Восхождение

Nicholas Binge «Ascension» © 2023

© Виталий Тулаев, перевод, 2026

© Василий Половцев, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Предисловие

Мой брат пропал двадцать девять лет назад, но не в определенный день или в каком-то конкретном месяце. Процесс его ухода из нашей жизни был медленным, и осознание неизбежного, засев в мозгу занозой, проникало в меня постепенно, словно яд.

В девяностом он не праздновал Рождество в семейном кругу. Не объяснился, не написал. Просто не приехал.

Не скажу, что его отсутствие меня тогда сильно удивило. Все в стиле уважаемого ученого, разносторонне одаренного человека. Гарольда Танмора вечно ждало какое-то великое открытие, всегда находился запутанный клубок, который ему кровь из носу следовало распутать – а остальное подождет. Я никогда не понимал тягу брата к неизведанному, однако с годами с ней смирился. На Гарольда нельзя было положиться, он витал в облаках.

Впрочем, в течение последних пяти или шести лет он взял себя в руки и даже стал настоящим дядей для моей дочери Харриет. Приходил на дни рождения и другие торжества, причем обязательно с какой-нибудь необычной безделушкой, привезенной из путешествий. Порой появлялся без предупреждения и, к неудовольствию моей жены, забирал с собой Харриет. Они ходили в походы, исследовали шотландские леса или разбивали лагерь на берегу озера. Не знаю, что послужило причиной подобных перемен, но я их приветствовал. Так здорово было видеть брата чаще после долгих лет, когда он надолго пропадал, отделываясь невнятными отговорками!

Словом, для меня не стало неожиданностью, когда на Рождество Харриет отказалась выходить из своей комнаты, пока не приедет дядя. Ей недавно исполнилось четырнадцать – тот возраст, когда еще стремишься видеть в людях только их лучшую сторону. Я – другое дело, я был готов к неожиданностям. Наверное, это прозвучит ужасно, однако я все время гадал, сколько лет или месяцев пройдет до очередного срыва.

Первое письмо от Гарольда поступило в конце февраля, а весной – еще два. Все три были отправлены на имя Харриет. Прочитав их, она позволила мне с ними ознакомиться. Я сперва решил – шутка, настолько странным и неправдоподобным, на грани абсурда, оказалось содержание. Теперь я понимаю, что тогда выдавал желаемое за действительное.

Письма не были написаны в хронологическом порядке. Их объединяла общая идея – настолько размытая, что я затруднялся уловить суть. Позже я решил, что в описании фантастических событий присутствует своеобразный скрытый код, который требуется расшифровать. Зачем Гарольд адресовал письма племяннице? Что она должна была из них извлечь? Мне не стыдно признать: интеллектом я сильно уступаю брату. И не только я… Мы показали послания моей сестре Поппи, и она лишь пожала плечами: «Не забивай себе голову, Бен. Все ходы в этом лабиринте заканчиваются тупиками. Я прекратила попытки понять брата много лет назад».

Он так больше и не вернулся. Ни разу не написал и не позвонил.

Я ждал. Вдруг будет какой-то знак? Может, Гарольд бродит по свету в поисках артефактов, совершая невероятные открытия? Со временем я поймал себя на том, что невольно предпринимаю попытки найти брата. Сперва связался со старыми друзьями, затем посетил несколько университетов, где он когда-то преподавал. Растущее во мне беспокойство начало выплескиваться через край, но я убеждал себя: Гарольд есть Гарольд, подобные эскапады вполне в его духе.

Так минуло два года; мои усилия не дали решительно никакого результата. Похоже, я сознательно посвятил себя бесполезному предприятию. Разговаривал с полицией, наводил справки в лабораториях, где брат занимался исследованиями. По выходным совершал поездки к старинным знакомым и коллегам, используя связи в юридической сфере, чтобы беспрепятственно вести расследование. По настоянию Харриет я делал все, что мог, пытаясь определить, куда мог податься Гарольд.

Увы, на его след я так и не напал.

Не нашел ни единого намека, ни грамма полезной информации. Такое впечатление, словно зимой девяностого года брат просто растворился в эфире.

Остались лишь письма, которые мы зачитали до дыр. Неделями изучали вместе с дочерью заляпанные пятнами кофе страницы, усаживаясь вечером за кухонный стол. Корпели до утра и с каждым разом находили в посланиях все меньше смысла.

