Обсидиановый Ворон. Линия отказа. Книга 1

— Морвен не станет искать нас здесь открыто, — тихо сказал он. — Иначе придётся объяснять Аэтерис, откуда Морвен знает о похищении.

— А Аэтерис?

— Аэтерис не знает, что мы здесь.

— Пока.

Элиореан посмотрел вслед Хальгрену — на широкую спину, растворяющуюся в темноте.

— Если он говорит, что место безопасно, оно безопасно.

Кайлен усмехнулся.

— Ты веришь ему настолько?

Мюрид ответил не сразу.

— Я доверил бы ему свою жизнь.

— Ты уже это сделал.

— Не в первый раз.

Хальгрен остановился впереди и повернул голову.

— Вы там состариться решили?

— Мы обсуждаем твоё гостеприимство, — сказал Кайлен.

— Обсудите молча.

Они двинулись дальше.

Тоннель постепенно сужался. Старые кирпичные своды сменились металлическими секциями на массивных заклёпках — одни пластины изъела ржавчина, другие стояли такие свежие, точно их поставили вчера; чинили здесь часто и без свидетелей. По стенам тянулись мёртвые трубопроводы. Из щелей сочился конденсат и падал куда-то вниз, не долетая до слуха.

Хальгрен ни разу не сверился с картой.

Он поворачивал уверенно, иногда на ходу касаясь стены ладонью, — он читал металл пальцами, как читают письмо, зная почерк писавшего. Дважды они упирались в то, что Кайлен принял бы за тупики. В первом Гримн отодвинул тяжёлую плиту, за которой прятался узкий лаз. Во втором — надавил на неприметный рычаг внутри сломанной трубы, и часть пола бесшумно ушла вниз, открыв ступени.

Чем глубже они спускались, тем сильнее давило.

Кайлен не смог бы объяснить это ощущение. Воздух оставался пригодным для дыхания. Температура почти не менялась. Но пространство наполнялось невидимой тяжестью — так тяжелеет тишина в комнате, где кто-то стоит за дверью.

Лира пошла медленнее.

Её татуировки, обычно тёмные, проступили на коже тусклым серебром — не вспыхнули, а именно проступили, как проступает изморозь.

— Здесь слишком много Эфира, — сказала она.

Хальгрен остановился.

— Плохо?

— Непривычно. Потоки идут в нескольких направлениях одновременно.

— Так и должно быть.

Элиореан поднял руку, словно касаясь чего-то невидимого, — и пальцы его на миг замерли, найдя это невидимое.

— Фон неравномерный. Сверху работаютрунные контуры.

— Лаборатория, — сказал Хальгрен. — И фабрика.

Кайлен посмотрел на металлический потолок. За ним, где-то в толще перекрытий, пела своя высокая нота — деньги Аэтерис в чистом виде, переведённые в вибрацию.

— Мы уже под ней?

— Под её нижними основаниями.

— Отлично. Украденный артефакт находится прямо под теми, кому я должен его передать.

— Тогда тебе недалеко нести.

Лира едва заметно улыбнулась.

Кайлен посмотрел на Хальгрена.

— Ты иногда шутишь?

— Нет.

Гримн подошёл к стене.

Тоннель кончился. Перед ними стояла цельная металлическая переборка толщиной не меньше половины человеческого роста — ни двери, ни люка, ни следов креплений. Только старый металл в пятнах тёмного налёта, глухой и окончательный, как приговор.

Хальгрен поставил фонарь на пол.

— Пришли.

Кайлен осмотрел тупик.

— Куда?

Хальгрен указал на стену.

— Туда.

— Я вижу металл.

— Поздравляю.

Гримн снял с плеча Изматыватель.

В сложенном состоянии прибор выглядел тем, чем когда-то и был: казённым шахтным инструментом Кораций — короткий тяжёлый корпус, рукоять, утолщённый кожух, несколько регулировочных колец. Металл потёртый, в следах старого ремонта. На боку ещё держалась фабричная маркировка, почти съеденная временем:

**ВЗРЫВАТЕЛЬ ПОРОД.**

Ниже мелкими буквами шёл длинный ряд символов и слов, которые Кайлен разбирать не стал.

