Стеклянный плен

Текст был пропитан ядом. Анна выплёскивала на страницы концентрированную, злую обиду, от которой у меня по коже пробежал острый азарт. Она писала о том, как унизительно понимать, что мужчина, способный на глубокие, сжигающие чувства, разменивает себя на сиюминутную грязь. Как тошно осознавать, что пока ты выстраиваешь между вами сложные ментальные баррикады, пытаясь защитить своё сердце, он просто идёт и берёт то, что лежит на поверхности и даётся без боя.

Она наказала его в тексте. Попыталась разрушить тот притягательный образ, к которому сама незаметно привязывалась в реальности. И я слишком чётко понимал, что этот книжный плевок предназначался мне — за мой разговор с Кирой, за моё «приеду в воскресенье».

«Ну уж нет, Анна Сергеевна, — подумал я, прищурившись на экран. — Мой герой на такое дерьмо не способен».

Я нажал на иконку профиля. Короткая регистрация. Придумывать длинное имя не стал, вбил хлёсткое «Steel». Никакой аватарки, пустой аккаунт-призрак.

Перешёл в комментарии под свежей главой. Там уже собирались первые отзывы от читателей, оплакивающих крах идеального персонажа. Я занёс пальцы над клавиатурой, подбирая слова так, чтобы для обычной публики это выглядело как холодный разбор сюжета, но для самой Анны прозвучало как выстрел в упор.

Набрал текст: «Автор, этот излом сюжета выглядит фальшиво. Мужчина с таким психотипом не станет размениваться на суррогат, если в его поле зрения появилась настоящая порода. Он слишком умен, чтобы терять фокус. Его временное исчезновение из кадра ничего не меняет, и ментальную связь нельзя перечеркнуть случайной интрижкой. Не ломайте характер сильного персонажа только потому, что вам, как автору, захотелось уязвить его в ответ».

Я нажал кнопку «Отправить». Комментарий серой строчкой зафиксировался вверху ленты.

Заблокировал телефон и закинул его под подушку, заложив руки за голову. В воскресенье я действительно уеду к Кире на пару часов. Но теперь я точно знал: Анна прочитает мой отзыв, и её безупречный, выверенный мир затрещит по швам. Она будет ломать голову над тем, кто этот аноним. Будет злиться. И, сама того не ведая, начнет считать каждую минуту до моего возвращения.

***

Анна.

Воскресенье тянулось бесконечно. На улице было прохладно, а меня то и дело пробирал лихорадочный озноб. Весь день я пыталась заставить себя переключиться, но мысли всё равно возвращались к ночной главе. К этому чертовому анониму с ником «Steel». От его комментария до сих пор сводило изнутри: «Мужчина с таким психотипом не станет размениваться на суррогат, если в его поле зрения появилась настоящая порода...».

Кто это написал? Откуда у чужого человека в сети этот рентгеновский взгляд в суть моих персонажей? В суть того, что я так тщательно пыталась спрятать между строк?

Я ходила по дому сама не своя, то и дело натыкаясь взглядом на Никиту. Он был на посту, спокоен, собран. В его серо-стальных глазах не читалось ровным счётом ничего.

Около пяти часов вечера я спустилась в холл за оставленной книгой и замерла.

У дверей стоял Дима, расслабленный, с телефоном в руке. А перед ним стоял Никита. Вместо привычной строгой одежды на нём были тёмные джинсы и лёгкая, светлая рубашка, верхние пуговицы которой были небрежно расстёгнуты. Без своей суровой сдержанности в одежде он выглядел ещё моложе, ещё порочнее и опаснее.

— Дмитрий Анатольевич, я в город, как договаривались, — негромко, уважительно отчитался Никита. — На воротах Санёк, периметр на датчиках, парни на позициях. Все под контролем. До полуночи вернусь.

— Да давай, Никит, отдыхай, — Дима хлопнул его по плечу с чисто мужским покровительством. — Ты и так без вылазок тут торчишь. Телефоны только держи включенными.

— Всегда на связи, — кивнул Никита.

Он развернулся, чтобы уйти, и в этот момент заметил меня на ступенях лестницы. На долю секунды его пронзительный, пугающе внимательный взгляд замер на моём лице. Будто он знал, что я стою тут уже пару минут. Никита едва заметно склонил голову:

— Анна Сергеевна.

— Добрый вечер, Никита, — я постаралась, чтобы мой голос прозвучал как можно более ровно и равнодушно.