Время неумолимо шло, и жена вздыхала, видя, как мы с Харриет теряем остатки надежды. Осенью девяносто восьмого мы с Поппи наконец официально заявили о смерти Гарольда.

Странно сознавать, что некоторые воспоминания не покидают тебя никогда. Даже теперь я порой вижу себя сидящим в садике у часовни. Холодный утренний ветерок пощипывал кожу, и я, погрузившись в размышления, машинально запахнул куртку. На дворе был ноябрь, и уже через два дня мне предстояло произнести речь в честь Гарольда на его похоронах. Увы, я так и не сумел сочинить ничего дельного.

Эмоциональный стиль никогда не был моим коньком – я набил руку на записи свидетельских показаний и составлении судебных повесток, – и все же хотелось почтить память Гарольда, рассказать о наследии, что он за собой оставил. Так или иначе, каждый раз, когда я заносил ручку над страницей, в голове возникала звонкая пустота. Чем дольше я маялся, тем с большим упреком на меня смотрел девственно-чистый лист бумаги.

Дело в том, что я никогда по-настоящему не знал своего брата.

За исключением последних нескольких лет перед таинственным исчезновением, я видел его нечасто. В двадцать он начал учиться на врача, а к тридцати уже работал консультирующим хирургом. Всегда был занят, всегда востребован. Когда я предлагал встретиться, Гарольд извинялся: сейчас не может, но как-нибудь обязательно найдет время. Потом он ушел из медицины, так и не объяснив причин, хотя свободнее все равно не стал – то участвовал в исследованиях горных образований в Южной Америке, то трудился над доказательством математической теоремы в Индии. Мы с братом вели совершенно разную жизнь; казалось, он обитает в другом мире, куда мне доступа нет.

В детстве Гарольд был неуклюжим, тихим и задумчивым мальчиком. Учителя в начальных классах даже одно время считали моего брата немым. На небольшом округлом лице Гарольда постоянно лежала печать сосредоточенности; он часто хмурил брови, словно окружающее приводило его в замешательство. Мы с сестрой пребывали в уверенности: у младшенького не все в порядке с головой. О, как мы ошибались! Он просто совершенно иначе ощущал мир. Мы воспринимали его как данность, а Гарольд видел в нем возможности. Там, где для нас все было ясным и понятным, он чувствовал неопределенность. Там, где мы вставали в тупик, Гарольд делал странные для нас выводы и обнаруживал неочевидные связи.

Поппи прошла в сад и уселась рядом, нарушив ход моих мыслей. Она принесла с собой бутылку красного вина и пару пластиковых стаканчиков, однако некоторое время сидела молча – смотрела на кладбище, где мы установили надгробие над могилой без покойника.

– Боюсь, у меня ничего не получится, – прошептал я.

– Кто, как не ты, Бен? – вздохнула она, положив ладонь мне на плечо. – Никто его не знал. Я имею в виду – не знал как личность. Только мы с тобой. Может, нам стоит перенести на бумагу те немногие впечатления, что у нас есть? Что-то ведь сохранилось в памяти с тех пор, как он был малышом, а мы с тобой – уже подростками.

Я пожал плечами.

– Мы с ним особо и не общались, Попс. Он вечно находился в своем мире, даже когда навещал Харриет. По-моему, брату со мной было скучно.

Я тяжело сглотнул, а Поппи, обняв меня, рассмеялась. Я тоже невольно улыбнулся, несмотря на нерадостные мысли.

– Знаешь, у меня самое отчетливое воспоминание о Гарольде осталось от нашей поездки во Францию. Помнишь, мы сидели там за кухонным столом? Сколько нам было – восемь, девять? Ему-то точно не больше шести.

– Ты о Ницце?

– Да-да. Пустяки, конечно, глупости. Отец тогда сбегал купил на завтрак выпечку, и мы с тобой набросились на нее, как ненормальные. Запихивали в рот круассаны, а Гарольд… Гарольд бесстрастно наблюдал. А потом спокойно начал разбирать пакет.

– Господи, да! Точно: он ведь тогда и не съел ничего.

