Стеклянный плен

Глава 8.

Никита.

Утреннее солнце резало глаза сквозь жалюзи операторской. Парни отработали ночную смену чисто, на пультах был порядок. Я зашёл проверить посты в семь утра. Спина после вчерашней возни с грузовиком слегка гудела, а в подкорке до сих пор стоял запах ночной прохлады, вишнёвого вина и живого тепла её кожи.

У главного пульта сидел Санёк. При моём появлении он не подорвался, но спину выпрямил, фиксируя прибытие начальства, и снова уставился на экраны. На центральный монитор как раз транслировался пустой, залитый светом задний двор и та самая беседка.

— Спокойная ночка была, Никит Михалыч? — как бы между прочим спросил он, лениво следя за маркерами на экране, но я заметил, как угол его рта едва заметно дёрнулся в усмешке. — Датчики на третьем секторе после той бродячей собаки больше не сбоили?

Я замер. Взгляд въелся в профиль подчиненного, но Саня продолжал спокойно разглядывать мониторы. Немецкая оптика с ночным видением, которую мы ставили на этот особняк, давала безупречную картинку. Саня видел всё. Он не сдаст — предан до конца, но по его тону стало ясно: контроль дал опасную трещину. Парни обучены фиксировать любое движение на объекте, и они его зафиксировали. Но то, что происходит между мной и хозяйкой дома, их касаться не должно. Никак.

— Фиксируй только то, что идёт извне, Саня. Внутренний периметр — моя забота, — сухо припечатал я.

Развернулся и вышел из душной операторской обратно в дом.

***

Артём сдал зачёты на неделю раньше и теперь слонялся по особняку, не зная, куда девать молодую энергию. Для моего плана это было помехой, лишние уши и глаза в доме мне были не нужны.

Днём я выгнал его на задний двор. Гонял парня три часа без жалости: кросс, круговые спарринги, работа на износ. Я лепил из него мужика, но сегодня у меня была чёткая цель — выжать Тёму до капли. К восьми вечера парень едва волочил ноги. Схомячил двойную порцию ужина и уполз к себе, бормоча, что вырубается прямо на ходу.

Минус один.

На часах было начало десятого. На внешнем периметре всё было тихо, парни работали штатно. Я запер входную дверь и поднялся на второй этаж. Дом спал, погружённый в полумрак. Напротив её кабинета я остановился. Дверь, как обычно, закрыта. Анна жестко оберегала свои границы, но из-под неё на паркет ложилась тонкая полоса света.

Она сидела там весь день. Практически не выходила, отказалась от обеда. Я знал: её вулкан требовал выхода. Прошли всего сутки с нашей ночи в саду, её, безусловно, до сих пор штормило от липкого стыда и воспоминаний о моих руках на её талии. И теперь всё это удушающее, свежее напряжение она судорожно переплавляла в текст. Сбегала в вымышленную реальность, пряталась за экраном ноутбука. Я отслеживал каждое обновление на её личной рабочей платформе. Видел свежие, только что написанные абзацы новой главы и понимал, о ком на самом деле были эти строчки. По её текстам я читал её истинное настроение лучше, чем по лицу.

Время пришло. Шахматная партия близилась к первому серьёзному размену фигур. Дима прилетает только через два дня, у меня было достаточно времени, чтобы выжечь её сопротивление.

Я достал из кармана дубликат ключа, который был у меня как у начальника охраны. Беззвучно вставил его в замочную скважину, мягко провернул и открыл дверь, шагнув внутрь.

***

Анна.

Я писала так, словно от этого зависела моя жизнь. Пальцы лихорадочно стучали по клавиатуре, а курсор послушно догонял рваные, пугающе живые мысли. Текст ложился плотными, тяжёлыми кусками. Я писала про запретную страсть, про чужой тотальный контроль, про руки, которые держат слишком крепко. Я маскировала свою реальность под выдуманный сюжет, но щёки горели, а к горлу подступал жар. Каждое слово в этом новом романе было о нём. О Никите.

