Сын помещика
— Как это не причем? — вскинулась мама. — Разве ты не ее полез защищать? Разве не она своими прелестями Акимку разума лишила?
Девица стояла понуро возле входа из прихожей в гостиную и от каждого слова мамы вздрагивала и сжималась как от удара плетью. В ее глазах стоял ужас, а глаза покраснели от прихлынувших слез.
— Его никто не заставлял пытаться ее снасильничать, — спокойно ответил я. — Тот же Корней — почему-то не напивался, и уж никого не принуждал. Да и на меня руку не поднимал. Не в Пелагее дело, а в самом Акиме.
Мама лишь упрямо поджала губы. Все ясно, она изначально к ней предвзято отнеслась и свою позицию менять не собиралась.
— Где он сейчас? — спросил отец.
— В конюшне заперт, — ответила ему Евдокия. — Всю ночь там провел.
— Вот пускай пока и дальше там сидит, — мрачно заключил папа. — А мы пока позавтракаем, да решим, что с ним делать.
***
Ночь для Акима прошла тревожно. Осознание, что натворил, пришло почти сразу, как он разглядел в напавшем на него враге молодого барина. И надо же ему было так напиться! Нет, не господь послал ему эту девку, а дьявол! Как соблазн, от которого Аким не сумел отказаться. И что его дальше ждет?
В конюшне было прохладно. Повезло еще, что лето на дворе, а то зимой и околеть мог. Но страх неизвестности сжирал изнутри. Что с ним сделают? Плетей получит — это как пить дать. Но закончится ли все на этом? В крепостные не переведут — закон не велит, но ведь могут и продать. Дадут плетей и оставят дальше служить? Хотелось бы. Несмотря на все недовольство, что иногда Аким высказывал другим слугам Винокуровых, сам покидать свое место он ни за что бы не согласился. Но продажа — это еще не самый плохой вариант. Ведь за нападение на господина могут и в тюрьму отправить! В Сибирь сослать, и даже еще хуже — на каторгу! Ему еще нет сорока пяти лет, чтобы каторги избежать.
От таких мыслей Акима пробил озноб, а последний хмель окончательно выветрился.
«Если оставят дальше служить, видит бог — брошу пить!» мысленно пообещал себе Аким и истово перекрестился.
Когда утром, ближе к полудню, дверь в конюшню открылась, и зашел Корней, Аким уже успел пройти все стадии принятия своего положения. И по взмаху инвалида понуро поплелся на выход — навстречу своей судьбе.
***
После завтрака, на котором царило угрюмое молчание, мы все вышли на задний двор. Отец даже младшим детям приказал присутствовать и смотреть на наказание провинившегося слуги.
— Десять ударов плетью ему выпиши, — вдруг обратился он ко мне, пока Корней пошел за кучером.
Я удивленно посмотрел на отца. Но его взгляд был серьезен.
— Он на тебя руку поднял, тебе и наказание исполнять, — веско добавил папа, отметая любые возражения еще до того, как они прозвучали.
После чего вручил мне плетку. Деревянная рукоять была довольно большой — с мою руку по локоть. Из нее выходила плетка из кожи, которая через полметра разделялась на три отдельных хвоста. На конце каждого хвоста были завязаны узлы. Довольно большие, как бы не с два моих ногтя величиной.
— И не жалей его, — добавил отец, словно уловив сомнение в моем взгляде. — Подумай вот о чем — он несколько законов порушил: напился, как последний пьяница, снасильничать пытался и на тебя руку поднял. Десять ударов — это за первые два нарушения.
— А за последнее? — нахмурился я.
— То после, — отмахнулся отец, повернувшись к идущим к нам Корнею с Акимом. — Сымай с него рубаху! — приказал он инвалиду, когда два мужика подошли.
Корней тут же сдернул с кучера верхнюю одежду, оставив того лишь в штанах. Аким трясся от холода и страха, но в глазах окружающих, даже у Пелагии и мальчишек, никакой жалости я не увидел.
— Повертайся! — приказал отец уже самому Акиму.
Тот сглотнул и повернулся к нам спиной.
— За пьянство, опорочившее светлый праздник, ты, Аким, приговариваешься мной к пятью ударами плетью! Действуй, — это уже мне.
Подойдя поближе, чтобы достать, я оглянулся, убедился, что никого не задену, и широко размахнулся.
— Ить! — охнул и сжал зубы кучер после первого удара.