– Ага, просто разделил содержимое пакета на двадцать равных порций, а потом начал раскладывать их на столе в виде геометрических фигур. Занимался этой ерундой часа полтора. Я еще подумала – ну что за странный тип!

Теперь засмеялся я.

– Еще какой странный! Мы с мамой вечно шутили – он, мол, уже к тридцати возьмет Нобелевскую премию. А когда ему исполнилось восемнадцать, стало не до шуток. Появилась уверенность. – Я сделал глоток вина. – А как он на тебя смотрел?

– Боже, этот взгляд! – Поппи притворно схватилась за голову. – Помнишь, значит?

– А то! Гарольд будто пытался разгадать загадку. Хотя он на все смотрел примерно так же.

Она кивнула.

– Такое ощущение, что в воздухе проявлялась инструкция по эксплуатации мира, которую мог разглядеть только наш брат, и то если хорошенько сосредоточится.

Мы немного помолчали, и меня охватило теплое чувство – словно добрые воспоминания обладали свойством согревать. После пары бокалов вина Поппи мне подсобила, и мы вместе написали прощальную речь. Я произнес ее на скромной и довольно гнетущей церемонии. Большинство собравшихся знало Гарольда лишь понаслышке.

Брата я не забыл, однако научился не думать о нем постоянно. Прошло почти десять лет, прежде чем мне удалось смириться с утратой. В конце концов, хотя бы ради собственного душевного здоровья, я убедил себя: его больше нет.

А потом, девять месяцев назад, мне вдруг позвонил старый приятель, Майки. Наш разговор, продолжавшийся не более пяти минут, оставил в моей памяти глубокий след.

– Привет, это Бен Танмор?

– Он самый.

– Это Майк Харт. Майки, из Королевского колледжа.

– Майки? Господи, неужели ты? Сколько лет от тебя не было вестей? Целая жизнь прошла… Как ты, дружище?

– Хорошо, отлично. Послушай… Мне хотелось бы поболтать как следует, но сейчас я должен сообщить тебе кое-что важное.

– Слушаю, Майки, – ответил я, отмечая, как он взволнован.

– Я только что был в госпитале Святой Бригитты.

– Вот как? – нахмурился я. – Где это?

Он слегка замялся.

– В Суррее. Даже, я сказал бы, в Эпсоме. Это… знаешь, это психиатрическая лечебница, пожизненный уход за душевнобольными. Я… я довольно часто навещаю там свою бабушку и…

– Майки, к чему ты клонишь?

– Сперва решил, что обознался, а потом вспомнил, как однажды в отпуске был у вас на озерах, и он… он тоже приезжал тем летом. Его взгляд забыть невозможно. Он смотрел так, будто пытался что-то в тебе вычислить. И вдруг до меня дошло: вроде Тоби говорил, якобы он умер много лет назад.

Я судорожно стиснул трубку.

– О чем ты, черт возьми, Майки?

– О твоем брате, Бен. Он там, в лечебнице. Я уверен на все сто. Узнал бы его по взгляду где угодно.

Дорога от Уиндермира до Суррея заняла около шести часов, хотя я за это время прожил десять лет – или целую историческую эпоху. В голове крутился миллион вопросов, однако я не знал, который из них самый важный. Не мог сосредоточиться ни на чем, кроме одной навязчивой мысли:

Ни на что не рассчитывай, пока не увидишь его своими глазами. Если Гарольд жив, ему уже за семьдесят. Запросто можно обознаться. Скорее всего, Майки ошибся, он ведь не видел моего брата с детства…

Я снова и снова повторял про себя эти слова, словно мантру.

Наконец прибыв на место, я увидел викторианские здания с арочными окнами и стремящимися ввысь башенками. Майки упомянул, что большая часть старого госпиталя находится в запустении, занимает он теперь лишь два корпуса, и содержатся там пятьдесят пять пациентов на полном пансионе.

Я вылез из машины и уставился на фасад. Госпиталь приветствовал меня пронзительным, пробирающим до костей ветром. Я надвинул шапку и запахнул куртку, однако холод уже успел пробраться под одежду.

Высоченные кованые ворота были закрыты, но не заперты. Как только я прошел на территорию, раздвинув створки, ветер тут же с грохотом их захлопнул. Над заросшим травой двором прозвучал звон.

