Восхождение

Вторник, 22 января 1991 г

Вечер

[–] [1]

Дорогая моя Харриет!

Прости меня, отец мой, ибо согрешил я.

Знакомы ли тебе эти слова, Хэтти? Сильно сомневаюсь, что Бен привлекал к ним твое внимание. Он ведь в жизни не был верующим, однако, когда твой дедушка водил нас в детстве в церковь по воскресеньям, Бен часто указывал на узкий шкаф в углу.

– Нужно исповедоваться, – важно говорил он, – тогда обретешь спасение.

Общаться со священником было непросто. Спасение – не та материя, которую легко осознать ребенку. Я лично не верю, что мы рождаемся грешниками. Лишь со временем мы начинаем понимать, что есть грех. Помню, как сидел в тесном темном ящике, выискивая в памяти хоть какой-нибудь проступок.

– Я нагрубил своей сестре в школе, а еще стащил у мамы немного денег из кошелька.

Ничего подобного со мной, конечно, не случалось. Я никогда не отступал от правил, но… сказано: «надо», значит, надо. Хотя в темноте по лицу священника я и не мог сказать, верно ли играю свою роль, он добросовестно заставлял меня прочесть «Отче наш» и «Аве Мария», после чего выпроваживал. Выходя из исповедальни, я видел на лице папы одобрительную улыбку. Пожалуй, больше ничего мне тогда и не требовалось.

Потом мы подросли, и все несколько усложнилось. В подростковом возрасте я был стеснителен и склонен к самокопанию на грани маниакальности. Невинная ложь во благо уже не давалась так легко, как раньше. Под спокойной поверхностью бурлил водоворот настоящих, хотя туманных и не совсем понятных грехов, и я не знал, что теперь делать.

Бен перестал посещать церковь, я же это дело не бросил.

Однажды, засев в исповедальне, я не сказал ни слова. Думал о своем месте в мире, ощущая внешнее давление, и не понимал, как его выдержать. Не находил слов, которыми позволительно было бы нарушить тишину в священном закутке, пока отец Майклз – не видела ли ты его в церкви? Такой рыжеволосый… – пока он не заявил:

– Видишь ли, сын мой, я не могу заставить тебя говорить. Ты с самого детства приходишь сюда каждое воскресенье, но, по-моему, я ни разу не услышал от тебя правды.

У меня в голове возникла звенящая пустота.

– Я… простите меня.

– Не извиняйся. У каждого из нас свои отношения с Господом. Исповедь предназначена тебе помочь, для этого я ее и принимаю, однако я – всего лишь ретранслятор.

– Вы… транслируете мои слова Господу?

– Нет, дорогой мой мальчик, – усмехнулся священник. – На это никто из нас не способен. Я – твой ретранслятор. Порой человеку требуется помочь произнести мысли вслух, придать жизнь словам, чтобы он мог поверить свои переживания Богу. Однако у тебя совсем иная проблема.

Я беспокойно заерзал на сиденье.

– Если позволишь дать тебе скромный совет, то рекомендую завести дневник. Изложи свои соображения. Необязательно мне или другому человеку – самому себе. Описывай события дня в произвольной форме.

– Зачем?

– Иногда душе необходимо не просто стараться придавать смысл пустым словам, сплетая их в молитвы или исповеди, которым сам не веришь. Порой требуется иное: облечь в слова невысказанные внутренние смыслы. Тем не менее их надо произнести вслух, а это сложная задача, сын мой. Сразу может не получиться. Идея не слишком очевидная, и все же попробуй все записывать. Ничего не вычеркивай. Не лги, не ищи объяснений, не уходи в сторону, ведь тем самым ты скроешь истину от самого себя.

Я последовал совету отца Майклза. Дневник на долгие годы стал для меня своеобразной формой общения – вроде как безмолвным собеседником. Отец Майклз научил: такими вещами необязательно заниматься в церкви, для этого не требуется преклонять колена.

С кончика ручки год за годом стекали чернила, а я представлял себе: это кровь из тысячи ран. Меня никогда не оставляло желание исповедаться. Если делишься своей болью с миром или даже с бумагой, получаешь взамен целебную очищающую силу. Я был одержим своей теорией, однако со временем она стала перехлестывать через край. После случая в больнице и истории с Санти я сделал шаг назад, избавился от назойливой привычки и как будто возродился. Если смотреть себе в душу слишком пристально – можно сойти с ума.

Так или иначе, впервые за долгое время происходят события, значения которых я не понимаю. Чувствую, должен кому-то рассказать, чтобы самому постигнуть их смысл.

