пальцем на спусковой скобе, прислушиваясь к звукам в коридоре, готовая поднять тревогу.