Хальгрен опустился на одно колено и открыл боковую панель.

Внутри лежали детали, слишком тонкие для шахтного оборудования. Механические узлы переплетались с пластинами в рунах. В выключенном состоянии знаки были почти неразличимы: слабые царапины на тёмном металле, не более.

Гримн повернул одно из колец.

Руны медленно ожили. Сначала по ним прошёл тусклый маслянистый перелив, потом свет окреп — но остался приглушённым, вполсилы, будто прибор пока только прислушивался к материалу перед собой. Примеривался. Знакомился.

Хальгрен прижал к стене маленький механический щуп. Стрелка на круглом индикаторе дрогнула, качнулась, встала.

Он передвинул несколько пластин внутри корпуса.

— Что он делает? — спросил Кайлен.

— Настраивается, — ответил Элиореан.

— Я спрашивал его.

— Он всё равно не ответит.

Хальгрен не поднял головы.

— Правильно.

Лира подошла ближе — и остановилась у черты, которую Гримн заранее провёл на полу. Не переступила. Только смотрела на оживающие знаки с откровенным любопытством — чужое ремесло, чужая грамота.

— Не трогай, — сказал Хальгрен, не оборачиваясь.

— Я не собиралась.

— Все так говорят.

Элиореан посмотрел на неё.

Лира невинно подняла брови.

— Я действительно не собиралась.

— Сейчас, — уточнил он.

Хальгрен захлопнул панель и встал. Изматыватель лёг в его руках как привычный инструмент, хотя весил, вероятно, больше человеческого пулемёта, — Гримн держал его так, как держат то, с чем прожита половина жизни.

— Держитесь рядом, — сказал он. — Когда стена станет мягкой — не останавливаться. Не касаться её. Не падать. Не дышать глубоко.

— Почему не дышать? — спросил Кайлен.

— Не знаю.

— Убедительно.

— Можешь остаться.

Хальгрен упёр приклад в плечо.

Руны вспыхнули.

Не огнём и не светом в обычном смысле. Они замерцали так, что взгляд не мог удержаться ни на одном знаке: золотистые линии становились белыми, белые — синими, синие — почти чёрными. Каждый символ существовал разом в нескольких состояниях и не желал выбирать одно.

Протез Кайлена свело судорогой. Он отступил на полшага.

Элиореан резко вдохнул.

Лира смотрела на стену широко раскрытыми глазами. По её коже побежали новые линии — тонкие, светящиеся, поверх старых.

Хальгрен нажал спуск.

Ничего не взорвалось.

Не было ни удара, ни пламени, ни металлического грохота — только низкий хлопок, как выброс сжатого воздуха, короткий и почти вежливый.

Поверхность стены дрогнула.

На несколько мгновений металл потерял блеск и форму. Он не расплавился и не исчез. Он просто стал странным — серым, полупрозрачным, похожим на плотный туман, который помнил, что когда-то был стеной.

Хальгрен качнулся.

— Быстро.

Элиореан вошёл первым. Его тело погрузилось в серую массу без сопротивления — она приняла его, как принимает вода, только без кругов и без всплеска. Лира шагнула следом. Кайлен задержался на долю секунды, глядя на материал, самим своим существованием противоречивший всему, что он знал о металле, — а знал он о металле немало.

— Быстро! — рявкнул Хальгрен.

Кайлен шагнул внутрь.

Мир исчез.

Серое вещество обняло его со всех сторон. Оно не касалось кожи — но протез словно окунули в ледяную воду, и холод пошёл вверх, к плечу, к тому шву, где металл срастался с мясом. Воздух загустел. Каждый шаг требовал усилия, как во сне, где бежишь и не двигаешься.

Шаг. Ещё один.

И он вышел с другой стороны — в темноту, в воздух, в мир, у которого снова были верх и низ.

Элиореан подхватил его за плечо и оттащил от стены.

Следом появился Хальгрен — вышел из серого, как выходят из воды, тяжело и разом.

