<< 1 ... 3 4 5 6 7 8 9 10 >>

Ника Никулина
Ничтожно маленькая Аэйровия

Мужчина, не раздеваясь, и в сапогах, лег в постель, отвернувшись от своей жены, а она тут же обхватила сзади его своими шоколадными руками и обеспокоенно спросила:

– Сильв, что-то случилось?

– Дети считают, что я – бесчувственный кусок льда, и не без оснований. Но они не могут понять, сколько важны они для меня. И суровым мне приходится быть, чтобы не показаться в глазах других слабаком. Чтобы не дать им даже повода усомниться во мне. Может… – его голос начал немного колебаться. – я все же излишне строг?

– Нет. Ты именно такой, каким должен быть идеальный мужчина, муж и отец самого могущественного семейства в Кристалье. Разве это не повод для гордости?

– Не когда тебя ненавидит твой же старший сын, – лицо мужчины несколько исказилось. – Я же действительно беспокоился за него. И когда он прислал сообщение по магическому каналу о помощи, я тут же откликнулся на него. Эти гады хотели убить моего сына. И всех нас. Как я еще мог реагировать на это?

– Ты сделал все, как надо. Аллар – умный, он должен понять. И, кажется, действительно понимает, хоть и не может простить тебя, – женщина принялась приглаживать волосы своего мужа.

– Просто я боюсь, как бы это все не сказалось на… его душевном благополучии… Он же ведь до сих пор разбит…Я всего лишь… – с некоторой растерянностью начал говорить мужчина. – жаждал справедливости… И ведь добился ее. Но что-то явно упустил…

* * *

«Я что-то явно упустил,» – думал про себя Аллариан, сидя в своей комнате после проводов своего брата, в полном одиночестве. Его комната была примерно по размерам такой же, что и у отца, он также терпеть не мог роскоши. Однако все стены были забиты картинами с изображением разнообразных пейзажей. И среди них был лишь один портрет, на который так пристально смотрел рыжеволосый. На нем был накинут черный плащ, который некогда приказал сжечь его отец, и он с грустью смотрел на нарисованную маслом девушку с острым лицом, узкими карими глазами и длинными прямыми черными волосами, стекающими по плечам и переходящими прямо в черное платье с небольшим декольте, от которого вверх по горлу шла черная сетка. В руках она сжимала небольшой меч.

Даже и не знаю: верить или нет? Конечно, разрешить эту проблему мог бы Феликс, повторяюсь. Но его нет, увы. А пока я не могу понять, кто пишет, с какой целью, зачем это кому-то сдалось, почему именно мне… Может, это и вовсе вымысел? Но… опять же имена. И что? Тогда, на площади, я был не один.

Комкаю письмо и бросаю его на пол. В конце концов, пока ничего интересного там нет. Если нужно будет криккенерам, то они сами уберут мусор. А пока передо мной стоит задача поважнее: как отсюда выбраться?

Но для начала, надо на себя что-нибудь накинуть. Я весь закоченел.

* * *

Что могу сказать?

Да, ничего… ничего у меня не получилось. Я имею ввиду, что застрял здесь надолго. Сколько точно пробыл тут, сказать не могу. Времени в этом месте вообще не ощущаешь. Словно его здесь и вовсе нет. С другой стороны, а зачем этим дохлякам время? Они ведь никуда не спешат, не опаздывают на работу, молоко у них не убежит.

Низины меня погребите, меня уж точно уволили. Сколько я там не появляюсь? Месяц? Может… больше? Нет, у меня, конечно, есть и другие варианты (более презентабельные), куда пойти работать. Но мне там нравится. Может, ребята и начнут искать, но, наверняка, им и в голову не придет мысль, что меня могли забрать эти трупы недобитые. Лина ушла…а Конс. Что Конс? У него проблем у самого и без того выше крыши. Да, и к тому же он привык, что обыкновенно я пропадаю надолго в неизвестном направлении… Низины меня погребите, ведь сам себя же и загнал в тупик. Нет, законы подлости на то и существуют, чтобы всякую гадость подкидывать, но эта закономерность начинает бесить…

К тому же, мне что-то стало лезть в глаза, и это меня стало упорно раздражать. В один прекрасный момент я понял, что это… волосы. Да-да, они самые, которые с тех самых пор, когда побелели, перестали вообще расти. И это меня даже… обрадовало. Но не в этом суть. А в другом.