После вчерашней ночи я весь день пыталась играть в холодность. Избегала его взгляда, сухо кивала при встречах, заперлась в кабинете, стараясь не подавать признаков жизни. Но сегодня, когда я видела из окна, как он жестко, безжалостно тренирует Тёму на площадке — собранный, в насквозь промокшей от пота футболке, внутри что-то окончательно надломилось.

Тёма ушёл спать рано, вымотанный в ноль. В огромном доме воцарилась тишина, от которой у меня теперь перехватывало дыхание.

Я замерла, глядя на светящийся монитор, и устало потерла лицо ладонями. На часах было полдесятого вечера. Стоило закрыть крышку ноутбука, лечь спать, попытаться забыться...

Внезапно раздался тихий, едва слышный щелчок замка. Моя запертая дверь плавно двинулась внутрь. Сердце мгновенно сорвалось на сумасшедший бег, ударив в рёбра. Под высокие своды комнаты бесшумно шагнул Никита. В чёрной футболке, пугающе спокойный, с тем самым нечитаемым, стальным взглядом. Он закрыл за собой дверь и снова повернул ключ, отрезая мне любой путь к отступлению.

Щёлк.

Этот звук в тишине прозвучал как приговор. Мосты горели.

— Никита? — мой голос подвёл меня, прозвучав слишком тихо, на грани слышимости. — Что-то случилось?

Вместо ответа Никита сделал медленный шаг вперёд. Страх и возмущение заставили меня подняться на ноги. Я резко отодвинула кресло и встала из-за стола, пытаясь выдержать это негласное противостояние лицом к лицу. Никита не смотрел по сторонам, его глаза были намертво прикованы к моим глазам, и в полумраке кабинета они казались абсолютно чёрными.

Он бесшумно и плавно обогнул массивный край стола, беспрепятственно заходя на мою половину комнаты.

— У нас с вами, Анна Сергеевна, остался один незавершённый разговор.

Внутри меня ледяной волной поднялся настоящий страх. Я осталась один на один с мужчиной, который только что открыл мою запертую дверь своим ключом. Без разрешения. Из защитника и наёмника он в одну секунду превратился в угрозу.

Никита надвигался неотвратимо, заполняя собой всё пространство и не сводя с меня своего обжигающего взгляда. Когда он остановился вплотную напротив меня, мне показалось, что между нами вообще не осталось воздуха.

Он медленно, с абсолютным, пугающим правом, протянул руку к моему лицу. Его длинные пальцы замерли в полусантиметре от моей пылающей щеки. Прикосновения не было, но я кожей, каждым натянутым нервом ощутила исходящее от его ладони плотное, магнетическое тепло — точно так же, как тогда, в саду.

Этот жест вернул мне дар речи, вытолкнув наружу скопившуюся панику вперемешку с яростью. Я ведь хозяйка этого дома!

— Что ты себе позволяешь?! — вскинулась я, отшатнувшись назад, но голос сорвался на свистящий, яростный шёпот. — Забыл, кто ты такой?! Вон отсюда! Уволю!

Ярость и удушающее влечение заставили действовать наотмашь. Я резко замахнулась, собираясь влепить ему хлёсткую пощёчину, чтобы стереть это невыносимое, спокойное превосходство с его лица. Но Никита даже не шелохнулся. Он считал движение ещё до того, как я распрямила локоть.

Ладонь молниеносно перехватила моё запястье в воздухе. Жёсткие пальцы сомкнулись на коже, фиксируя руку намертво, но без боли, просто лишая возможности двигаться. Прежде чем я успела издать хоть звук, Никита коротким рывком дёрнул меня на себя. Я оступилась, теряя равновесие, и всем телом впечаталась в него.

Его вторая рука мгновенно легла на поясницу, безжалостно прижимая к себе и отрезая путь назад. Мы стояли вплотную. Пульс рваными толчками отдавался в груди, а сверху давил его ответный, горячий выдох.

***

Никита.