На его спине остались три красных точки — места, куда попали узлы на хвостах плети.
— Сильнее бей! — рыкнул отец.
Удар!
— Ох! — выдохнул Аким.
На этот раз в местах попадания выступила кровь. Чуть приноровившись к весу плетки и размаху, я тут же нанес еще три удара. Чтобы не затягивать — по себе знаю, любое ожидание боли куда хуже, чем сама боль. А на Акима я уже не сердился. Итак вчера ему рожу начистил. Но идти против заведенного порядка — это на ровном месте начинать вражду с собственной семьей, да и не поймет никто такого моего поступка. Даже сам Аким.
— За попытку взять девку Пелагею силой, да лишить ее невинности, богом дарованной — пять ударов плетью! — прогремел голос отца.
Спина Акима и после первых то ударов уже вся была красной от крови, а тут — еще пять. Одно меня радовало, что все-таки наказание произвожу я. И вот сейчас вторые пять ударов могу уже и не такие сильные нанести. На окровавленной спине это не так уже заметно будет, как с первым ударом получилось.
Спустя новых пять ударов плетью Аким, как подкошенный, рухнул на колени. Изо рта мужика вырывалось сиплое дыхание. Все тело дрожало. Я молча вернул плетку отцу. Тот посмотрел на меня неодобрительно.
— Слишком ты с ним был мягок, — прошептал он так, чтобы услышал только я. — Если не хочешь, чтобы крестьяне бунт подняли, надо не только им поблажки делать, но и в узде держать. Иначе — и себя и весь род сгубишь, когда мое место займешь.
После этого он забрал у меня плетку, и сам подошел к мужику.
— За то, что поднял руку на сына моего, господина твоего, — глухо и яростно прошипел отец, — двадцать ударов плетью!
Оружие взлетело в воздух, после чего упало на спину мужика. Удар был настолько силен, что того опрокинуло на землю, а из его глотки вырвался дикий вой.
— Вставай! — рыкнул отец.
Аким кое-как поднялся, после чего все повторилось. Удар — мужик падает и воет — отец снова приказывает ему встать. После двенадцатого удара подняться с земли Аким уже не смог. Но и это не остановило моего отца. Последние восемь ударов он наносил уже по лежащему мужику.
— Унеси его обратно, — бросил он Корнею, когда закончил. — Если выживет, отправится в Сибирь. В доме я его больше видеть не желаю!
Глава 12
20 июня 1859 года
Пелагея возвращалась в комнату для слуг, дрожа от страха. Хоть она и понимала, что мужчину наказали за дело, но жестокость, какую проявил в конце барин, ее потрясла. Да, когда только Сергей Александрович приказал своему сыну выписать плетей Акиму, она была полностью согласна с таким решением. Да и сам Роман не сильно усердствовал. Это было видно. Девушка даже порадовалась, что попала к нему в личные служанки. Защитил ее вчера вечером. Пусть и молод еще, а уже проявил себя как мужчина. И не приставал к ней. Хоть и хочет ее в постель свою получить, это тоже девушка давно научилась понимать по взгляду мужскому. Но не давит. Пока что. А вот Сергей Александрович…
Хозяин поместья, про которого ей всегда говорили, что он строг, но справедлив, сегодня показался ей чудовищем не меньшим, чем князь Белов. Вон он как бедного мужика отходил! До сих пор у девушки все тело дрожало, хоть и не ей наказание досталось.
Вернувшись в комнату, Пелагея уселась на подстеленную для нее солому. Ноги совсем не держали. Сама комната была маленькой. Тут стояло всего два топчана для Евдокии и Марфы. На топчанах — матрасы из сена, покрытые простынью да шерстяным одеялом. В углу стоял сундук, где обе женщины хранили свои одежду. Пелагее накидали сено прямо в проход между топчанами — и все. Никаких дополнительных удобств. Даже одежу свою она кинула просто к стене, так как хранить ее было негде.
— Чего расселась? — нахмурилась вошедшая в комнату Евдокия. — Вставай! Надо в доме прибрать. Подмести в комнатах, да мебель протереть от пыли. Если где пятна увидишь — известь в кладовой стоит. Там же и ведро с тряпками. Я тебе вчера показывала все, помнишь?
— Да, Евдокия Семеновна, — подскочила с сена девушка.
— Ну так не сиди, а работай! Или тоже с плетью познакомишься.