Он повернулся и вышел. Когда за его широкой спиной захлопнулась тяжелая дубовая створка дверей, я спустилась к мужу. Дима тут же улыбнулся, приобнимая меня за талию и притягивая к себе.

— А Никита куда-то уезжает? — спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало максимально обыденно, будто я просто поддерживаю разговор. — Какие-то срочные дела в городе?

Я спросила это прежде, чем успела себя остановить. Дура. Зачем вообще открыла рот? Какое мне дело до личной жизни телохранителя?

Дима добродушно улыбнулся, целуя меня в висок:

— Да какие дела, Ань? К девчонке своей пацан поехал. Личная жизнь-то должна быть у парня, молодой ещё, кровь кипит. Пусть погуляет, он и так без вылазок тут у нас торчит.

Внутри всё мгновенно покрылось коркой льда. К девчонке.

— Да, конечно... — выдавила я, заставляя себя улыбнуться мужу. — Личная жизнь — это важно.

Когда Дима отвлёкся на очередной звонок по работе, я едва не взвыла от хлынувшей изнутри волны жгучей, удушающей ревности.

«Ты что творишь, Аня? — мысленно прикрикнула я на себя, поднимаясь в свой кабинет и едва не переходя на бег. — Какая ревность? Опомнись, дура!».

Я заперлась в кабинете и прижалась лбом к прохладному стеклу окна. Меня трясло от стыда перед самой собой. У меня прекрасный муж. Семья. Почти двадцать лет стабильного, хорошего брака с человеком, который меня обожает. Никита — просто охранник, мальчишка, он мне повода никакого не давал! Ну, столкнулись на лестнице, ну, посмотрел пару раз тяжелым взглядом... И что? Что я, как девчонка, уставилась на его молодое, подтянутое, сексуальное тело? Что за бред в моей голове?

Я начала судорожно, зло ругать себя, расхаживая по комнате. Чего я вообще от него хочу? Изменить мужу? Нет, упаси бог, я люблю Диму. Поцеловать этого парня? Тоже нет. Он же чужой, опасный, скрытный. Ему двадцать два! Он просто красивый. Просто чертовски привлекательный самец, который стал слишком заметным раздражителем. Обычная биология. Не надо себя накручивать, Аня. Он вернется, и все будет как обычно. Он просто охрана.

***

Никита.

В квартире Киры пахло какими-то сладкими приторными духами и кальяном. Она порхала вокруг меня в кружевном белье: молодая, ладная, идеальная модель с обложки.

Я взял её жёстко, по-мужски, прямо на диване в гостиной. Напряжение, которое копилось во мне всю неделю в громовском особняке, требовало выхода. Кровь глухо стучала в висках, я двигался на автомате, резко, выплёскивая всю скопившуюся дурную энергию.

Но в самый разгар процесса я вдруг поймал себя на мысли, что всё это... не вкусно. Пресно. Знакомое, слишком понятное тело, которое податливо стонало под моими руками, вдруг показалось мне абсолютно пустым. В нем не было тайны. Не было этой изящной, породистой строгости.

Я закрывал глаза и видел не Киру. Я видел графитовые леггинсы, идеальную осанку, высокую шею и испуганный, но гордый взгляд малахитовых глаз, смотрящих на меня в зеркале тренажёрного зала. Я хотел не тело Киры. Я хотел другое: зрелое, недоступное, чужое. Женщину Громова.

Когда всё закончилось, я сразу соскользнул с дивана и пошёл в душ. Кира что-то обиженно заныла из гостиной, мол, я совсем холодный и даже не обнял её. Её голос вдруг показался мне слишком громким. Слишком звонким. После тихого, ровного голоса Ани он буквально царапал слух. И я поймал себя на том, что впервые сравниваю женщин. И это было хреново.

В девять пятнадцать я уже застёгивал рубашку, перехватив ремешок часов.

— Ты уходишь?! — Кира надула губы, кутаясь в халат.

— Дела, Кир. Я говорил, — сухо отрезал. На ходу достал телефон и проверил время. Скоро десять.

Я ехал обратно по ночной трассе, выжимая из внедорожника максимум.

***

Анна.

У Димы за день до моего тридцативосьмилетия образовалась срочная командировка в Китай, срывался контракт по поставкам тяжелой строительной техники и башенных кранов. Этот договор нельзя было отложить. Муж улетел, оставив меня в пустом особняке, засыпав дежурными нежными сообщениями и обещанием «искупить вину» огромным бриллиантовым гарнитуром, который курьер доставил прямо утром. Дорого, статусно... и абсолютно безжизненно.