Обернувшись, я глянул на ведущую к госпиталю улицу. За исключением моей старой машины, стоящей на обочине, дорога была пуста. Уставившись под ноги, я побрел вперед, нарушая мертвую тишину хрустом гравия под ботинками.

Постучался, и в дверях возникла приземистая медсестра с хмурым неприветливым лицом.

– Чем могу помочь?

– Я приехал навестить пациента.

Она сдвинула брови.

– Никогда вас здесь раньше не видела. Новые посетители у нас не появляются, потому что нет новых больных. Все наши пациенты находятся в госпитале по нескольку десятков лет.

– Да, – кивнул я. – И все же у вас содержится близкий мне человек – я лишь недавно узнал, что он здесь.

– Как вас зовут?

– Бенджамин Танмор.

– Фамилия пациента?

– Гарольд Танмор.

Медсестра поджала губы и оглядела меня с ног до головы.

– Никогда о таком не слышала.

Она закрыла тяжелую деревянную дверь, однако я шагнул вперед и успел втиснуть ногу.

– Что вы себе… – начала медсестра.

– Прошу вас… – Я положил руку на косяк. – Мне поступили сведения из надежного источника, что здесь может быть мой брат. Мы не виделись почти тридцать лет. – Заметив, как она заколебалась, я с нажимом добавил: – Буду вам очень обязан.

Медсестра сжала губы еще плотнее, и ее глаза неуверенно забегали.

– Хорошо, только не вздумайте вступать в разговор с кем-либо из пациентов, пока я не дам согласия. У нас очень хрупкая экосистема. Малейшая неосторожность, и баланс будет нарушен. – Она наставила на меня длинный палец. – Вы можете смотреть, но говорить запрещается.

Я кивнул и последовал за ней по коридору с голыми каменными стенами. По полу струился поток теплого воздуха, и я сразу согрелся. На стенах в золоченых рамах висели портреты основателей госпиталя – сплошь суровые неулыбчивые лица. Где-то впереди потрескивали дрова в камине и слышались негромкие звуки фортепиано. Стянув куртку, я прошел за моей провожатой в большую гостиную, где увидел человек двадцать пациентов.

По большей части они сидели или стояли молча, уставившись в высокие окна на ползущий по полям холодный туман. Клавиши пианино медленно, но весьма умело перебирала леди в годах, а у камина листали газеты несколько мужчин.

– Видите? – сказала медсестра так строго, что я едва не подпрыгнул. – Система тут хрупкая. Ждите здесь, я поставлю в известность врача.

Скользнув взглядом по пожилым обитателям лечебницы, я обнаружил, что каждый из них сам по себе. Одни рассматривали колышущиеся за окном деревья, другие тихо сидели на плюшевых диванчиках в викторианском стиле, однако никто не беседовал. Похоже, они даже не замечали собратьев по несчастью. Меня пронзила острая боль утраты: я словно находился в доме потерянных душ, населенном привидениями, которым больше некуда податься.

А потом я увидел его – пожилого джентльмена в углу комнаты, сидящего в большом красном кресле за столом из красного дерева. Он напряженно уставился на шахматную доску с расставленными фигурами, хотя ни одного хода сделано не было. У меня подпрыгнуло сердце, и я шагнул вперед. Шахматист поднял голову, и наши глаза встретились.

Тогда я и понял: Майки ошибся. Нет, не насчет Гарольда – я его тоже признал, а насчет особенного взгляда. Ничего общего с тем, что я помнил… Казалось, глаза принадлежали другому человеку, словно Гарольд утратил неосязаемую, но важную частицу своей личности.

Я бросился к нему и заговорил, стараясь не повышать голос. Я был вне себя от радости, и в то же время мною овладело странное беспокойство: тут что-то не так…

– Гарри! – Он смотрел не отрываясь. – Гарри, это я! Ты живой…

Брат пожевал губами, словно пытаясь вспомнить, что говорят при подобных встречах. Я замер в ожидании. Наконец его попытка увенчалась успехом:

– Муравьи живые?

– Какие муравьи? – растерялся я.

– Это вопрос определения, не так ли? – Голос Гарольда тоже стал другим: хриплым и ломким. – Вопрос семантики. Но ведь суть не меняется.