Раз шесть, низины погребите, я пытался сбежать, это точно, из этого гиблого места! Или семь? А может восемь? Тьфу, уже сбился со счета. Один раз не успел до выхода дойти, а последующие – справиться с замками. И я хочу все на свете проклянуть, честное слово! И опять же меня поймали…только что! Снова я оказываюсь в тронном зале. Нет, и что все они хотят от меня? Чтобы я возглавил этот низинский склеп? Да, ни за что. Терпеть криккенеров не могу.

Зато дали одежду. Это оказался мой старый любимый комплект, который мне когда-то выдавал Феликс, состоящий из белого плаща, красной рубашки, черных штанов с сапогами. Неужели я ни капли не вырос? Но если приглядеться, то эта одежда новая. От плаща я избавился сразу же. Уж сильно он мешается.

Не хотел иметь никаких дел ни с одной стороной, ни с другой. Однако… однако не получилось. Чувствую, от меня не отвяжутся…

И неужели у меня просто нет другого выхода?

Это крайне прискорбно…

– В сети наши опять угодил ты? Не задорно, не задорно, – в зал входит Эйрефор. – Аллариан, сказать серьезно если, неужто по нраву тебе на грабельки раз – дцать наступать? Бишь тоби смешно и не задорно зрить «старания» твои. Совет таков мой – пару указов издай, а дальше отвяжутся от тебя все.

Я многозначительно смотрю на дохляка, вздыхаю, затем устало спрашиваю:

– Эйрефор, а ты давно в замке? Просто, когда я здесь был, то мне не доводилось с тобой сталкиваться. А если бы и повстречал, то непременно бы запомнил на всю жизнь.

– Неужто я таков? – хихикает ехидно криккенер. – Задорно, хоть под Феликса крылом обитал тут я десятка три-с, запамятовал чуток, но молвлю так. Нетушки, не успели узреть друг друга. Замок боляхный, криккенеров немерено, бишь тоби немудренно: не знал до сей поры тебя я. Слыхал, однако, с девахой сбежал ты. Ее, возможно, знал я. Но упомнить мне не в силах.

– Понятно, – пожимаю плечами. – Может, оно и к лучшему, что я про твое существование раньше не знал. И все же твоя манера говорения… отличается. Кем ты был при жизни? И, конечно же, мне интересно узнать, как так получилось, что ты стал криккенером. Жизнерадостные люди не будут убивать себя, ровно, как и убийцы. Неужели контракт?

– Если бы, – правдоподобно хмыкает Эйрефор. – Нетушки, контракт тут не при делах. Да, и не слыхивал о них я. Касаемо того, изрекать изволю как я, молвю тебе одно: мыслишь ты почему, назван был Переигравшим я Эйри Фороттой? Переиграл я шибко слишком. Нет, я могу разговаривать и так, – криккенер перестает говорить живо, интересно, показывая что-то жестами и мимикой. Сейчас Эйрефор ничем не отличается от других мертвяков. – Когда был живым, то на сцене я играл одного забавного мужика-путешественника, который нахватался, странствуя, всяких новых словечек и нелепо их вставлял в свою речь, при этом смешно выворачивая фразы. Это был единственный раз в жизни, когда я играл главную роль. Какие слова всплывают в памяти, такие и говорю. Ну, не задорно, не задорно!

Криккенер опять похоже изображает раздражение и хлопает себя по коленке, сделав недовольное лицо:

– Молвить так не задорно мне. Вестимо актер я. Звать Вержевский Михаил. Таимничать нет нужды мне, не шибко известен был. Актеришка второго… – Эйрефор задумывается. – Кривда это, на плане третьем мелькал я. Не задорно было, не задорно ничуть! Желал: вот буду скакать на сцене Большого театра имени Иришанова, народ уважать начнет… Но года в захолустье глубоком два провел я. Не сдох пока, – и криккенер мечтательно куда-то смотрит. А затем словно приходит в себя:

– А крайне случай-то смешон, бишь тоби глуп он.