Увы, я обнаружил, что неспособен вновь вести дневник – во всяком случае, в той форме, как вел когда-то. Слова отдают фальшью, звоном пустоты.

Пишу в надежде, что ты станешь в своем роде ретранслятором. Не слишком удобно возлагать на тебя подобное бремя, однако другой кандидатуры у меня нет. Сколько тебе сейчас? Все еще четырнадцать? Тебе ведь только-только стукнуло четырнадцать, когда мы с тобой катались на досках, верно? Уже вполне взрослая и, скорее всего, должна понять значение исповеди. Впрочем, честно говоря, в глубине души я надеюсь, что Бен спрячет от тебя письмо или даже сожжет. Да, наверняка бросит в камин. В любом случае, иного ретранслятора на ум мне не приходит – всех остальных я от себя оттолкнул.

Больше не верю, что Бог нас слушает.

Сегодня видел, как умер старый друг. Хочу излить это воспоминание как можно быстрее, чтобы оно не стало для меня шоком. Не намерен тебя пугать, но вот сижу, уставившись в записи камер наблюдения, и отчаянно ищу объяснения трагедии. Боюсь, нельзя об этом писать, более того – не представляю, как попадет к тебе мое письмо. Просто надо срочно поделиться – хоть с кем.

Вчера я приехал по работе в Нью-Мексико. Не по заданию от нанимателя – я решил провести личное исследование, импульс которому дали странные противоречивые сообщения из региона о массовой миграции птиц. Такое впечатление, будто все ласточки, обычно улетающие зимовать на юг, вдруг решили вернуться обратно задолго до положенного срока.

Они словно от чего-то бегут.

Наверное, повод для исследования может показаться странным, однако ты ведь знаешь – я люблю путешествовать. Устал до чертиков жить в пыльной лондонской квартире, начал чувствовать, как атрофируется мозг. В прошлом году я неплохо заработал за настройку космического телескопа Хаббла во Флориде – помнишь, я рассказывал? – и получил возможность некоторое время жить собственными интересами.

Я остановился в гостинице «Таос-Инн», занятном местечке, расположенном напротив нескольких глинобитных домиков. Хорошо, что я приехал сюда в январе! Однажды меня занесло в Нью-Мексико летом (я рассказывал тебе об ужасной конференции по физике), и я жутко пропотел, едва ступив на трап самолета. Зимой здесь куда прохладнее, и, несмотря на пустынные пейзажи, холодные январские ветра напоминают мне о Лондоне.

Когда меня вели в номер, я улыбнулся, заметив, как гордятся владельцы прошлым своей гостиницы. На стенах здесь висят старые фотографии и плакаты, и вообще многое ненавязчиво напоминает о том, что заведению уже больше ста лет.

– Главное здание построено в девятнадцатом веке, – приосанившись, сообщил мне портье. – У нас тут сплошная история.

Он проводил меня до номера, вручил ключи и, поставив у порога тяжелый чемодан, пожелал хорошего вечера. Некоторое время мы стояли, улыбаясь друг другу. Господи, каким, наверное, болваном я выглядел со своей доброжелательной улыбкой! Прошло добрых десять секунд, прежде чем мне пришло в голову, что здесь принято давать чаевые. Я принялся судорожно рыться в карманах, бормоча глупые извинения и оправдания насчет разных культур. После долгих поисков выудил хрустящую десятидолларовую купюру, и портье немедленно исчез.

Я с облегчением вздохнул и повернул ключ в замке. Наконец можно побыть одному!

Увы, ничего не вышло.

В номере я обнаружил двух незваных гостей. Первый из них, с внушительной фигурой и военной выправкой, встретил меня прямо у двери. Высокий и могучий незнакомец навис надо мной. Ткань пиджака трещала под напором широких плеч; под начинающей седеть бородой, украшающей смуглое лицо, наверняка таились старые шрамы. Загорелая дубленая кожа недвусмысленно говорила: на долю этого человека выпало немало опасностей и невероятных испытаний.

Второго гостя, бледного мужчину с землистым лицом и выцветшими как старинная фотография волосами, устроившегося за спиной напарника, я заметил не сразу. Окно было зашторено, и он сидел в тени у стола, почти полностью слившись в своем коричневом костюме с темным деревянным стулом. У его ног стоял закрытый портфель.

– Мы вас ждали, мистер Танмор, – обратился ко мне здоровяк.

– Понимаю, – ответил я, протискиваясь мимо него в комнату. – В противном случае наша встреча стала бы весьма странным стечением обстоятельств.