Гримн развернулся, всё ещё вдавливая спуск. Руки у него дрожали — заметно, крупно. Руны на корпусе мерцали с такой частотой, что сливались в сплошные белые полосы.

Хальгрен повернул последнее кольцо.

Серое облако сжалось.

Металл вернулся мгновенно — не вырос, не затянулся, а именно вернулся, точно и не уходил. По поверхности стены пробежал ярко-красный круг. Запахло раскалённым железом, хотя сама переборка не светилась и не дымилась.

Кайлен уже видел это кольцо. Несколько часов назад — на потолке, под Склепом, когда над их головами закрывался единственный путь назад. Тогда он не знал, чьих рук эта работа.

Теперь знал. И руки эти дрожали в трёх шагах от него.

Красное кольцо погасло.

Перед ними снова была цельная стена. Без прохода. Без шва. Без единой линии, по которой можно было бы понять, что мгновение назад сквозь неё прошли четверо.

Хальгрен опустил Изматыватель.

Колени у него подогнулись.

Элиореан успел подставить руку.

— Я держу.

— Не держи.

— Тогда стой.

— Стою.

— Ты падаешь.

— Временно.

Хальгрен оттолкнул руку друга, сделал два шага и упёрся ладонью в стену — в ту самую, которую только что отменял и возвращал. Стена держала его, как ни в чём не бывало. У металла короткая память — или безграничное терпение.

Руны на приборе тускнели. Яркое мерцание сменилось слабым переливом, потом осталось несколько едва заметных линий — прибор засыпал, отдав всё.

Он подошёл к стене и провёл по ней пальцами живой руки.

Холодный металл. Ни углубления, ни выступа.

— Это была дверь?

Хальгрен тяжело дышал.

— Когда-то.

— Ты её заварил?

— Нет.

— А что сделал?

Гримн посмотрел на него так, словно вопрос был слишком сложен для существа низшего порядка.

— Убрал.

— И как мы выйдем?

— Так же.

— Когда?

Хальгрен медленно выпрямился.

— Когда проснусь.

Кайлен повернулся к Элиореану.

— Мы заперты?

— Да.

— В герметичном подвале под фабрикой моего заказчика?

— Да.

— С человеком, который единственный умеет открыть стену и сейчас едва стоит?

— Он не человек, — заметила Лира.

Кайлен посмотрел на неё.

— Это самая важная часть услышанного?

— Точность важна.

Хальгрен поднял фонарь.

— Хватит болтать.

И двинулся вперёд — в темноту, которая была его собственной.

-----

Берлога начиналась узким техническим коридором. По обеим сторонам тянулись герметичные трубы; свет фонаря выхватывал массивные крепления, клапаны, старые таблички Аэтерис. Большинство надписей было стёрто — или сбито, аккуратно и намеренно, зубилом человека, не желавшего жить среди чужих имён.

За первым поворотом коридор раздался вширь.

Кайлен ожидал нору шахтёра: груду металлолома, грязную лежанку, инструменты вперемешку с объедками.

Вместо этого перед ним открылась лаборатория.

Гримнская лаборатория.

Всё здесь было тяжёлым, массивным и почти лишённым украшений. Середину занимал верстак из многослойного металла — плита, на которой можно было бы ковать якоря. Над ним висели инструменты: сотни инструментов, каждый на собственном крюке или в точно подогнанной ячейке, и ни один не касался соседнего. На полках стояли металлические образцы с выгравированными обозначениями — гладкие, рассечённые, спаянные из нескольких разных материалов, как хирургические препараты чужой анатомии. У дальней стены поднимался испытательный стенд: зажимы, защитные пластины, подвижная рама.

Всё выглядело грубым.

И всё было сделано с такой точностью, что Кайлен почувствовал себя в операционной. Грубость была обманом второго слоя — как казённая надпись на Изматывателе. Здесь жил мастер, которому было плевать, как выглядит его работа, потому что работа его была безупречна.

Над головой шли толстые трубы. Из них сочилась ровная, неумолчная вибрация фабрики — та самая высокая нота, только теперь она была не угрозой, а укрытием.

Лира остановилась посреди мастерской. Её татуировки светились сильнее.