Она пыталась защищаться, как умела — статусом, криком. Но её сорвавшийся голос выдавал её с потрохами. Анна боялась. И этот страх переплетался в ней с тем самым диким, подавленным желанием, которое она выплёскивала на экран своего ноутбука.

Когда она замахнулась, чтобы ударить меня, я даже не почувствовал угрозы. Предсказуемая реакция испуганной женщины.

Я перехватил её запястье на взлёте. Кожа под пальцами была горячей, пульс под кожей частил. Короткий рывок на себя, и Громова влетела в мою грудь, выдохнув мне в подбородок весь свой воздух. Между нами больше не осталось дистанции. Рамки приличий тоже пошли прахом.

Я жёстко зафиксировал её поясницу свободной рукой, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. На долю секунды я снова сбился с дыхания. Её близость, её запах, эта лихорадочная дрожь её тела под моими ладонями едва не сорвали предохранители в моей голове. Внутренние тормоза клинило от перегрузки, но я всё ещё удерживал себя.

Склонился ниже, глядя прямо в её глаза, где паника расширила зрачки до предела, почти сожрав их природную зелень. Мои пальцы сильнее сжали её пойманное запястье, вжимая его в мою грудь, прямо туда, где под тканью рубашки глухо стучало моё сердце.

— Увольте, Анна Сергеевна, — тихо, с опасной, закипающей хрипотцой выдохнул я ей прямо в губы. Расстояние между нами сократилось до какого-то жалкого вздоха. — Завтра. А сейчас вы дослушаете меня.

Она замерла, парализованная этой близостью. Приоткрыла губы, но вместо воздуха в её лёгкие хлынул мой запах.

Мой взгляд въелся в её губы. Я шёл сюда именно за этим. Просчитал этот момент, выверил его по минутам и теперь забирал то, что мысленно присвоил ещё в первый день. Вектор был задан, ловушка захлопнулась, и этот португальский шёпот, сорвавшийся с моих губ, был не потерей контроля, он был моим осознанным приговором для нас обоих. Назад дороги не будет ни для неё, ни для меня.

— Agora já era... Minha garota verde («Теперь всё... Моя зеленоглазая девочка»), — почти беззвучно выдохнул я ей в самые губы.

От звуков этой чужой, непонятной, но пугающе интимной речи её взгляд изменился. Малахитовая зелень, которую страх почти утопил в темноте зрачков, снова пробилась наружу. Я подался вперёд и вжался в её губы — жёстко, голодно, забирая этот поцелуй как право, которое уже давно себе присвоил.

***

Анна.

Мир вокруг перестал существовать. Поцелуй Никиты обрушился на меня как сокрушительная лавина, выбивая из лёгких воздух. В его напоре было столько жёсткой, долго сдерживаемой мужской силы, что у меня подкосились колени. Если бы он не фиксировал поясницу тяжёлой ладонью, я бы просто рухнула на паркет.

Я должна была сопротивляться. Должна была сжать губы, попытаться вырвать запястье, которое он всё ещё удерживал у своей горячей груди. Но вместо этого из горла вырвался тихий, надрывный стон.

Веки сами собой опустились. На секунду я замерла, теряя связь с реальностью, а затем... поддалась этому безумию.

Я перестала рваться. Мои пальцы, до этого сжатые в кулак на его груди, медленно распрямились, судорожно хватаясь за плотную ткань его футболки, словно я тонула и пыталась удержаться за своего спасителя. Я ответила на его поцелуй. Горько, отчаянно, отдавая ему всё то одиночество, которое копилось во мне годами.

Чувствуя мою капитуляцию, Никита перехватил инициативу ещё жёстче. Его пальцы разжались, наконец выпуская онемевшее запястье, но лишь для того, чтобы большая, горячая ладонь взлетела вверх. Он властно зарылся в волосы, фиксируя затылок и полностью лишая возможности отвернуться или забрать обратно то, что я только что так бездумно отдала.

