– Мы пойдем с радостью! – оживились купцы. Стали собираться к выходу, понимая так, что дело на сегодня кончено.
Но у Чао-Линя были свои планы.
– Благодарить меня пока рано, – сложил он руки на груди, улыбаясь. – А уж раз пришли в кои-то веки, будет не по-китайски выпроводить гостей, не напоив чаем. А у меня чай особый! Прошу вас в комнату для чайных церемоний, друзья, посидим, поговорим спокойно, не спеша!
Одним чаем не обошлось. Были и пельмени цзунцзы, сложенные из бамбуковых листьев, начиненные рисом, кусочками свинины, солеными каштанами и чесноком: по поверью, цзунцзы ограждали людей от разных напастей. Подали и вино, смешанное с растолченным алым камнем реальгаром, имеющим целительные свойства.
– Китайская земля испокон веков славится развитой торговлей, может, потому Китай и стал так велик, – начал издалека Чао-Линь. – По моему мнению, страна с суровым отношением к купцу становится на путь упадка, а развитие торговли укрепляет устои жизни, дает толчок развитию мысли.
– Это так, – масляно зарделся Сархай. – Но не каждый правитель улуса так глубоко понимает значение торговли в жизни народа и государства. Не каждый бывает так радушен! Спасибо тебе за почет и угощение.
– Мы очень рады и бесконечно благодарны тебе, что ты сразу понял нашу нужду и поддержал нас, – кротко склонил голову Игидей.
– Но нечасто удается собраться вот так, – сладко улыбнулся Чао-Линь, поворачивая ход беседы в свою сторону. – Вы, путешественники, ездите по всему миру, многое видите, знаете. А мы, люди оседлые, не двигающиеся с места, подобно лежащему черному камню, врастаем в землю, покрываемся мхом и плесенью, живем в неведении о новостях иного мира. Что там, как? Единственная возможность что-либо узнать – это услышать ваши рассказы о житье-бытье в чужих краях?
– Что-что, а рассказывать-то нам есть о чем! – приосанился один из молодых купцов. – Вот недавно…
– Вы правы, почтеннейший, ездить приходится немало! – не дал ему развить мысль, понизив тон, Махмут. – Пословицу про волка, которого ноги кормят, люди, наверное, придумали про купцов. Чем больше у купца троп, тем шире его возможности.
– И шире возможности торгующих народов…
Чао-Линь, подчеркнуто проявляя внимание, одобрительно кивая, наблюдал за именитыми купцами и удивлялся их спокойствию и выдержке. Можно было подумать, будто гостей вовсе не волнует все растущее напряжение военной обстановки и причина закрытия ворот для них совершенно не важна, а тревожит лишь благосостояние царей и народов, которое может уменьшиться из-за нарушения отлаженной системы торговли. Ну, не могли они не понимать, что возможные грядущие события, а проще говоря, война, не приведет к гибели одной из сторон. Купцы даже были уверены, знали почти наверняка, какой именно. Если не чудо! Поэтому он заговорил напрямую:
– Мы, скрывать не буду, сильно встревожены сосредоточением в этих местах невиданных доселе по численности монгольских войск. Что будет дальше, чем все это обернется? Не зря же монголы стягивают сюда войска, перебрасывая их даже через пустыню Гоби?
– Тревога ваша обоснованна. – Купец Сархай еще больше вытянул свою гусиную шею. – Война ничего, кроме беды, никогда не приносит. Везде и всюду войну сопровождают смерть, слезы и голод.
– Но никто разрешения начать войну у нас не спрашивает, – сказал Чао-Линь. – Это всегда как гром с небес или дождь: нужно исходить из обстоятельств. Но во время ливня хорошо тому, кто захватил с собой зонт или заранее присмотрел дерево, под которым можно спрятаться.
– Вот так всегда! – потряс Сархай кулаком. – Хотим добра, думаем о богатстве, и ведь каждый здесь скажет, что не только для себя: хотим, чтобы все жили в сытости и достатке. А чуть эти воины взялись за мечи, наострили копья и стрелы, помираем от страха, будто мы твари бездумные и бессловесные! Да кто они такие без нас, кто им дал право так с нами обращаться?!
Гневная тирада Сархая не вызвала у друзей никакого отклика. Только Чао-Линь чуть кашлянул в сложенную ладонь.
– Здесь, вблизи Великой стены, на рубеже страны, – заговорил он, скосив глаза куда-то в сторону, – приходится хорошенько подумать, прежде чем сказать. Вам, иноземным купцам, может казаться, что если кто-то не нуждается в вашем товаре, то не обращает на вас внимания. Не сомневайтесь, что каждое ваше слово берется на учет, как бусинки нанизываются на нить.
