– Да, именно так! А как сражаться пешим строем с людьми, которые всю свою жизнь проводят верхом на лошадях? Их не догонишь и от них не убежишь!
Когда за дверью послышались голоса, Джен-Джемин проводил старика через потайной вход.
– Поскольку мы с тобой оба находимся под неусыпным надзором, лучше нам встречаться впредь так, чтоб никто не видел. Послезавтра загляну к вам под предлогом объезда окрестностей Стены.
* * *
Многие века историки бьются над разгадкой причины падения Китая. Как случилось, что сильный, великий числом и умением народ, столетия единолично властвовавший на своей исконной обжитой, ухоженной и плодородной земле, сначала завоевали кидани, а потом – чжурчжены. Понятно, что распад такой громадной страны не происходит в одночасье. Беда, как болезнь, вызревала исподволь в течение многих и многих лет. Если внимательнейшим образом перечитать и сопоставить труды ученых и исследователей, многие стороны вопроса начинают проясняться. Но в равной степени, чем зримее становятся возникшие тогда противоречия, тем все больше возникает путаницы и тайн.
Хани развивались уверенно, наступательно и продолжительно, подобно таежной чаще. Окружающие народы рядом с ними напоминали кратковременным цветением полевые травы. А если говорить о киданях и чжурчженах, то они вообще были полудикими, не имея ни научных знаний, ни письменности, ни образования, ни традиций, накопленных веками! Этих народов в прошлом практически не было на исторической сцене. Существовали кочевые племена, никогда на одном месте подолгу не жившие. Все богатство их помещалось в дорожных кибитках! В голове не укладывается: как можно было потерпеть поражение от таких соперников? Но еще сложнее понять: почему Китай, по существу, и не пытался оказать достойного сопротивления!
Конечно, очень много «неизвестных» оказалось благодаря тому, что народы-завоеватели впоследствии уничтожали неугодные документы, жесточайшим образом преследуя и наказывая тех, кто пытался сохранить и передать знания, правду. Так что с годами стали бояться не то что говорить, но и думать о ней.
Чао-Линь, изучив историю своей страны, понял, что за многие десятки лет до того, как нагрянула беда, в императорской семье начались раздоры, вся родня разделилась на враждующие кланы. Никто уже не способен был думать о судьбе и будущем страны, каждый клан ради выгоды и обогащения лишь стремился посадить на великий трон своего ставленника. Со временем была забыта всякая мораль, остались лишь черная зависть и жажда власти. Каждый стремился подставить возможного соперника еще до того, как тот начал проявлять себя таковым. Оговорить, опорочить стало обыденным делом. Столько светлых голов, горячих сердец было погублено по ложным доносам, брошено в тюрьмы, покалечено. А тайных убийств – не перечесть.
Что хорошего можно было ожидать, если так недостойно, подобно беспородной челяди, вели себя представители лучшего, выдающегося рода, возглавлявшего всю страну? Нравственность пришла в упадок, расшатывая сами устои жизни, складывавшиеся веками. Гниль проникла во все прослойки общества. Народ, прежде всего, духовно захирел.
К тому же, как это всегда бывает, впавший в сумятицу народ стали преследовать то ежегодные наводнения, то засухи, которые обретали характер стихийных бедствий. В результате непомерного роста налогов даже в самые урожайные годы простые труженики перестали сводить концы с концами, начались голод и мор.
Уныние, равнодушие, неспособность мыслить, принимать решения, брать ответственность на себя стали нормой существования. От безысходности люди потеряли всякие нравственные ориентиры, они с легкостью разбазаривали нажитое предками, ломали, рушили.
Чем иным, если не равнодушием к народной судьбе, к будущему страны могла обернуться такие безоглядность и нежелание дорожить чем-либо, кроме своей шкуры? Размылись, рухнули берега, течение меняло русло.