Он углубил поцелуй, превращая его в тягучую, удушающую пытку. Сминал мои губы, выпивал этот рваный, постыдный стон, который я не смогла сдержать, и подчинял себе каждую мою попытку сделать хотя бы один самостоятельный вдох.

Меня больше не пугал этот запертый кабинет. Куда страшнее было то, с какой готовностью моё тело отзывалось на его силу.

Я вжималась в него так сильно, что через ткань платья чувствовала каждый изгиб грудной клетки и плотный жар кожи. Ритм его сердца полностью подчинял мой собственный сбоящий пульс.

Его ладонь на пояснице медленно, с собственническим давлением поползла выше по спине. От этого движения, от шершавого прикосновения к рёбрам, по коже пронёсся разряд. Голова кружилась, оставались только оголённые инстинкты. Я выгнулась в его руках, неосознанно подаваясь навстречу этому напору, увязая в его запахе ещё глубже.

Когда поцелуй прекратился, Никита оборвал его резко, с тяжёлым, рваным выдохом, словно сам наткнулся на внутреннюю стену и силой заставил себя остановиться. Но ладоней не убрал.

Он остался стоять вплотную. Его пальцы всё ещё жёстко удерживали мои волосы на затылке, заставляя держать голову запрокинутой.

Я со свистом глотала воздух через приоткрытые, обожжённые напором губы. Подняла веки, и по спине пробежал холодок. Никита смотрел сверху вниз. Его глаза, только что казавшиеся чёрными, возвращали ледяную, расчётливую глубину. Он был на пределе, каждое движение груди давалось с видимым усилием, но на лице уже проступала пугающая маска контроля. Он укрощал собственный пульс прямо на моих глазах.

Я стояла в его руках, опустошённая, едва удерживаясь на ногах. Вся моя ярость и угрозы увольнения: всё это валялось пеплом у ног. Я только что сама разрушила собственный брак в этом кабинете, а мужчина, который это сделал, просто смотрел на меня, изучая масштабы катастрофы.

Никита медленно провёл большим пальцем по моей нижней припухшей губе, стирая влагу. Очертил контур, заставляя снова вздрогнуть.

— Выводы сделаны, Анна Сергеевна, — тихо, но ровно произнёс он. В его голосе больше не было хрипотцы. Только глухая, уверенная сила. — Увольнять меня вы не станете. И обманывать себя тоже.

Он плавно убрал руки. Без его поддержки меня качнуло назад. Я инстинктивно ухватилась за край массивного стола, чтобы не упасть на паркет. Холодный воздух кабинета тут же обжёг кожу, возвращая в реальность.

Никита развернулся, бесшумно дошёл до двери и повернул ключ в замке. Открыл дверь, но перед тем как выйти, ненадолго задержался в проёме. Не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Ложитесь спать.

И ушёл, прикрыв за собой дверь. В кабинете воцарилась удушающая тишина. Я осталась стоять у стола, глядя на светящийся экран ноутбука, где всё ещё был открыт мой роман. Накрыло стыдом. От осознания того, что теперь между нами произошло, дышать стало физически больно.

***

Ночь прошла в бреду, а утром я проснулась с головной болью и давящим чувством неизбежности. Мне нужно было спуститься вниз, хотя бы ради Тёмы. Показать, что всё в порядке.

Я надела простое домашнее платье, заколола волосы и постаралась придать лицу максимально спокойное, холодное выражение. Отрепетировала ледяной тон. Я собиралась расставить точки над «i».

Я нашла его на заднем дворе. Никита стоял у кованого забора, спиной к дому, и смотрел на просыпающийся в утренней дымке сад. На нём была простая синяя футболка, прохладный ветер шевелил тёмные волосы. В чистом рассветном свете он вдруг показался мне... молодым. По-настоящему молодым.

Горло перехватило, но я сделала глубокий вдох и подошла ближе. Шаги глухо прозвучали на плитке. Никита не обернулся, он услышал меня заранее, лишь едва заметно подобрался в плечах.