Я думала, что проведу свой день рождения в кабинете за ноутбуком, но Никита и Артём решили иначе.

Они устроили мне настоящий праздник: трезвый, тёплый и какой-то пронзительно уютный. Шары в гостиной всё-таки появились. Они были огромные, строгие, матово-графитового и золотого цвета, без дешёвой глянцевой мишуры. Тёма заказал их сам, но я почему-то была уверена, чей безупречный вкус за этим стоял.

Никита полностью взял на себя организацию: Санёк привёз откуда-то потрясающий авторский торт без сахара. Тёма, сияющий от гордости, под руководством Никиты приготовил ужин. Весь вечер Никита оставался идеальным. Он не флиртовал, не позволял себе лишних взглядов. Он просто... управлял пространством вокруг меня. Окутывал незаметной, но осязаемой заботой: вовремя подавал салфетку, зажигал свечи, негромко подсказывал Тёме, какую музыку включить.

Никита не пил, сохраняя предельную собранность, в его бокале поблескивала обычная минералка с лимоном. Тёма тоже отказался от алкоголя, поддерживая спортивный режим. Так что лёгкое сухое вино в красивом хрустальном бокале пила только я. Пила медленно, смакуя эту неожиданную, домашнюю лёгкость.

В разгар ужина экран моего телефона вспыхнул: видеозвонок из Китая. У Димы на том конце провода как раз наступило утро. На экране появилось уставшее лицо мужа на фоне стерильного гостиничного люкса.

— Анечка, девочка моя, с днём рождения! — Дима улыбался, но взгляд его то и дело косил в сторону, на раскрытый рабочий ноутбук. — Прости, что я так далеко в этот день. Как вы там? Бриллианты привезли? Понравились?

— Спасибо, Дим. Всё очень красиво, — я постаралась, чтобы голос звучал тепло, и перевела камеру на стол. — Смотри, какую красивую атмосферу мне мальчики устроили.

— О, Никита, Тёмка, красавцы! Спасибо, что подстраховали, — Дима облегчённо выдохнул, явно довольный, что семейный долг закрыт чужими руками. — Ну ладно, родная, у меня тут через пять минут партнёры в лобби ждут. На связи. Люблю, целую!

Экран погас. Муж на расстоянии тысяч километров казался лишь блёклым воспоминанием, а человек, охранявший наш дом, заполнил собой всё пространство. И от этой его правильности мне становилось только страшнее. Вулкан внутри меня глухо ворочался.

Паузу после звонка технично разрушил Тёма. Он залез под стол и с заговорщицким видом вытащил прямоугольную коробку, обёрнутую в плотную крафтовую бумагу и перевязанную бечёвкой.

— Мам, это от нас! Выбирали вместе, но идея моя. Ты же постоянно что-то записываешь... Вот.

Я аккуратно развернула бумагу и замерла. Внутри лежал невероятной красоты винтажный блокнот ручной работы. Тяжёлый, в переплёте из мягкой, дорогой кожи глубокого, тёмно-зелёного оттенка. Настоящий изумрудный бархат, который пах дороговизной и книжным переплётом. На обложке красовалось лаконичное, едва заметное тиснение из темного металла: изящное стальное перо, обвитое тонкой цепью. К блокноту прилагалась тяжёлая перьевая ручка.

— Тёма... Господи, какая красота, — я искренне улыбнулась, поднимая на сына благодарный взгляд.

Но стоило мне опустить глаза обратно и провести пальцами по прохладному металлическому перу на обложке, как улыбка застыла на моих губах. Реальность вокруг на мгновение качнулась, теряя фокус, будто пол ушёл у меня из-под ног.

Тёма не мог сам выбрать такое. Сын понятия не имел, чем я занимаюсь за закрытой дверью своего кабинета. Для всей семьи я просто вела безобидную страницу в соцсетях. Но это оформление... стальное перо, скованное цепью. Это была прямая ассоциация с моей рукописью. Это был не просто подарок от сына. Это было чужое, наглое послание.

Я посмотрела на Никиту. Его взгляд задержался на моих руках, слишком долго изучавших подарок. Словно он уже представлял, что именно я буду писать в этом блокноте.