— Здесь почти невозможно различить отдельное возмущение.

Хальгрен поставил Изматыватель на специальную стойку — бережно, как ставят в стойло уставшее животное.

— Поэтому здесь.

Элиореан провёл взглядом по потолку.

— Ты нашёл это место, когда работал на Аэтерис?

— Да.

— И ничего мне не сказал.

— Ты не спрашивал.

— Я не знал, о чём спрашивать.

— Не моя проблема.

Элиореан улыбнулся — без обиды. С Хальгреном обижаться было делом безнадёжным и, главное, бесполезным.

Вдоль стены темнели ещё три герметичных проёма. В отличие от входа, их не запечатывали: тяжёлые створки уходили внутрь отсеков, на каждой стояла механическая рукоять.

Хальгрен указал по очереди:

— Там склад. Там воздух и вода. Там спать.

— А там? — Лира показала на четвёртый проход, полускрытый стеллажом.

— Не трогать.

— Почему?

— Потому что я сказал.

— Там опасно?

— Там моё.

Лира кивнула. Это, похоже, было исчерпывающим объяснением — и, что удивило Кайлена, она приняла его сразу, без единой лишней секунды. У воровки, влезшей в Склеп ради легенды, оказались свои представления о неприкосновенном.

Хальгрен стянул перчатки. Пальцы у него дрожали сильнее прежнего — теперь, когда прибор стоял на стойке, скрывать это стало не от кого и незачем.

— Мне надо поспать, — ворчливо произнёс он. — Вы можете поесть.

— Нам есть что? — спросил Кайлен.

Хальгрен посмотрел на него.

— Нет. Я предложил вам поголодать в пищевом складе.

И скрылся за одной из дверей.

Кайлен повернулся к Лире.

— Он всегда такой?

— Какой?

— Будто все вокруг лично виноваты в существовании звука.

Элиореан ответил вместо неё:

— Сегодня он разговорчивее обычного.

Через несколько минут Хальгрен вернулся с четырьмя металлическими сосудами воды и плоским контейнером. Поставил всё на стол. В контейнере лежали плотные пищевые брикеты серо-коричневого цвета — цвета, у которого не было и не могло быть аппетитного имени.

Кайлен взял один, постучал им по столу. Стол отозвался. Брикет — нет.

— Это еда?

— Да.

— Для кого?

— Для существ с зубами.

Кайлен откусил край. Брикет оказался твёрдым, солёным и почти безвкусным. Его можно было есть. Теоретически. Как можно теоретически спать стоя.

Хальгрен разлил воду по металлическим кружкам.

— Не тратьте.

— У тебя мало воды? — спросила Лира.

— Много. Но не тратьте.

Он развернулся и неторопливо пошёл обратно к продуктовому хранилищу.

Элиореан посмотрел ему вслед.

— Он действительно истощён.

— Почему? — спросил Кайлен. — Потому что стал медленнее оскорблять гостей?

— Потому что забыл закрыть склад.

Хальгрен вернулся не сразу.

В руках он нёс небольшой свёрток, обёрнутый несколькими слоями плотной ткани, — нёс перед собой, на обеих ладонях, как несут не вещь, а обещание.

Он подошёл к столу, положил свёрток между кружками и начал разворачивать. Толстые пальцы, час назад крушившие регулировочные кольца, двигались теперь с осторожностью ювелира. Слой. Ещё слой. Под тканью обнаружился последний покров — тонкий, серебристый, удерживающий влагу. Хальгрен раскрыл и его.

На серебре лежали два больших куска незнакомой еды.

Они были янтарно-зелёными, с мягкой волокнистой мякотью. Поверхность подёрнул тонкий кристаллический налёт, а запах поднялся сразу — свежих листьев, сладкого сока и чего-то тёплого, почти хлебного. Запах, которому нечего было делать под фабрикой, под городом, под этим небом вообще.

Лира замерла.

Элиореан перестал улыбаться.

Хальгрен взял первый кусок и протянул Лире.

— Вот.

Она приняла его обеими руками — так принимают не еду.

— Откуда у тебя это?

— Нашёл.

Второй он подал Элиореану.