— Никита, — позвала я, останавливаясь в двух шагах. Голос прозвучал ровно, как я и хотела. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Он медленно повернулся. Его глаза были чистыми, но в них не было вчерашней ночной темноты — только дежурная, собранная вежливость. И эта маска разозлила меня, возвращая остатки гордости.

— О том, что произошло вчера в кабинете, — я скрестила руки на груди, выстраивая физическую защиту. — Я надеюсь, мы оба понимаем, что это была чудовищная, дикая ошибка. Послушай, тебе двадцать два года. Ты почти ровесник моего сына. У тебя есть жизнь впереди, есть девушка. Я не знаю, что именно тобой движет — азарт, скука или глупый вызов самому себе, но я надеюсь, больше такого не повторится.

— Прекратите, — негромко перебил он.

Тон его голоса изменился так резко, что я осеклась. Никита сделал шаг ко мне, и я впервые увидела, как его непроницаемое лицо дрогнуло. Между бровей залегла жёсткая складка, скулы резко обозначились от предельного напряжения. В глазах больше не было превосходства. Там была выматывающая злость человека, которого заживо сжигает изнутри то, с чем он не может справиться.

— Не надо говорить мне про мой возраст, про вашего сына и вашу правильную жизнь, Анна Сергеевна, — произнёс он тише, и его голос вдруг сорвался, выдав глубокую внутреннюю трещину. Он дышал так, словно ему не хватало воздуха. — Вы думаете, я этого не знаю?

Его ладонь дернулась вверх. Я инстинктивно замерла, ожидая жёсткого захвата, но вместо этого его пальцы коснулись моей щеки почти невесомо. Шершавые, тёплые подушечки едва ощутимо скользнули по коже, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Эта внезапная нежность напугала сильнее любой агрессии. Мужчина, способный сломать человека голыми руками, сейчас прикасался ко мне так, словно я была из тончайшего стекла.

— Меня не интересует вызов, — выдохнул Никита, не убирая ладони. В его глазах закипело что-то пугающее, фанатичное — настоящая одержимость. — Я задыхаюсь в этом доме с первого дня, как увидел вас. Я засыпаю с мыслью о вас и просыпаюсь с ней же. Мне плевать на Громова. Мне плевать на контракт. Я не играю с вами, Анна. Я просто уже не могу по-другому.

Его пальцы на секунду задержались на скуле, слегка надавив, а затем он резко, будто обжёгшись, отдёрнул руку. Маска холодного исполнителя вернулась на лицо так быстро, словно секундной вспышки безумия никогда не было. Никита чуть склонил голову и сделал шаг назад, возвращая дистанцию.

— Я вернусь на пост, — сухо бросил он, развернулся и быстрыми шагами направился в сторону операторской.

Я осталась стоять у забора, прижимая ладонь к горящей щеке. Меня трясло. План поставить его на место рухнул. Одно дело защищаться от наглого манипулятора. И совсем другое — осознавать, что этот опасный мужчина по-настоящему, смертельно болен тобой.

Весь оставшийся день превратился в одну затяжную попытку казаться нормальной.

Я заставила себя подняться в кабинет, открыла ноутбук, но буквы расплывались перед глазами. Строчки моего собственного романа казались насмешкой. Как я могла писать о выдуманной страсти, когда внизу, на первом этаже, мерил шагами операторскую живой, осязаемый мужчина, от одного взгляда которого у меня до сих пор горела кожа? Никита постоянно оставался на периферии. Я видела его в окно, когда он обходил периметр. Слышала его сдержанный, низкий голос, когда он коротко переговаривался с ребятами. Он не приближался ко мне, держал ту самую профессиональную дистанцию, но само его присутствие в особняке давило на меня, как многотонный пресс.