И где Великому Китайскому илу как государству было найти силы для противостояния внешнему врагу, за многие века рядом с грозным соседом научившемуся строгим порядкам и жесткому правлению? Вместо необходимого объединения различные династии, роды и поселения стали использовать неприятеля в борьбе друг с другом.
Наконец, случилось то, что случилось: одна из противоборствующих сторон призвала на помощь чжурчженов и раскрыла перед ними ворота неприступной Великой стены.
Но даже тогда остальные не опомнились, не объединились против вторгнувшегося на их земли врага, а все так же продолжали жить междоусобицами. Когда были истреблены северные жители, южане радовались. Над бедами восточных смеялись хани западные. И так… пока их всех не поработил или не истребил пришлый народ.
Когда народом овладевает такая чрезмерная вражда и жажда мести, у людей словно затмевается разум. Они перестают понимать, что свой родной человек, с которым ел из одной посуды, пил из одного источника, жил в одной среде, несравненно ближе пришлого, пусть даже предложившего кратковременную выгоду, человека. Обиды можно простить, забыть, а из рабства выбраться очень непросто.
* * *
Чао-Линь мог судить о произошедшем некогда закабалении родной страны по отрывочным сведениям, запечатленным в тщательно отыскиваемых им скрытых письменах, по иносказаниям и легендам, дошедшим до него.
Пусть все эти сотни противоречивых причин естественным образом привели к развалу и упадку его великой страны, процветавшей в течение веков, но мозг, сердце не мирились, никак не желали признать виноватым свой народ. Как хотелось думать, что причина пришла извне!
Старик в последнее время постоянно вспоминал разговор со своим молодым родственником – Элий-Чусаем, ныне ушедшим к монголам.
– Только теперь я понял, в чем лежит корень беды нашего народа хани!
– Тебе все просто! Над этим думали все светлые головы народа хани, все образованные люди, к их числу могу отнести и себя, но не смогли этого понять! А ты, семнадцатилетний юнец, взял и решил проблему! – Чао-Линь не скрывал иронии. – Ну-ка, скажи, а я послушаю, узнаю наконец, как оказалось, что мы, хани, стали на путь исчезновения?
– Корень лежит в нашей спеси и чрезмерной гордыне.
– Вон как, оказывается, все просто. Разве другие народы менее спесивы или менее горделивы?
– Нет, это не я, а вы все упрощаете. А я как раз мыслю глубоко! – Элий-Чусай посмотрел прямо в лицо своему старому дяде. – Наша спесь туманит взгляд, кружит голову, порождает неверное восприятие всей окружающей среды, самой жизни, что, в свою очередь, влечет к совершению ошибок.
– По твоей логике выходит, что чжурчженов давно бы уже на свете не должно быть! Уж спесивее их не найдешь! А они, как мы видим, все более процветают. На второй год после завоевания нашей страны они записали в летописи свою родословную, будто ведущую начало от самого Господа Бога! Они открыто называют себя «Богом избранным народом», вершащим на земле высокое предназначение. А всю многовековую историю великого народа хани перечеркнули напрочь, изобразив его ничтожным, неразвитым, напрочь лишенным способности мыслить и действовать. Так себе, какой-то ничтожный, многомиллионный народец!
– Сто лет – всего лишь один век, а это в масштабах вселенского времени всего лишь миг. – Элий-Чусай не сдавался. – Вы не думайте, что власть чжурчженов вечная и ей придет конец. Если мы не воспользуемся этим, придут другие. Гордыня – великий грех, за который приходится расплачиваться. Как мы кичились своей образованностью, как смотрели на весь мир свысока! Разве этого не было?
– Было, было такое.
– Разве не привыкли мы в итоге этого ко всем не похожим на нас народам относиться с пренебрежением, покупать всех взятками, пытаться навязывать всему миру свою волю?