Я не понял, что он имеет в виду, и все же ответил:

– Полагаю, не меняется.

– Живое ли море?

Он пристально изучал меня влажными карими глазами.

– Не знаю, Гарольд.

Брат тяжело, с надрывом выдохнул, словно выпустив из себя душу.

– Вот и я не знаю, Бен, – покачал головой он. – Я тоже не знаю…

Я на миг ожил: Гарольд вспомнил мое имя! Он узнал меня! Надо любыми способами вытащить его отсюда… Привезти домой, где мы сможем полноценно о нем заботиться. Размышляя, я обратил внимание на правую руку брата – на ней не хватало трех пальцев, остались лишь большой и указательный.

– Мистер Танмор… – окликнули меня с другого конца комнаты.

Я оглянулся. У дверей стояла давешняя низенькая медсестра, а рядом с ней – высокая худощавая и весьма суровая на вид женщина с планшеткой в руке.

– Мы можем переговорить наедине, мистер Танмор?

Я вновь обернулся к Гарольду. Голова шла кругом. Тяжело было оставить его даже на пару минут. После стольких лет…

– Я ненадолго отойду, ладно? Загляну в соседнюю комнату и тотчас вернусь.

Он не обратил на мои слова никакого внимания, вновь сосредоточившись на шахматной доске. Худощавая леди провела меня в кабинет и предложила присесть. Комнату с ослепительно белыми стенами будто перенесли сюда из совершенно другого здания, и, если бы не звуки пианино, я усомнился бы, что до сих пор нахожусь в психиатрической лечебнице.

– Я доктор Стрэннер, – слегка наклонившись, с высоты своего роста произнесла хозяйка кабинета. – Что привело вас к нам?

– Мой брат, Гарольд Танмор, – коротко объяснил я, ткнув пальцем за спину. – Джентльмен, с которым мы беседовали. Он около тридцати лет считался пропавшим без вести. Я был уверен, что брат давно умер.

Доктор вскинула брови.

– Хм, неужели? Он один из самых старых наших пациентов – с точки зрения проведенного в этих стенах времени. Никому из нас так и не удалось установить его родственные связи.

– Я – родной брат Гарольда, и я готов немедленно забрать его домой.

Доктор Стрэннер нахмурилась.

– Что ж, сходство очевидно. И все же боюсь, что ваша просьба невыполнима. Этому пациенту требуется серьезный уход. Вряд ли вы сумеете его обеспечить без круглосуточного наблюдения.

– Что с ним?

– У него наблюдается целый букет параноидальных бредовых расстройств личности. Ваш брат часто проявляет немотивированное беспокойство, а порой и агрессию. Иногда становится совершенно неконтактным. Мне хотелось бы видеть свидетельства, подтверждающие ваше родство. – Она недоверчиво прищурилась. – Совместные фотографии, возможно – старые документы. Любые доказательства, подтверждающие его принадлежность к вашей семье. Только тогда я смогу подробно обсудить с вами историю болезни пациента. Нам потребуется для этого… некоторое время.

Как выяснилось, мой брат был сильно не в себе. За время пребывания в госпитале Святой Бригитты у него не раз случались приступы шизофрении и психотических реакций, когда ему мерещилось, что кто-то за ним следит.

Я решил остаться в Эпсоме на несколько недель. Мне исполнилось семьдесят семь, я давно вышел на пенсию и мог себе позволить подобную роскошь, тем более размещение обошлось сравнительно недорого. Я позвонил Поппи, однако та уехала отдыхать в Штаты. Мы договорились, что я побуду с Гарольдом, пока она не сможет ко мне присоединиться, – тогда и выработаем дальнейший план действий.

Гарольда я навешал каждый день, и он вполне меня узнавал, хотя не проявлял ни малейшего интереса к моим вопросам. Я сделал вывод, что пальцы на его руке ампутированы, а позднее обнаружил еще и глубокие шрамы на груди. Спрашивал его, как это вышло. По большей части он не желал отвечать и упорно хранил молчание. Лишь несколько раз мне удалось вовлечь Гарольда в разговор, однако я так и не понял, о чем он говорит. Брат порой снова упоминал о муравьях, и еще чаще – об осьминогах.