К семи вечера спустился Тёма. Из-за начавшихся каникул он был полностью предоставлен самому себе, но из соображений безопасности Дима строго-настрого запретил ему выходить за пределы территории особняка. Тёме было смертельно, невыносимо скучно. Чтобы хоть как-то убить время, он целыми днями зависал в компьютерных играх, часами болтал по телефону со своей подружкой или ошивался возле охраны. И сейчас, голодный и весёлый, он буквально ворвался в столовую.

— Мам, привет! Что на ужин? Я голодный как волк, — он с разбегу упал на стул, утыкаясь в телефон. — Мы тут с Машкой спорили до хрипоты, она утверждает, что... А, ладно.

— Привет, сынок. Сейчас всё будет, — я вымученно улыбнулась, раскладывая по тарелкам запечённые овощи. Руки слегка подрагивали, и мне стоило огромных усилий, чтобы фарфоровое блюдо не звякнуло о стол.

В этот момент дверь столовой приоткрылась. На пороге появился Никита. Снова собранный, в своей привычной чёрной футболке. Маска идеального исполнителя сидела на нём как влитая.

— Анна Сергеевна, — его ровный голос заставил меня внутренне вздрогнуть. — Техническая проверка периметра завершена. На ночь я перевожу внешние датчики в активный режим. Вам нужно что-нибудь?

— О, Ник! — Тёма тут же поднял голову от экрана, искренне улыбаясь парню. — Слушай, спасай, а? Скукотища смертная на этих каникулах, из дома не выйти. Ты мне обещал показать те приёмы с перехватом ножа, помнишь? Погнали завтра, разомнёмся?

Я замерла с салатными щипцами в руке, чувствуя, как внутри всё леденеет. Тёма смотрел на Никиту с открытым юношеским восхищением, как на старшего, крутого брата. На парня, который меньше суток назад хрипел его матери в губы признания и вжимал её в себя до хруста в рёбрах. Это был чистый абсурд. Психологическое удушье сдавило горло так, что стало трудно дышать.

Никита перевёл взгляд на Тёму. Его лицо оставалось спокойным, но я заметила, как на долю секунды его стальной взгляд налился грозовым свинцом, когда он скользнул взглядом по мне, бледной и застывшей у стола.

— Конечно, Артём. Помню, — спокойно ответил Никита, чуть кивнув. — Завтра после обеда, если Анна Сергеевна будет не против.

— Мам, ты же не против? — Тёма уставился на меня чистыми, ничего не подозревающими глазами. — Хоть какое-то разнообразие, а то я скоро в этом четырёхстенном плену с ума сойду.

— Да... конечно, занимайтесь.

— Спасибо, Анна Сергеевна, — Никита едва заметно наклонил голову. В этом «Анна Сергеевна» из его уст сейчас слышалась такая скрытая, интимная издёвка.

Никита прошёл вглубь столовой и занял своё место. Я подошла к плите, чувствуя спиной его пристальный взгляд. Руки слегка подрагивали, когда я раскладывала по тарелкам запечённые овощи.

Я поставила порцию перед Никитой. В этот момент наши пальцы соприкоснулись. Всего лишь мимолётное касание, но я резко отдёрнула руку, чувствуя, как к щекам приливает жар, и поспешно села напротив. Никита даже не шелохнулся. Он спокойно взял вилку, но его глаза ещё несколько секунд скользили по моему лицу, заставляя меня отвести взгляд и уткнуться в собственную тарелку.

— Ну так что у вас там с Машкой? — между делом спросил Никита, бросив на Тёму короткий взгляд.

Тёма сразу замер, чуть покраснел и заулыбался, крутя в руках стакан с соком.

— Да... мы просто общаемся. Но вообще, я хотел её на свидание позвать, когда отец разрешит выходить. Только я хрен знает, куда её вести. В кино — банально. В ресторан как-то слишком пафосно, она испугается. Ты же со своей девушкой куда-то ходишь, посоветуй что-нибудь?

У меня внутри что-то болезненно кольнуло при упоминании девушки Никиты. Я замерла, боясь поднять глаза. Никита неторопливо допил воду, поставил стакан и слегка опёрся локтями о стол, подавшись вперёд.