Здоровяк хрипло усмехнулся.

– Обычно в подобной ситуации люди ведут себя немного иначе. Знаете, последний раз, когда мы встретили интересующего нас персонажа в его номере, он упал в обморок. В самый настоящий обморок, черт возьми! Прямо как в кино.

Я прошел вперед и неловко присел на кровать.

– Боюсь, теперь такие времена, когда подсознательно ожидаешь внезапного появления представителя какой-нибудь корпорации или даже армии. Чем могу быть вам полезен, джентльмены?

Здоровяк снова хмыкнул, и его лицо просветлело, словно он вдруг что-то понял.

– Позвольте, я занесу ваш багаж. Расслабьтесь. Хотите чая? Англичане ведь предпочитают чай, верно?

Я нахмурился. Показная жизнерадостность не сочеталась с общим обликом моего собеседника.

– Не люблю казаться образцом стереотипов, но вы правы. С удовольствием выпил бы чашечку.

Здоровяк рассмеялся, включил электрический чайник и вышел за чемоданом. Я отметил – вода в чайнике уже была. Судя по всему, парочка обосновалась в номере довольно давно.

– Боюсь, мы в неравном положении, – обернулся я к сидящему у стола. – Вы, похоже, меня знаете, а я…

Он молча улыбнулся.

– Прямо сейчас имена никакого значения не имеют, – заявил вернувшийся в номер здоровяк, держащий тяжелый чемодан так, словно тот был набит пухом. – Называйте меня… э-э-э… Стражем. Меня все так зовут.

– Ладно. Полагаю, теперь я должен спросить, зачем вы здесь?

Страж опустил в чашку чайный пакетик и налил кипятка.

Человек у стола, наклонившись, принялся набирать код на замке портфеля, и я обратил внимание на его длинные тонкие пальцы, напоминающие паучьи лапки. Наконец он извлек тонкую пачку бумаги, аккуратно выровнял ее и положил документы перед собой.

– Мы приехали специально из-за вас, – сообщил Страж, вновь нависнув надо мной с чашкой чая. – По нашему мнению, вас обладаете особым нюхом на интересующие нас вещи.

– На какие именно?

Страж сдвинул брови, словно мой вопрос его озадачил, и уставился на напарника. Тот снова улыбнулся.

– Вы ведь физик? Получается, что… на физику.

Я засмеялся и откинулся на спинку кровати. Есть нечто занятное в американце, когда он выражается с тонким сарказмом. Я в таких случаях отчего-то несколько расслабляюсь.

– Физика – весьма широкая область знаний, охватывающая большую часть известной нам Вселенной. Нельзя ли конкретнее?

– С удовольствием просветил бы вас, однако… – заговорил Страж и вдруг примолк, нахмурившись. – Словом, это довольно сложно.

– А, – пожал я плечами, – вас останавливает гриф «совершенно секретно»?

– Знаете, что самое забавное в этом клише? «Совершенно» здесь имеет не такое значение, как многим кажется. – Страж сделал шаг вперед, и его массивная фигура заслонила свет. – Все это общепринятый миф. Обычно выражение «совершенно секретно» используют для убеждения людей с доступом к информации, что у них исключительный допуск и не следует задавать лишних вопросов.

Я промолчал.

– Видите ли, есть виды допусков куда выше, чем предусмотрено формулировкой «совершенно секретно». Например, те, что обозначают литерами «Т» или «Q». Черт возьми, бывают и такие, о которых даже я не имею представления, а мне известно многое, уж поверьте. Если бы мы решили посвятить вас в суть вопроса хоть сколько-нибудь более подробно, знаете что мне пришлось бы сделать?

Я покачал головой, отхлебнув чай.

– Вероятно, меня пришлось бы ликвидировать?

– Мне следовало бы выйти отсюда, – указал на дверь Страж, – и позвонить начальству, чтобы убедиться, имеете ли вы определенный уровень допуска – которого у вас нет. А раз так, я не вправе был бы разговаривать по телефону, находясь с вами в одном помещении, поскольку вы могли бы услышать кодовое обозначение допуска – это уже важная информация. С другой стороны – гипотетически, – я получаю подтверждение: допуск имеется. Услышав подобный ответ, я возвращаюсь в номер, но тогда в коридор выходите вы – теперь вам необходимо позвонить своему руководству и проверить, имеется ли необходимый допуск у меня, иначе беседы у нас не получится.

– Так у вас есть требуемый допуск?

– Не могу вам сказать, – улыбнулся Страж. – У вас-то его точно не имеется.

Я сделал еще глоток чая.