— Никита подсказал, где найти мастера, который делает такие вещи на заказ, — гордо сдал напарника Тёма, не замечая моего оцепенения. Я рефлекторно опустила глаза к подарку, а сын продолжал: — Сказал, что женщине с твоим вкусом нужен именно такой глубокий зелёный цвет. Классный же?

Я снова подняла взгляд. Никита стоял у окна, заложив руки за спину. Теперь он смотрел прямо на меня, пока я судорожно сжимала кожаный переплёт.

— С днём рождения, Анна Сергеевна, — тихо произнёс он. Его низкий голос вибрировал от скрытого, понятного только нам двоим подтекста. — Пусть на этих страницах оживают ваши самые смелые и сокровенные мысли.

— Спасибо, мальчики. Это... это самый приятный подарок за сегодня. Правда.

А ещё через полчаса мы поймали Артёма с поличным. Он сидел на диване, полностью выпав из реальности. В его руках вибрировал телефон, а на лице блуждала глупая, широченная, абсолютно счастливая улыбка. Тёма судорожно строчил кому-то ответ, даже ухом не ведя на наши голоса.

Я переглянулась с Никитой. На губах телохранителя играла едва заметная, понимающая усмешка.

— Тём, — позвала я, улыбаясь. — Тёма! Ты сейчас экран прожжёшь. Кто там у тебя?

Сын вздрогнул, моментально заблокировал телефон и густо, по-мальчишески покраснел, пытаясь сделать независимый вид:

— Да так... девчонка одна, с параллельного потока. Мы пока просто... общаемся. Виртуально. Она фотку скинула с выставки.

— Ну надо же, — я рассмеялась, чувствуя, как по сердцу разливается мягкое материнское тепло. — Какой приятный подарок. Познакомишь потом?

— Мам, ну хорош, — Тёма спрятал лицо в ладонях, но улыбка всё равно пробивалась сквозь пальцы. Он глянул на настенные часы и поднялся. — Ладно, я погнал спать, хорошо? Завтра рано на тренировку. Да, Никита?

— Как обычно, Тём. Отдыхай, — коротко кивнул ему Никита.

Когда шаги сына стихли наверху, дом мгновенно погрузился в напряжённый вакуум. Граница рухнула. Семейный контекст испарился, оставив нас двоих в огромной гостиной. Матово-графитовые и золотые шары под потолком едва заметно покачивались от сквозняка, напоминая о том, что праздник закончился, и декорации замерли в ожидании чего-то неизбежного.

Никита не остался стоять на месте. Его расслабленная, домашняя поза в секунду сменилась привычной, собранной жесткостью профессионала.

— Я пойду проверю парней на постах, Анна Сергеевна. Займусь работой, перепроверю периметр, — ровно произнёс он, возвращая между нами прежнюю, ледяную дистанцию. — Доброй ночи.

Он развернулся и пошёл к выходу, а мне вдруг стало невыносимо, до судорог душно в этих четырёх стенах. Захотелось сбросить внутреннее напряжение, заглушить этот странный, запретный страх, который ледяной иглой прошил всё тело после его подарка. Поняла, что одного бокала мне точно не хватит.

Я подошла к столу, одной рукой подхватила чистый хрустальный бокал за тонкую ножку, а второй упрямо обхватила прохладное горлышко наполовину полной бутылки дорогого сухого вина.

Держа этот свой нехитрый «арсенал», я толкнула дверь и вышла в тёмный, прохладный ночной сад. Мне нужно было остаться одной.

В саду было прохладно, но этот майский воздух приятно остужал горящие щёки. На территории особняка горели невысокие дизайнерские фонари, отбрасывая мягкий, приглушённый свет на аккуратно подстриженные кусты и дорожки. Я дошла до беседки, укрытой раскидистыми ветвями деревьев, и опустилась в плетёное кресло.

Налила вино в бокал. Сделала один глубокий глоток, затем второй. Тёмная терпкая жидкость обожгла горло, смывая жгучую обиду на Диму, на его вечную работу, на эти бездушные бриллианты. Алкоголь мягкой волной ударил в голову, наконец-то расслабляя меня.

Я достала телефон, зашла в плейлист и включила тягучую, меланхоличную музыку. Мелодия едва слышно поплыла над засыпающим садом, смешиваясь с шумом ветра.