Хихикает Эйрефор. Причем очень реалистично… аж бросает в дрожь: я привык слышать наигранность, а вот встретить мертвяка-актера… честно говоря, пока такие еще не попадались. А тот продолжал:.

Но слухай ты сюды. Значит, решил я пойти к своему одному другану, – Эйрефор изображает, как идет. – Шагаю, шагаю, насвистываю, значит, – насвистывает. – День прекрасный, птички поют, – и вбирает ноздрями воздух, а затем лицо мертвяка принимает такое счастливое выражение, что не остается сомнений, что ему и впрямь хорошо. – И вот я пришел, – останавливается и стучит в незримую дверь. – «Кто там?» «Это я, Миша», – эти две фразы Эйрефор говорит двумя разными голосами и с разной интонацией, создается впечатление, что говорят два разных человека. – «Заходи». И, значит, сидим мы такие, – полуприсаживается, – сидим мы, значит, пьем чай, – и делает вид, что мешает ложкой в кружке, затем подносит невидимый бокал ко рту и «пьет», – болтаем мы. Обо всем на свете, – криккенер размахивает руками, словно убеждая незримого собеседника в чем-то, а лицо напряжено. – И вот мы заспорили! – лицо еще грознее становится, мертвяк яростнее размахивает руками. – О, поведаю я и тебе о причине вздора. Влюблены в одну красну красавицу были мы, – и делает мечтательное лицо, затем вздыхает. Потом Эйрефор снова хмурится. – Мы оба! И доказывали друг другу, сильнее чья любовь! «Да, я ради нее хоть на край света!» «Да, я ради нее изгоем стану!» «Да, я ради нее горы сверну!» «Да я…да…я» И края с концом не видать было уж, – актер вздыхает. – Друг мой больше нашел доводов, слов же не осталось вовсе у меня. И тогда я, – делает вид, что его осенило, – промолвил: «Зато я готов умереть ради любви и сейчас же это докажу!» – говорит так горячо, что не остается сомнений, что Эйрефор так и сделает.

И я не понимаю, как этому криккенеру удается сделать так, чтобы он весь раскраснелся от мнимого волнения. Создается впечатление, что у бедного влюбленного юноши сейчас сердце выскочит.

– Мой друг не успел ничего предпринять! Как я, – и начинает бегать по помещению, – сорвал с дивана одеяло из лоскутов, – подбегает к невидимому дивану, сорвав незримое одеяло, – взял стул, – «берет» стул, – встал на него и привязал канделябру, низко висящему, крепко-крепко одеяло, – и делает попутно то, о чем говорит. Получается, настолько убедительно, что мне невольно становится страшно за этого юношу: как бы он не наделал глупостей. – А потом я наматываю на шею одеяло, – повторяет сказанное, – и отстраняю стул! – Эйрефор подпрыгивает, делая вид, что лишился опоры, а затем издает неприятный звук: «Кры!», напоминающий хруст. Затем криккенер поникает, его стеклянные глаза удивленно расширились, а на его лице можно прочитать: «Что только что произошло?», руки безвольно свисают, и Эйрефор шагает медленно то в одну сторону, то в другую, показывая этим, что словно покачивается на невидимой веревке. Зрелище реалистичное, а вместе с тем и жуткое. Невольно вздрагиваю.

Затем актер перестает что-либо изображать и заливается хохотом:

– Узреть бы себя надобно было мне! Это так, думается мне, задорно было, задорно! Бишь тоби уповал на то, дескать вида для повишу, а дружочек мой снимет меня – и победа моя. Но иначе приключилось: выя моя сломалась прежде, чем понял я, случилось что. Бишь тоби глупая очень смерть и задорная. И папаня мой с маманей, провожая сыночка своего ненаглядного в последнюю в дорогу, изволил сказать так: «Придурок». – криккенер затем кланяется, – за внимание благодарствую, – и хлопает сам себе в ладоши.