– Тогда почему мы сидим у меня в номере, если вы ничего не вправе рассказывать?

– Есть один человек… – пробормотал Страж, посмотрев на коллегу, и сдвинул брови. – Ммм… даже не то чтобы человек – феномен. Организация, которую я представляю, желает, чтобы вы на него взглянули. Я, увы, не могу сообщить вам, в чем тут дело.

– У меня уже есть определенные планы по работе. Скажите хотя бы: где находится ваш феномен?

Страж покачал головой и сделал неопределенный жест, словно извиняясь за молчание.

– Стало быть, у вас имеется феномен, о котором нельзя говорить, – вздохнул я, – находящийся в месте, которое вы не имеете права называть. Мне предстоит работать на людей, имен которых я не знаю. Знаете, уже поздно, и я немного устал. Какого дьявола вы решили, что я соглашусь на такое предложение?

Он ухмыльнулся.

– Одна интересная птичка – куда более интересная, чем те, которыми вы собираетесь заняться, – шепнула мне, что вы не сможете устоять.

Я нахмурился, задумавшись о планируемом исследовании, заставившем меня приехать в Нью-Мексико. То есть Страж о нем знает? Я вроде бы не говорил о своем замысле ни одному человеку.

– Я вправе сообщить вам размер оплаты ваших услуг, – пожал плечами здоровяк, – однако мне сказали, что для вас это не имеет значения. Чем более плотной завесой тайны будет окутано предложение, тем сильнее оно вас заинтригует. Я лишь повторяю чужие слова.

Я снова вздохнул. Мне хотелось одного – послать этих ребят подальше. Заявить им: я устал, голоден, мне не интересно, найдите другую кандидатуру.

Но черт возьми, Хэтти! Страж был прав. Уж не знаю, от кого он получил подобные сведения, однако весь этот коктейль – странный визит, строгая секретность, намек на невероятные открытия – вызвал во мне знакомый до боли трепет.

Меня ждала тайна…

Не прошло и получаса, как мы сидели в минивэне. Багаж мой запихнули в заднюю часть салона. Окна фургона были тонированы, занавески задернуты. Несмотря на интригующие события, я ощущал безмерную усталость и неожиданно для себя уснул. Не знаю, долго ли спал, но, открыв глаза и отдернув занавеску, обнаружил, что мы подъехали к какому-то зданию посреди пустыни.

Из-за горизонта поднималось солнце. Вокруг расстилались холодные бесплодные земли. Поднятая колесами фургона пыль кружилась в воздухе, словно снег; в какую сторону ни глянь – везде туманная дымка.

Я оглядел здание – глазу зацепиться не за что, хотя оно и казалось здесь настолько не к месту, что я сперва принял его за мираж или причудливую игру света. Невысокий монолитный куб серого цвета вырастал прямо из желтого песка; сложенные из крупных прямоугольных блоков стены и сливающиеся с ними матовые окна; ни вывески, ни обозначений. Создавалось впечатление: моргнешь, и серый куб пропадет без следа, поглощенный пустыней, словно его никогда и не было.

Наш фургон остановился на стоянке перед фасадом, рядом с двумя черными автомобилями, припаркованными впритык к стене. Я потер сонные глаза, зажмурившись от нестерпимо яркого света, и меня подтолкнули – давай, мол, выходи. Спрыгнув с подножки, я тут же прикрыл рот подолом рубахи – мелкая песчаная пыль так и норовила забиться в горло. Не сказав ни слова, Страж провел меня внутрь.

За порогом скучный серый цвет сменился ослепительно белым, как в операционной. Аромат моющих средств с лимонной отдушкой напрочь отбивал характерный для пустыни запах пыли. Голые стены, пустой коридор с несколькими закрытыми комнатами без номеров и табличек. Звук наших отдающихся эхом шагов подчеркивал царящую здесь тишину. Оставшийся снаружи водитель захлопнул за нами входную дверь.

Дойдя до середины коридора, Смотритель открыл один из кабинетов и жестом пригласил меня войти. Здесь располагался пост видеонаблюдения – несколько стульев и длинный стол с четырьмя компьютерными мониторами, передающими картинку с разных камер. Впрочем, все они, похоже, были установлены в небольшой комнате с опять-таки голыми стенами, где за металлическим столом, барабаня пальцами по столешнице, сидел черноволосый человек в непримечательной серой одежде. Из динамиков доносился равномерный стук, разбивающий стерильную тишину кабинета.