– Тут уж ты через край хватил. Этот способ привлечения на свою сторону других народов применяет всякий великий народ. Когда однажды я пытался преподнести подарок одному северному купцу, то он закачал головой, сказав на своем языке: «Бэлэх-тусах». Что означало: бэлэх – подарок, приношение, тусах – петля, силки. Запомни это. Обычай дарить подарки, делая человека обязанным тебе, не нами придуман, пришел к нам из глубины веков и после нас останется.
– Ну, это совсем другая тема. Вы смотрите в корень. Разве гордыня и желание повелевать всем миром, считая все другие народы полуживотными, – не великий грех, не попытка вмешиваться в Божий промысел?
– Скажешь же такое. – Чао-Линь удивился, куда неожиданно повернул разговор парень. Но, не желая выказать удивления, продолжал сидеть, закрыв глаза. – Неожиданная, новая мысль, но каждый народ, считающий себя великим, стремится оказывать влияние на соседние народы. Это тоже древняя традиция.
– Нарочитое пренебрежение другим народом, бессовестное притеснение его ведет к тому, что в течение веков копится ненависть, вражда. Значит, тем самым мы сами же подпитываем ненависть к себе, к своей стране. А это в конце концов неминуемо оборачивается бедой. Это – во-первых.
– А что – во-вторых и в-третьих?
– Во-вторых, такой народ, который, подобно нам, считает себя самым умным и знающим, перестает отличать друга от врага, добро от зла, следовательно, все его малые и большие пути идут по неправильному направлению. А если спотыкаться на каждом шагу, то рано или поздно упадешь. Так и любая великая страна, шагая в разные стороны, в конце концов рухнет. И судьбы такой ей не миновать!
– Как древние хунны, великие тюрки, кидани…
– Так! Они тоже не вынесли собственного величия, загордились, захотели поступать со всем миром так, как им вздумается.
– Нет! Мы никогда не стремились единолично владеть миром. Мы даже принимали решение не выходить за рамки Стены, чтобы самих себя ограничить. Не знаю ни одного другого подобного народа.
– Это лишь одна сторона жизни. Неужели вы станете отрицать, как мы гордились, кичились собственной образованностью, своими незыблемыми древними корнями, развитостью, богатством, относились к другим с пренебрежением? Все было. Мы должны все это признать. А вы все тянете в одну сторону, лишь бы меня переспорить.
– Осуждать легко. А разве ты сам тоже не перегибаешь палку в другую сторону?
– Я пытаюсь понять правду, – ответил парень упрямо, отвернувшись к окну. – Это одно – отстаивать свою правоту в простом споре, и совсем другое – попытаться понять истину, не уклоняясь в свою или вашу сторону. Ошибку мы найдем, только докопавшись до истины. Только тогда выйдем на прямую дорогу, сможем спасти свой народ, свою прекрасную страну…
Элий-Чусай отвернулся, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы.
– И скор же ты на решения, парень! – Чао-Линь лишь поцокал языком в смятении. – Ты многого еще не знаешь. А тот, кто не знает, всегда бесстрашен, ему не ведомы сомнения, он упорно продирается вперед. Когда-то давно, пока были молоды и дерзки, мы тоже делали нечто подобное. Но для любого руководства нет худшего врага, чем правда. Так что любой правдолюбец, говорящий правду в лицо, стремящийся к правде, долго не живет.
– Значит, вы хотите сказать, что я лишь по молодости и неопытности своей правды ищу, а потом, когда мне подрубят язык, затаюсь, буду знать, понимать, но помалкивать?
– Нет. Я просто предупреждаю, ибо хочу, чтобы ты жил. – Чао-Линь вздохнул. – Любую высокую вершину переходят по самым удобным и пологим местам, а любую глубокую реку – по броду. Путь правды не только тернист, но и опасен. Любой правящий народ первыми уничтожает людей, отстаивающих истину.
– Не любой, а тот народ, у которого нет будущего, преследует за правду.
– Кто знает, я сомневаюсь, что есть какой-нибудь правящий народ, который бы не опасался правды…
– Есть! Такой народ есть!
– Хм… Кто же они?
– Монголы!..