Купцы накрепко сомкнули губы, сгорбились, как по команде: стали похожи на сусликов у дороги. Теперь кашлянул Сархай. Распрямился, как селезень перед гусыней.
– Пока жив человек, нельзя запретить ему думать и высказывать свои мысли. Там, где руководствуются запретами, жди беды. На страхе долго людей не удержишь. Страна, где все подданные вслух говорят лесть, а гадости прячут глубже в душу, обречена на гибель. Это истина, в которой я не раз убеждался за долгие годы странствий. Я всю жизнь торгую оружием, хорошо знаю военных. Для них война – главный смысл жизни, средство наживы, возможность добиться чинов и должностей. Если мир длится долго, они начинают вырождаться. Так что расплодишь слишком много военных – они все сделают, но обязательно доведут дело до войны. К тому же, видя, как множится твое войско, соседи тоже начинают спешно вооружаться из предосторожности.
– Ну, что мы-то можем сделать?! Протестовать?! – рассмеялся купец Махмут. – Собака лает – караван идет!
– Пусть! Но собака должна лаять, корова – мычать. А человек должен вслух высказывать свои мысли! – горячился Сархай. – Нельзя жить с камнем на сердце!
– Мы все страшно опасаемся, что начнется война, – попытался перевести разговор на спокойный лад Чао-Линь.
– А тебе-то что особо тревожиться?! – рубанул Сархай. – Пусть военные тревожатся, охрана! Что, у тебя своих забот мало? Твое дело – руководить улусом, растить урожай! Это – твой путь. У нас другой путь – торговля. Если хочешь быть живым и здоровым, оставь войну военным. Пусть они оспаривают первенство. Тогда и не надо будет за слова свои бояться!
– Но ведь ты только что…
– Да. Я говорил лишь о природе войны. – Сархай все еще не уступал. – А если нет никакой возможности остановить войну, приходится только отойти в сторону…
– Вроде так и получается… – Чао-Линь только и смог, что согласиться обескураженно, не находя что противопоставить такой логике.
– Война – все равно что стихийное бедствие, пожар или наводнение, в живых остается лишь тот, кто заранее определил, подготовил пути спасения, – спокойно объяснял Махмут. Любо-дорого было смотреть на его могучее сложение: уж такой-то богатырь наверняка знал надежный способ спастись от любой беды.
Чао-Линя поразили не слова купцов, известно – язык без костей, а их странное спокойствие. Ведь каждому понятно: если разгорится война, любому человеку сложно будет выжить в обстановке паники и общего смятения. Кому, как не купцам, знать про это. Но почему они так спокойны? Видимо, им ведомо что-то такое, о чем он даже не подозревает. Что именно?
Купцы – такая человеческая разновидность, которой неважно, кто победит, а кто погибнет. Они, подобно питающимся падалью птицам, обозревают все со стороны. Дармовая добыча появится, когда по любую, а еще лучше – сразу по обе стороны Стены, начнется голод.
Для них заботы о войне и мире – пустое дело. Торговать, подсчитывать барыши – вот их интерес!
Известно, что истина – это правда, о которой все много пекутся, но мало кто при этом не гребет, как курица, под себя. А мысль, высказанная искренне, во весь голос, звучит порой нелепо, хуже того – кажется опасной.
– Да и мы часто встреваем во что-нибудь, не понимая сути, – добавил Махмут, мрачно поглаживая густую, окладистую, рыжеватую с проседью, бороду. – Ничего никому даром не дается, и нам, купцам, чтоб чего-то достичь, всю жизнь приходится трудиться в поте лица, бегать, рыскать, словно зверь, не зная отдыха, по всему миру. А сколько поклонов надо отбить, сколько унижений вынести, чтобы нажить состояние! И всегда существует опасность разом лишиться всего! Поэтому, ради сохранения своего нажитого имущества, приходится в любом случае принимать сторону более сильного.
– Все имеет свои русла и берега, – вступил в разговор Игидей. – Конечно же, лучше не прыгать с головой в омут, а сплавляться по течению, держась берега.
– Если подходить к жизни по учению о мудрости, то, наверное, вы правы, – закивал Чао-Линь. – Вы, купцы, люди свободные, можете выбирать: плыть, сидеть на берегу или вообще уйти в иные земли. А нам, слугам императора, что ни нагрянь, приходится лезть в полымя, подставлять голову, воочию видя и понимая всю опасность положения. Не могу же я уйти, убежать, бросить своих людей на произвол судьбы?!
– Ты можешь скрыться за Стеной.
– Как я могу убежать обратно, если сам добровольно вызвался выехать за пределы Стены, чтобы успокоить жителей вверенного мне улуса? Это была моя воля, мое решение, с которым согласился император. Убегать не стану. Я – глава улуса, обязан сделать все возможное, чтобы не допустить больших жертв и разрушений, попытаться договориться с той и другой враждующей стороной.