Мы пытались играть в шахматы, и Гарольд с энтузиазмом расставлял фигуры по доске – каждую на свое законное место. Его руки двигались быстро и ловко, несмотря на отсутствующие пальцы. Когда начальная позиция была готова, он вдруг останавливался, словно в мозгу срабатывал некий переключатель, откидывался на спинку кресла и долго на меня смотрел.

– Ну, сыграем? – предлагал я.

Гарольд пожимал плечами или хмыкал – ладно, мол, давай. Разделывался он со мной безжалостно, в мгновение ока, и всякий раз создавалось впечатление, что ему скучно до чертиков.

– Похоже, мозги тебе не ампутировали, – как-то пошутил я, потерпев поражение после шести ходов.

– Это тут совершенно ни при чем. Ни при чем, Бен. Все было подстроено. Подстроено, понимаешь?

Во время второй недели пребывания в Эпсоме я стал свидетелем одного из психических припадков Гарольда. Он начал трястись, словно в страшном ознобе, и забормотал:

– Они не понимают, как это действует, – вот в чем проблема. В непонимании! Они не понимают, как это действует на муравьев…

Я бросился его успокаивать, однако шепот сменился криками, а затем визгом, и Гарольд вскочил на ноги.

– Они не понимают, как это действует на муравьев!

Мне оставалось лишь бессильно наблюдать, как санитарки, ухватив брата за руки, увели его по коридору в палату, где сделали укол шприцем с длинной иглой. Я шел следом, надеясь хоть чем-то помочь.

Раньше мне не доводилось бывать в палате Гарольда. Обстановка там оказалась скромной: в центре стояла стандартная больничная койка, на подоконнике – цветы. Довольно уныло, и ни малейшего отпечатка личности брата. После укола он погрузился в сон, и я долго сидел у его постели.

Из личных вещей я заметил в палате лишь небольшой кожаный портфель в углу. Медсестры сообщили, что с ним Гарольд поступил в лечебницу и страшно расстраивался, если его пытались унести. Через несколько часов добровольного дежурства я наконец поддался любопытству и открыл замочек. Внутри лежала фигурка, вырезанная из куска мыла, «Буря» Шекспира и толстая, небрежно перетянутая бечевкой пачка бумаг.

Грубая фигурка из мыла на самом деле оказалась композицией, представляющей мать и дитя. Не шедевр, сделана явно на скорую руку и без особого внимания к технике.

«Бурю» явно много раз перечитывали – страницы были загнуты, помяты и заляпаны. Впрочем, текст сохранился без особых помарок, за исключением одного места, в самом конце второй сцены первого акта, там, где Просперо говорит Ариэлю:

Эти три строки были выделены и подчеркнуты, а затем еще несколько раз жирно обведены. Из-за этих пометок весь остальной текст почти не читался, однако отмеченные слова бросались в глаза.

Я взял в руки пачку бумаг, и сердце бешено заколотилось. Вверху первого листа значилось: Дорогая Харриет! Быстро пролистав остальное, я убедился: передо мной письма, адресованные моей дочери. Пробежался по датам, благодаря бога, что Гарольд всегда их тщательно проставлял. Привет из девяносто первого года… Сотни страниц, и все они были связаны с теми тремя письмами, которые до нас дошли.

Я хотел забрать бумаги с собой, однако едва успел положить их в сумку, как Гарольд заворочался в постели. Я замер, чувствуя себя воришкой, будто, войдя в комнату и открыв портфель брата, предал его доверие.

– Бен… – прошептал он.

Я подошел к кровати и глянул в затуманенные глаза на изможденном бледном лице.

– Я не смог, Бен. Пытался, но… Мне не хватило силы.

Я наклонился над ним, и он стиснул мою руку холодными липкими ладонями.

– Все хорошо, Гарри. Я здесь, с тобой.

Я давно перестал гадать, что брат пытается мне сообщить. Разговоры наши были совершенно бесплодными. Вероятно, Гарольд на самом деле просто нуждался в ободрении и утешении.

– Она хотела, чтобы я их опубликовал. Тогда, много лет назад. Я не смог. Она хотела…

Гарольд скривился, словно от боли. Я понял: он знает, что письма у меня. Возможно, мой брат превратился в развалину, однако идиотом не стал.

– Не волнуйся, Гарри, – сказал я. – У меня они в безопасности.