Не такое житье Пелагея представляла себе в доме их барина. Ой не такое! Но теперь назад дороги нет. Одна надежда — что Роман Сергеевич не столь суров будет, как Сергей Александрович. И пока что повода думать по-иному он о себе не давал.
***
Когда мы вернулись в дом, я сразу пошел в свою комнату. Для меня, жителя из двадцать первого века, подобное наказание было дикостью. Чересчур жестоко. И кто его совершил? Мой отец! Человек, которого я считал достаточно добрым и справедливым! А тут он открылся для меня совсем с иной стороны.
— Барин, — постучались в мою дверь.
За порогом стояла Евдокия.
— Я принесла вам лед приложить, чтобы синяк сошел, — показала она мне платок, в котором и правда лежали кусочки льда и снега.
— Ты где его взяла? — удивился я.
Что-то не припомню, чтобы в нынешнее время были холодильники.
— Из погреба. Простите меня, вчера со сна сразу не уразумела.
Взяв лед, я тут же приложил его к распухшему носу.
— Спасибо, — сказал я служанке.
Через четверть часа ко мне пришел отец. Посмотрев на меня, он тяжко вздохнул, сел на кровать и сказал:
— Думал, сегодня в Дубовку съездим. С инженерами поговорим. А тут… — он лишь тяжело махнул рукой. Ну да, кучера лишились, кто нам лошадь запрягать будет? Вот только следующие слова отца изменили мое мнение о его переживаниях. — Ну как тебе в таком виде в городе появляться? Урон чести будет.
— А то, что у нас теперь кучера нет, тебя не беспокоит? — все же не сдержался я. — Может, стоило быть помягче?
— Мягче? — удивился и разозлился отец. — Я и так был с ним мягок! Он не в первый раз выпивает. И к чему это привело? На тебя руку поднял! А если бы это была Людмила, или Иван с Игорем? О них ты подумал?! — вскочил отец на ноги. — Нет, мужичье лишь силу понимает! Доброту они принимают за слабость. И начинают своевольничать. Сначала — по малому. А с каждым днем все больше и больше! Роман, — подошел он ко мне и тихо и внушительно продолжил, — не думай, что сможешь быть для них «добрым барином» без жестких наказаний. Они лишь насмехаться тогда над тобой будут и вытирать ноги. И ладно, если только об тебя. Это твой выбор. Но ведь и на остальной род падет такое отношение. Раз ты слаб, то и остальные ничего не стоят. Не допускай такой ошибки!
Помолчав, он отошел и добавил напоследок.
— Ежели сегодня опухоль у тебя спадет, завтра в город поедем. А твой синяк будет тебе напоминанием — не стоит миндальничать с крепостными.
Он ушел, а я продолжил прижимать лед к носу, да думать. Как мне относиться к произошедшему? Принять как есть, или попытаться что-то исправить? Но что исправлять? Отношение отца? Не выйдет, он взрослый мужик, его уже не переделаешь. Общество в целом? Ага! Я и в будущем на такое не был способен, так с чего сейчас что-то смогу сделать? Но и принять подобное мне тяжело.
— Буду отвечать за свои поступки, — прошептал я, давая себе обещание. — И когда возьму управление поместьем, то уж точно не буду пороть до полусмерти. Да и вообще пороть!
От этого обещания самому себе стало как-то легче. На улице близнецы уже делали зарядку под присмотром Корнея. Пора и мне идти туда же.
Лед я взял с собой. Буду прикладывать во время отдыха. Сегодня комплекс упражнений, который я взял из будущего — из своей разминки в тренажерном зале, повторился. Но на этот раз было чуть легче. Когда я закончил, лед уже давно растаял, но ко мне тут же подошла Пелагея с новым платком, в котором лежало еще пара кусочков.
— Вы весь лед из погреба не переведете? — усмехнулся я.
— Там еще много, — тихо ответила девушка. — И Евдокия Семеновна сказала, что вам это сейчас необходимо.
— Ну раз уж она так сказала, — усмехнулся я добродушно и забрал платок тут же приложив его к лицу. — Ты чем сейчас занята-то?
— Дом убираю.
— Долго еще?
— Если я вам нужна — то могу прерваться. Только Евдокию Семеновну нужно предупредить, — прошептала девушка.
— Ты меня не бойся. И говори нормально. А то твой шепот еле расслышать можно.
— Извините, — уже громче ответила покрасневшая девушка.
— Идем. У меня к тебе вопросы есть.