Мне вдруг стало так наплевать на всё. На свои тридцать восемь лет, на статус идеальной жены, на рамки, в которые я сама себя заперла. Я поднялась, оставив бокал на столике. Закрыла глаза и, повинуясь ритму музыки, сделала шаг, плавно поведя рукой в воздухе. Я начала медленно, покачиваясь, танцевать прямо посреди беседки. Для самой себя. Забыв обо всём на свете. Шаль соскользнула с моих плеч на пол, но я даже сразу этого не заметила, упиваясь этой минутной, сумасшедшей свободой под звёздным небом.

***

Никита.

Я сидел в тёмной операторской перед стеной из мониторов. На экранах в реальном времени сменялись серые картинки с внешнего периметра: забор, глухие ворота, пустая трасса. Всё было чисто. Мой взгляд перевёлся на монитор, транслирующий дальнюю часть сада, и замер.

В объектив ночной камеры попала беседка. Анна. Она сидела там одна, медленно прикладываясь к бокалу, и в её тонком силуэте, подсвеченном снизу ландшафтным фонарём, было столько горького одиночества, что у меня внутри что-то жёстко перетянуло. Она была выпившей. И она была чертовски красивой. Настоящая, зрелая, недоступная женщина, которая сейчас медленно рассыпалась на части из-за того, что её муж предпочёл ей контракт в Китае.

На экране она вдруг поднялась, прикрыла глаза и начала танцевать. Плавно, по-женски мягко, отдаваясь какому-то своему внутреннему ритму.

Я смотрел на монитор, и мой идеальный контроль, на котором держалась вся моя жизнь, дал глубокую, опасную трещину. Мне стало мало просто охранять её. Я хотел, чтобы она привыкла ко мне настолько, чтобы однажды перестать различать, где заканчивается безопасность и начинаюсь я. Дима Громов не заслуживал даже её тени. Я поднялся, на ходу касаясь скрытого наушника.

— Санёк, я на ближний обход. Перехвати мониторы.

Я шёл по саду бесшумно, ступая по мягкому газону в обход гравийных дорожек. Моя обувь не издавала ни единого звука. Я подошёл к беседке, улавливая тихую, интимную музыку, летящую из её телефона. Анна двигалась спиной ко мне, полностью погружённая в свой транс. Я сделал шаг под крышу беседки. Шагнул в её личное пространство, сокращая дистанцию.

Мои руки уверенно и жёстко легли ей на талию. Я притянул её к себе, и Анна спиной впечаталась в мою грудь. Она резко вздрогнула и замерла, но я не убрал рук. На долю секунды я сам сбился с дыхания, пальцы сжались на её талии слишком сильно. Полетел к чёрту весь мой контроль. Эта женщина слишком правильно ложилась в мои руки.

— Т-ш-ш-ш... — низко, вибрирующе выдохнул я ей в шею, усиливая хватку на её талии и заставляя её двигаться вместе со мной. — Анна Сергеевна, не надо слов. Просто танцуем.

Я закрыл глаза, делая глубокий вдох. Меня накрыло. От неё пахло вином, ночной прохладой и тем самым породистым, чистым запахом, который я мысленно присвоил ещё в первый день. Я медленно повёл её в такт тихой музыке. Чувствовал, как её бьёт крупная дрожь, как лопатки ходят ходуном у меня на груди. Она не соглашалась — подчинялась движениям на автопилоте, дезориентированная моей наглостью. Потеряла опору.

Под моими пальцами сквозь тонкую ткань платья перекатывалось живое тепло, а её сердце бешено колотилось где-то там, у меня под ладонью.

Я ничего больше не говорил. В этой темноте слова были бы ошибкой. Просто держал её, прижатую к себе, и медленно вёл в этом запретном танце, технично, по секундам приучая её к своим рукам, к своему запаху, к мысли о том, что отныне её безопасность и её самый сладкий грех — это я.

***

Анна.

Когда чужие, сильные ладони легли мне на талию, в горле мгновенно пересохло от панического страха. Я рванулась, пытаясь обернуться и увидеть, кто посмел нарушить моё одиночество, но незнакомец не позволил. Он мягко, но железно зафиксировал мои бёдра, притягивая назад, и через долю секунды моя спина прижалась к чьей-то широкой, крепкой груди.

Паника тут же схлынула, сменившись чем-то куда более опасным. По этому едва уловимому запаху крепкого кофе и горячей кожи, по тому, как собственнически меня держали, я поняла всё без слов. Никита.

Я открыла было рот, чтобы возмутиться, напомнить ему, кто он и кто я, но его губы оказались слишком близко к моему уху. Он наклонился, коснувшись шеи горячим дыханием.