Тум-тум-тум. Тум-тум-тум…

Лицо брюнета казалось совершенно непроницаемым: на нем лежала печать то ли полного равнодушия, то ли безмятежности. Остекленевшие глаза уперлись в стену, словно изучая пустынные пейзажи за слоем серого бетона. Наручников на человеке не было.

– Кто он? – спросил я.

– Джон Макаллистер.

Я растерянно заморгал. Знакомое имя! Снова всмотрелся в лицо брюнета и узнал его, хотя и с трудом. Джон, эпидемиолог из Нью-Йорка… Лет пять назад я с ним работал – он тогда возглавлял команду, занимавшуюся ликвидацией вспышки оспы в Бирмингеме. Я ведь тебе рассказывал о том случае, Хэтти? Помнишь, меня привлекли в качестве физика-консультанта для изучения воздействия атмосферной турбулентности на распространение патогенов? В голове сразу ожили картины пятилетней давности – Джон у настенной доски, что-то пишет, улыбается; Джон отпускает специфические шутки насчет морских водорослей; Джон покупает мне кофе… Мы в то время довольно близко общались. На меня производили впечатление его трудоспособность и склонность к сопереживанию. Господи, как давно это было…

– Что… что он здесь делает?

– Допуск – помните, мистер Танмор? – покачал головой Страж. – Допуск… Могу сказать, что Джон работал на нас по одному вопросу, однако потом все вышло из-под контроля. Мы сейчас в некотором тупике, не знаем, куда двигаться дальше.

– Почему он заперт?

– Заперт? Вовсе нет, – возразил Страж. – Как минимум, он вправе выйти из комнаты, но не пытается.

– То есть?

– То есть он находится там уже четыре дня. С тех пор не сдвинулся ни на дюйм, только ел и пил то, что ему приносили. Ходил в туалет, однако неизменно возвращался точно на то место, с которого встал. – Страж пожал плечами. – Буду с вами откровенен: мне не нравится вовлекать в наши дела гражданских. Впрочем, вы появились здесь по рекомендации. Говорят, вы хороши в таких случаях, а я, признаюсь, уже голову сломал. Куда ни ткни – все странно донельзя. Я готов пробовать все что угодно, лишь бы выяснить, что происходит. С объекта он вернулся довольно давно, и начальство начинает нервничать.

В динамиках по-прежнему звучал стук пальцев Джона.

Тум-тум-тум… Тум-тум-тум…

– Что за объект?

– Увы, у вас нет допуска для получения подобных сведений.

– Кто меня рекомендовал?

– Допуск, мистер Танмор.

– Какие у меня вообще есть права? – вздохнул я.

– Вы можете с ним поговорить. И взглянуть на результаты тестов. Потом расскажете, какие выводы сделали.

Я уставился ему в лицо. Едва сдержался, хотя готов был заявить: если требуется моя помощь, мне нужно нечто большее, чем путаница и таинственность.

Джон вдруг прекратил барабанить по столешнице.

В мертвой тишине здания его стук напоминал тиканье метронома; теперь же я слышал лишь тихое гудение электронного оборудования и чувствовал на себе суровый взгляд Стража.

Мы одновременно дернулись к монитору, заметив, как Джон медленно повернул голову и поднял глаза на одну из камер. Как ни странно, у меня возникло ощущение, что он нас видит.

– Можете снова провести свой тест, Стив, – вдруг заговорил Джон, и я вздрогнул.

Голос звучал холодно, без интонаций, и как будто исходил не изо рта, а откуда-то сбоку.

– Боюсь, Гарри не любит сидеть без дела.

У меня по спине пробежал холодок.

– Вы сообщили ему о моем приезде? – прошептал я.

– Не успел, – натянуто улыбнулся Страж. – Он не в курсе, однако… ему как-то удаются подобные штуки.

Джон отвернулся от камеры – медленно и размеренно, словно механическая кукла, – и вновь уткнулся взглядом в стену. Из динамика послышалось равномерное постукивание.

– Сколько лет, сколько зим… – улыбнулся я, сев напротив Джона.

Он на меня не смотрел. То есть взгляд его был вроде бы направлен на мое лицо, однако не задерживался, проходил насквозь. Я перекинул из руки в руку колоду карт. Вручив мне их в коридоре, Страж не сообщил, для чего они нужны.

– Ты можешь сказать, почему я здесь, Джон?

Он слегка склонил голову к правому плечу.

– Вот вопрос так вопрос, Гарри. Почему ты здесь? Ты ведь берешься то за одно, то за другое. Переезжаешь из страны в страну, боишься пускать корни. Вероятно, считаешь, что в этом есть определенный смысл?