Девушка вздрогнула всем телом, но не посмелилась ослушаться. Когда мы проходили мимо зала, нас заметила Евдокия.
— Она потом доубирает, — мотнул я головой на Пелагею, и женщина лишь молча кивнула, принимая ответ.
Упав на кровать, я похлопал ладонью рядом с собой.
— Садись.
Девушка осторожно присела на край кровати, все еще не зная, чего от меня ожидать.
— С чего бы начать… — прошептал я. — Короче, я хочу изменить работу в нашем поместье. Для того меня отец и посылал в Петербург учиться. Хотят ли души того или нет, но будем работать по-новому. И вот чтобы это «по-новому» было лучше, чем сейчас — мне нужно, чтобы ты подробно описала — какие работы вы выполняете. Каким инструментом. Сколько времени на это уходит. Как часто инструмент ломается и сколько времени уходит на его починку. В общем — все до мелочей, что знаешь, рассказывай.
Тут я поднялся и прошел к столу, взяв чистый листок и перо.
— И помни, — добавил я, — от правдивости твоего рассказа будет зависеть — к добру ли будут изменения для душ крестьянских или нет. Если чего умолчишь или соврешь, то из-за неверных сведений я ведь неправильно работу изменить могу. И только хуже тогда крестьянам будет. В том числе твоим родным, что в деревне остались. Так что — говори все без утайки.
Пелагея сглотнула от осознания свалившейся на нее ответственности.
— Барин, я… я ведь многого не знаю. Лишь бабский труд уразумею. А что мужиков наших касается — то мне неведомо.
— Про мужиков расскажешь то, что видела. Но потом. Сначала — про работу женщин говори тогда.
Вздохнув, Пелагея покорно начала рассказывать. Я тут же по ходу делал пометки у себя. Итак, что мы видим? Только в процессе вспашки применялась конная тяга. Ну, еще боронить ряды могли тоже с помощью лошадей. А уборка вся была вручную. Это касалось овощей. Ну, тут логично в принципе. Мне на ум пришло только поставить для лошадей вместо плуга какую-нибудь приспособу, типа вил, чтобы с ее помощью можно было корнеплоды — ту же брюкву или репу с картошкой — выкопать, а крестьянам лишь собрать ее оставалось. Как такое приспособление может выглядеть, пока я и сам не представляю, но пометку себе сделал. Механизация труда всегда ведет к ускорению и облегчению работ. Далее — заготовка сена. Как раз сегодня сенокос начинается. Сам покос преимущественно мужское занятие, но и бабы в нем активно участвуют. Вяжут снопы, да помогают потом в сборе снопов на телеги и утрамбовывании сена в сараи. Косят серпами и косами. Но последних — мало. Тоже сделал себе пометку. Конных косилок у нас в имении тоже нет, даже в господском инвентаре. Поэтому все вручную. Далее — сбор зерна. Тут тоже больше руками все делают, и косы уже реже используют, чтобы урожай не потерять.
— По утру, пока роса, еще косой мужики работают, — говорила Пелагея, — тогда колосья не осыпаются. А после обедни уже только серпом. И если сорняка много, тоже без серпа не обойтись.
— Ага, — кивнул я, делая пометку — узнать, есть ли средства для уничтожения сорняков в этом времени.
Так мы просидели с ней до самого обеда, пока Евдокия не сказала, что стол уже накрыт. А я сообразил, что девушка тоже еще не ела, и за нашим столом естественно сидеть не будет, поэтому отпустил ее. За столом все ждали только меня.
— Роман, что ты делал с этой девкой так долго? — не удержала своего недовольства мама.
— Узнавал о том, как именно крестьяне выполняют свою работу.
— Так она тебе и сказала правду, — фыркнула мама. — Наверное, причитала да слезы лила, как тяжко им, что мочи нет.
— От ее правдивости зависит, какие изменения в их деятельности я собираюсь предложить, — посмотрел я на отца. — И я ей о том сразу сказал. Врать ей не было смысла, ведь если из-за лжи их положение ухудшится, виновата будет она.
— И есть толк? — прежде чем мама успела вставить еще хоть слово, спросил отец.
— Кое-какие мысли у меня появились, — кивнул я. — Но о том уже с тобой советоваться буду.
— Добро, — принял мой ответ папа, и мы наконец приступили к трапезе.
После обеда я хотел было снова вызвать Пелагею, но отец вмешался в мои планы, позвав за собой в кабинет. Там он раскурил сигарету, да критически осмотрел мой нос.