— Т-ш-ш-ш... — низкий, рокочущий шёпот Никиты завибрировал прямо у меня под кожей, заставляя каждую клеточку тела онеметь. — Анна Сергеевна, не надо слов. Просто танцуем.

Его голос опустился до той самой опасной, бархатной хрипотцы, от которой у меня по спине побежали дикие, сумасшедшие мурашки. Я почувствовала, как он втягивает носом запах моих волос, словно утоляет жажду.

Меня било крупной, неуправляемой дрожью. В голове набатом стучала одна-единственная мысль: «Что ты делаешь? Опомнись! Прекрати это сейчас же!» Я должна была влепить ему пощёчину. Должна была прогнать его, пригрозить увольнением. Но алкоголь, обида на мужа и это невыносимое одиночество сломали волю. Тело отказалось подчиняться разуму.

Никита ничего больше не говорил. Он медленно, плавно повёл меня за собой, диктуя тягучий ритм музыки. И я... поддалась. Прикрыла глаза, позволяя ему вести меня в темноте. Это было до ужаса порочно. Я чувствовала спиной каждый рельеф его тела, ощущала, как сквозь ткань платья лопатки обжигает плотный жар его груди. А мои руки так и остались плетьми висеть вдоль тела — я просто не нашла в себе сил его оттолкнуть.

В этот момент Громовский особняк, мой брак, Дима: всё пошло прахом, осыпалось мелкой шелухой. Был только этот запретный, тёмный танец посреди засыпающего сада и глухой капкан чужого контроля, выходить из которого я, как оказалось, совершенно не хотела.

Музыка становилась всё медленнее, превращаясь в тягучий ночной блюз. Никита вёл меня так уверенно, словно мы делали это тысячу раз. Моё сопротивление окончательно растворилось в вине и его удушающем тепле. И вдруг ритм оборвался. Никита остановился, но ладони с моей талии не убрал. Напротив, его пальцы чуть сильнее сжались, и он плавно, одним контролируемым движением развернул меня к себе лицом. Я судорожно выдохнула, открывая глаза.

Мы оказались пугающе близко. Окружающий мир стёрся, сузившись до размеров тёмной беседки. Высокие каблуки скрадывали разницу в росте, и теперь мы стояли почти глаза в глаза. Дыхание в дыхание. В этой тишине я чувствовала, как рваный стук моего сердца отзывается в его груди — таком же быстром, тяжёлом, оглушительном темпе. Он контролировал всё, кроме этого ритма.

Никита смотрел на меня. В полумраке сада его серые глаза казались абсолютно чёрными, затягивающими в бездну. В них не было робости, там горела пугающая уверенность мужчины, который уже мысленно переступил черту и ждал, когда я сделаю то же самое.

Он медленно поднял руку. Пальцы замерли в сантиметре от моей щеки. Воздух между нами стал плотным, осязаемым, но Никита так и не преодолел это последнее расстояние. Эта невыносимая пауза была хуже любого прикосновения. Она вытягивала из меня остатки воли.

— Анна Сергеевна, — тихо, почти беззвучно произнёс он, и движение его губ вызвало короткое, обжигающее колебание воздуха возле моего лица.

Мой внутренний компас сошёл с ума. Глухое отчаяние и алкоголь окончательно размыли границы, оставив меня безоружной. Я понимала, что нужно немедленно оттолкнуть его, сбежать, но серые глаза в полумраке удерживали на месте. От этой близости веяло угрозой. Напряжение стало физически невыносимым, и я сама, неосознанно, на какой-то миллиметр подалась навстречу его лицу. Обречённый шаг за черту, за которой ждала самая страшная ошибка в моей жизни.

Расстояние сократилось. Ещё секунда, один общий выдох, и случится поцелуй... И в этот момент у воротника Никиты коротко, оглушительно щелкнула гарнитура. Тихий цифровой сигнал и последовавший за ним резкий шёпот напарника разорвали тишину беседки, как выстрел в упор.

— Первый, это Ворота. По периметру чисто. Движение на третьем секторе — бродячая собака, датчик снят. Как принял?

Звук подействовал на меня как ледяной душ. Я вздрогнула, внутри всё похолодело от мгновенно вернувшейся реальности. Что я творю?! Господи. Мониторы. В операторской сейчас могли видеть, как я стояла в руках охранника и даже не пыталась вырваться.