Дальше Эйрефор усаживается на второй трон и продолжает выразительно рассказывать, сменив тему:

– Криккенеры все, вопроси у кого, сетуют на существование на свое. Все! А мне задорно вот! – смеется. – Бишь тоби жалеть мне нет нужды, что нелепо жизнь оборвал свою. Живой я был, таланта заметить никто изволить не желал. Молил Зиждителя я дать возможность мне дар свой раскрыть, – а затем криккенер кричит на весь зал. – И Он дал возможность эту мне! Насколько благодарен я Ему, описать не могу! В сером своем существовании лучшего не было у меня. Задорно, ведь задорно! – продолжает криккенер более спокойным тоном. – Наслаждение… оно вот, – и рукой показывает на зал. – Вот радостно мне что.

Время свободное отдаю искусству. Перевоплощаться умею я, по поверхности затем гуляю. Задорно, задорно, однако, вышвыривают подобно собаке тебя, скумекав: «Вот пьянь нажралась». Но задорнее другое, идет когда «маленькая сгорбленная старушечка» с «сумочками тяжелеными», дескать добры молодцы помогите. Али заявится «капитан матерый» на верфь и разуму-уму учить салаг давай, как надо! Кем не был только я! И не упомнить-то всего. Бишь тоби мне задорно, весело и хорошо. Да! Черепа в муку молоть таланта нет у меня, но язык подвернут будь здоров. Не скромен я, правду глаголю. Ежели Феликс умертвял даэйгоров, то подговаривать же остается мне их. Способами всевозможными: где словом, где делом, где монетой звонкой, а где и обманом. Посему ребятки короносцем назвали меня своим. Речист, артистичен и задорен, – Эйрефор останавливается, а потом реалистично бьет себя по лбу. – Вулкана слов извержение низинское произошло! По делу, собственно, сюда явился я изволил какому? Письмецо опять тебе, – улыбается, – Бишь тоби не скучай. Не задорно а то, – встает, быстро соскакивает со ступеней и исчезает в темноте.

Меня вот что поражает в этом мертвеце. Хоть он и обладает настолько заурядной внешностью, что, случайно его встретив в толпе, не обратишь даже внимания, но, несмотря на это, его манеру говорения очень и очень сложно забыть. Я, конечно, не знаком со сценой, но, по-моему, Эйрефор мог бы стать знаменитым актером, не оборви он сам себе так глупо жизнь. Несмотря на свою «серую» внешность, Эйрефор – довольно-таки яркая личность. Пусть немного и…чокнутая. Не думаю, что я обрадовался бы, став криккенером. Мне бы было все равно. Хотя, с другой стороны, люди (или даже криккенеры) искусства чем-то отличаются от остальных и видят мир под своим углом зрения.

Все же лучше, когда кто-то из криккенеров хоть изображает жизнь. Это-то мне и нравилось в Феликсе. Может, удастся и с Эйрефором найти общий язык… Нет уж. Ненавижу я мертвяков, а этот еще к тому же мне Ши Дзинь не вернул.

Честно говоря, у меня нет настроения читать письмо. Поэтому прячу его в карман.

Сижу на троне. Не знаю, что делать. Это уже не грустно даже, а смешно. Столько раз пытаться сбежать… И ни одна попытка не увенчалась успехом! Неужели придется все же вступить в свою новую должность?

Меня бросает в дрожь от последней мысли.

Да не за какие богатства Кристалье и Астрала. Начать нужно с того, что меня бесит окружающая обстановка: эти темные стены, этот черный пол, эти «цветочки»… с приходом к власти Эйрефора эти дохляки тут ничего не изменили. Неужели им все это по нраву?

Все раздражает и бесит…

– Так поменяйте.

– Что? – чуть ли не подскакиваю. Голос раздается снизу. У ступеней. Опускаю взгляд и вижу женскую фигуру, облаченную в черный балахон и золотую маску с прорезями для глаз.

– Я вслух что-то сказал? – остываю.

<< 1 ... 3 4 5 6 7 8 9 10 >>