— Вроде спала опухоль, — подвел он итог. — Завтра и вовсе не будет. Так что готовься — поедем в Дубовку. Если не помнишь, то там моя сестра, твоя тетя живет. Ныне помещица Зубова, Софья Александровна. Вот у нее и остановимся. Едем на три дня, ежели раньше не управимся со всем.
Я кивнул, принимая информацию к сведению. Никакую тетку я не помнил, и даже ассоциаций никаких не всплыло после упоминания ее имени. Может и прошлый Роман с ней не слишком часто виделся.
— И еще, — продолжил отец, — сможешь мой портрет нарисовать?
— Попробовать можно, — кивнул я, — а для чего?
— Зубовы театр в Дубовке содержат свой, да Софья искусству потворствует. Ежели ты хорошо нарисуешь, то сможет заказы для тебя организовать. Это и почет и дополнительная деньга, уже лично твоя. Интересует?
— Конечно! — тут же вскинулся я, после чего побежал в свою комнату — за чистым листом, да чернилами.
Отец мне в спину лишь посмеялся добродушно. Через минуту я вернулся, но мой листок отец отверг, а у него на столе уже лежал плотный лист раза в два крупнее обычного моего тетрадного.
— На нем рисуй, — усмехнулся он. — Красок у меня нет, но в городе можно будет купить.
Краски мне сейчас были и не нужны. А вот карандаш — да, подошел бы гораздо лучше. Но и его в этот раз я взял, раскопав среди иных писчих принадлежностей своего предшественника. Еще и ластик нашелся — вообще красота!
Для начала карандашом я нанес контуры лица и фигуры. Подправил в паре мест, после чего начал поэтапно прорисовывать детали — сначала нос и губы, затем перешел к глазам и векам, далее — уши и подбородок. В конце уже прорисовал волосы и одетый на отце халат. Ну и стол с окном за его спиной как фон не забыл. На все про все ушло чуть больше часа. А если бы не ошибался иногда, то и за сорок минут мог бы успеть! Все-таки не красками рисую, которым еще надо давать подсохнуть. Когда закончил, взял перо и чернилами добавил «глубины» рисунку, подчеркнув падающие тени и обводя контуром более светлые участки.
— Все, — через полтора часа отдал я получившийся портрет отцу.
Тот весь процесс наблюдал с изумлением и неподдельным интересом. А когда я закончил, осторожно принял лист со своим изображением и недоверчиво покачал головой.
— Талант! — потрясенно выдохнул отец. — Ну надо же! Настоящий талант! Да не у каждого художника получится лучше, да еще и так быстро! Непременно покажу Софии, уж она сумеет оценить твою работу по достоинству. А там — жди писем. Поверь, никто в наших краях не откажется от подобного портрета. Это же почти фотография! И тоже черно-белая.
Ха! Не зря в школьные годы на художку ходил. Техника рисования в будущем шагнула далеко вперед. И я знал не один метод быстрого рисования. В том числе создания скетчей. Вот уж не думал, что это мне пригодится в прошлом.
— И много стоить может такая работа? — заинтересовался я.
— Не мало, — кивнул отец. — Не меньше двадцати рублев. А когда имя себе сделаешь, то и больше смело цену ставить сможешь. С таким талантом без заказов ты точно не останешься, — крякнул папа.
Вот так-так… всего полтора часа работы и считай половину дневного заработка нашей лесопилки можно получить. Не то что в будущем, где фотоаппараты да нейросети снизили ценность художников до минимума. Как и ценник их работ.
— Ладно, ступай, — отпустил меня довольный отец.
Я тут же поспешил к себе. Обсуждать свои идеи по поводу изменения работ крестьян пока рано — сам еще до конца во всем не разобрался. А вот составить список необходимых для рисования предметов нужно. Упускать такой доход, который еще и будет мой личный, совсем не хотелось. В комнате обнаружилась Пелагея, которая старательно драила полы. Ее вид, стоящей на коленях спиной к выходу и «к верху попой» был весьма соблазнительным. Еле удержался, чтобы не шлепнуть ее по этой самой попке. Тут и гормоны шалят, и радость от осознания открывшихся перспектив накатывает. Лишь взрослое сознание помогло мне удержаться от шалости.
— Кхм, — прокашлялся я, чтобы привлечь внимание.
Та аж подскочила от неожиданности.
— Ой, барин, — испуганно стала она поправлять одежду. — А я тут… прибираюсь у вас.