– Ха-ха, – не сдержал смеха Махмут. Он посмотрел на Чао-Линя совсем другим, очень мягким и жалостливым, взглядом. – Кто во время военной суматохи станет слушать твои слова, даже если они трижды разумны! Никто не посмотрит, глава ты или нет. Махнет мечом, и вопрос решен! Война не навечно, когда-то она кончается. Как после буйной грозы светит солнце, так после войны опять начнется жизнь. Послушай доброго совета: уйди за Стену и ни во что не вмешивайся, не лезь, будто тебя и нет!
– Нет, – пережив некоторое внутреннее борение, твердо произнес Чао-Линь. – До сих пор я разделял судьбу своих людей, их горести и радости. Люди доверяют мне, как отцу родному. Для них я – наместник Императора, его лицо, душа, поступки. Пока они верят мне, они верят в него, верят в Великий Китай, верят, наконец, в разумность всего сущего. И теперь я намерен разделить их участь, как равный им и первый из них. Да и пожил уж я на этом свете, – светло заулыбался Чао-Линь. – По указу Алтан-Хана и велению Будды и Тэнгри буду стоять за свой улус. Что бы ни случилось, буду стоять до конца.
Купцы помолчали. Призадумались. Перед каждым, видимо, нарисовалась жизнь как выбор: забота о собственной шкуре, право на свое единственное имя или Божий промысел во всем этом?
– Да что вы, друзья?! – с излишним задором воздел руки Сархай. – Китайское войско насчитывает несколько бумтаев! При этом оно находится под защитой Великой стены! Какую опасность может представлять ему эта горстка нищих бродяг – монголов?! Китайское войско раздавит их, как слон полевку. Мокрого места не останется! Монголы просто играют на страх, распуская слухи о своей силе! Им важно дать о себе знать! – сказал Сархай. – Мне доводилось встречаться с Чингисханом. И я скажу, это осторожный человек, он не пойдет на очевидное безрассудство, не станет добровольно класть голову на плаху!
Чао-Линю очень хотелось верить словам Сархая. Но вопрос назревал сам собою:
– Тогда скажи, если монголы не собираются воевать, зачем им понадобился такой долгий и трудный переход через пустыню?
– Говорю же, чтоб напугать, показать силу, чтоб знали об их существовании, считались с ними, – сказал Сархай. – Как долго ваш Алтан-Хан единовластно господствует в степях? К тому же давно уж, наверное, счет своим войскам потерял. Это не может не пугать и не волновать монголов, какими бы они ни были отсталыми. Все живые люди! Каждому нужна уверенность в завтрашнем дне.
– Вот это истинные слова! – горько вздохнул старый Чао-Линь. – Именно неуверенность в завтрашнем дне привела монголов к этим грозным стенам. Ибо за многие века, когда отсюда, для них – с юга, одна за другой шли в Степь карательные отряды, когда вопреки установившемуся перемирию был пленен и казнен Амбагай-Хан, монголы крепко усвоили эти жуткие уроки. Вот результат той политики: сегодня она оборачивается войной.
– Да ладно вам, не наше дело – рядить да судить, из каких соображений принимают такие решения великие Ханы. Не нашего ума это дело! Так что хватит умничать по-пустому, – многозначительно протянул Махмут. – Я просто хочу сказать тебе, Чао-Линь, раз уж просишь совета: не хочешь уходить за Стену, не уходи. Но ни во что не ввязывайся. Мало ли что ты – наместник китайского императора. Твои люди – это мирные земледельцы, от которых всем польза. Монголы не трогают мирных жителей, не принимающих участия в военных действиях.
– Да как это может быть? – Чао-Линь удивился.
– Это уж точно, – подтвердил Игидей. – Мы много раз видели воочию, каковы эти монголы. В военное время у них ни один нукер шагу не сделает своевольно, такие уж у них суровые правила, такая жесткая дисциплина.
– О, неужели?! Разве такое возможно?! Ведь война – это завоевание, это такое жестокое испытание для каждого человек. Неужели победивший воин, опоенный вражеской кровью, может подчиниться дисциплине и не пойти грабить и убивать безоружных?!
– Поэтому монголы и стоят у Великой стены. Степные народы их принимают и не беспокоят внутренними войнами. Скажу больше, монголы для них как подарок: они сами не воруют и другим не дают. А порядок сверху – для простого человека всегда благо. – Махмут вновь рассмеялся. – В войне побеждает тот, у кого больше мужества и уверенности, у кого более крепкие ряды. Ваши люди, видимо, вступают в сражение раз в десяток лет, потому и ударяются в панику, теряют разум, как только возрастает напряжение и, не приведи бог, чуть засвистят стрелы. А для монголов война – как для тебя посев или сбор урожая. Обычное дело.