— Долго еще?
— Недавно начала, — прошептала девушка.
— Ладно, продолжай, — махнул я рукой.
Ну не прерывать же ее? Мне в комнате не сильно что-то нужно, лучше схожу до Корнея, узнаю — начал ли он работы по оборудованию площадки для моих тренировок.
Когда шел по коридору на задний двор, то заметил, что дверь в комнату слуг, где Пелагею разметили, была приоткрыта. От любопытства я заглянул внутрь. Одно окно слева от входа, два топчана по бокам и сундук. Вот и все убранство. А посередине охапка сена лежит — не иначе для девушки кинули, чтобы спать было где. Блин, мой промах. Не подумал, где ее устроить. Надо исправлять. Новых комнат у нас не было и единственное, что мне пришло в голову — построить второй ярус с правой стороны у стены. Она девка молодая, сможет туда залезть, зато не на голом полу спать. Летом-то может еще и ничего, а вот зимой точно простудится. С этими мыслями я и продолжил искать нашего лакея-инвалида.
Корней обнаружился на заднем дворе — обкапывал деревце.
— Чем занят? — спросил я, подходя ближе.
— Ваш наказ исполняю, — отозвался мужик. — Сергей Александрович сказал очистить тут место для вас. Вот — как выкопаю, так пересажу подальше, а тут уже и срублю вам снаряды гимнастические.
Я огляделся. Между поместьем и баней было небольшое открытое пространство — только и хватит, что для близнецов. Метрах в пятнадцати от бани стояли хозяйственные постройки — конюшня, коровник, курятник да сарай со складом. И чтобы они сильно вид из окна не портили все это пространство, от бани до построек, было засажено плодовыми деревьями — дикой яблоней и грушей с вишней. Вот часть этого пространства Корнею и предстояло от этих деревьев освободить. Я заметил вбитые в землю колышки — разметка под будущую площадку.
— Плотник нужен — для Пелагеи полку собрать да к стене прибить, чтобы ей спальное место было. Или сам сможешь?
— Сам-то смогу, — задумчиво протянул Корней, — но время на то нужно. Если это не срочно, то возьмусь. Иначе не успею я и вам площадку построить и девке полку поставить.
— Тогда найди мне кого из деревенских, спроси — сколько он возьмет за работу. Полка на этой неделе нужна.
— Сделаю, барин, — кивнул степенно мужик.
Пока я разговаривал с Корнеем, мимо прошел отец в сторону хозяйственных построек. Зная, что он туда обычно сам не ходит, вывод был один — он пошел посмотреть на Акима. Я хотел пойти следом, узнать, что он тому скажет или сделает, но меня позвала мама.
— Роман, нужно срочно проверить, не вырос ли ты из своих одежд, — сказала она. — Раз уж вы в город едете, может необходимо тебе новые костюмы заказать.
Да уж, кто о чем, а женщины о тряпках. Но спорить я не стал, так как она абсолютно права. Пелагея еще убиралась в комнате, но мама ее без церемоний выгнала, сказав, что закончит потом. А затем для меня начался мужицкий ад — примерки и оценка моих вещей с женской точки зрения.
***
Сергей Александрович зашел в конюшню и со света остановился, чтобы проморгаться и привыкнуть к полутемному помещению. Тихо всхрапнули лошади, переступая копытами. Самого конюха было не видно и не слышно. Утром мужчина поддался эмоциям. Холоп посмел поднять руку на его сына! Так еще и распухший нос и круги под глазами у Романа только усилили его гнев. Добавилось и то, что Сергей Александрович хотел наследнику на примере показать, как стоит вести себя с крепостными, когда те провинность какую получают, а тут и случай подвернулся. Но сын в чем-то его разочаровал. Мягок с душами, жалеет их. С другой стороны — исполнить собственноручно наказание не отказался. Это давало мужчине надежду, что не все потеряно. А тут еще и порадовал нежданно открывшимся даром к рисованию. И настроение у Сергея Александровича стало вполне благодушным. Вот он и решил — поговорить с Акимом, который уже не первый год у них служит, да по итогу разговора и принять окончательное решение.
Конюх нашелся в дальнем конце конюшни. Он валялся на сене в беспамятстве. Рубаху после наказания он снова натянул на себя, и сейчас она вся была темной от впитавшейся крови. Подойдя к мужику, помещик пнул его ногой легонько, чтобы привести в чувство.