Мюрид сначала посмотрел на еду. Потом медленно перевёл взгляд на Хальгрена. И вопросительно поднял одну бровь.

Хальгрен всё ещё держал край серебристой ткани.

Несколько мгновений никто не говорил. Фабрика над головой пела свою ноту, и в этой ноте было слышно, как Гримн переступил с ноги на ногу.

Он опустил взгляд в пол. Широкие плечи едва заметно ссутулились.

— Вот, — пробормотал он. — Еле нашёл на чёрном рынке.

Элиореан продолжал смотреть.

Хальгрен переступил ещё раз.

— Что?

— Ничего.

— Тогда не смотри.

— Я не сказал ни слова.

— Вот и продолжай.

Лира посмотрела на свой кусок, затем на Хальгрена.

— Спасибо.

Гримн резко выпрямился. Лицо его снова стало суровым — мгновенно, как захлопывается броневая створка.

— Всё. Я спать.

Он развернулся так быстро, будто услышал сигнал тревоги.

— Хальгрен, — позвал Элиореан.

— Спать!

Гримн почти строевым шагом пересёк мастерскую и скрылся в жилом отсеке. Тяжёлая дверь встала за ним на место.

Несколько секунд стояла тишина — если не считать фабрики, которая не умела молчать.

Кайлен медленно отложил пищевой брикет.

— Что это было?

Лира осторожно коснулась пальцем янтарной поверхности.

— Еда с Лиавеля.

— Я понял, что не деталь от машины.

Элиореан всё ещё смотрел на закрытую дверь.

— Он запомнил.

— Что именно?

— Что я люблю.

Кайлен посмотрел на два куска.

— И долго они хранятся?

— При правильной упаковке — несколько циклов.

— Значит, купил заранее.

Элиореан ничего не ответил. Отвечать было нечего — и незачем. Где-то на чёрном рынке, циклы назад, Гримн, у которого каждая монета была на счету, отдал не одну из них за чужую радость — и с тех пор носил её в свёртке, в самом защищённом углу склада, на день, который, возможно, никогда бы не наступил.

День наступил.

Лира отломила маленький фрагмент. Волокна растянулись между пальцами тонкими прозрачными нитями — живыми, упругими, помнящими солнце, которого здесь не было.

Она попробовала.

Её лицо изменилось едва заметно, но Кайлен увидел. На одно мгновение перед ним стояла не дерзкая воровка, влезшая в Склеп ради мифа, и не Ткачиха, готовая спорить с чудовищами.

Просто очень молодая девушка, внезапно почувствовавшая вкус дома.

Мгновение прошло. Лира сглотнула, и лицо закрылось — но уже не до конца, как дверь, которую забыли дожать.

Элиореан откусил от своего куска и закрыл глаза.

— Хорошо? — спросил Кайлен.

— Да.

— Лучше брикета?

Элиореан посмотрел на него.

— Тебе не понять.

— Почему?

— Потому что я не дам попробовать.

Кайлен усмехнулся.

— Теперь понимаю, почему он купил два.

Лира завернула оставшуюся часть обратно в серебристую ткань.

— Я сохраню.

— Хальгрен обидится, — сказал Элиореан.

— Почему?

— Он хотел, чтобы ты съела.

— Он ничего такого не сказал.

— Именно поэтому.

Лира задумалась. Потом снова развернула ткань.

-----

Кайлен взял кружку и отошёл к стене.

За металлической дверью Хальгрена было тихо. Гримн, вероятно, уснул сразу — так засыпают те, кто расплатился телом по-честному, до дна. Это означало, что выйти отсюда они не смогут. Ни через час, ни через три.

Кайлен достал передатчик.

Экран остался тёмным. Сигнал не пробивал толщу металла и нижние ярусы фабрики. Он не мог сообщить Аэтерис, что задание выполнено. Не мог назначить передачу. Не мог даже узнать, ищет ли его заказчик — и с каким выражением лица.

Возможно, именно это и сохраняло ему жизнь.

А возможно, делало положение хуже с каждой минутой. В его ремесле молчание исполнителя имело свой прейскурант, и расценки там были недобрые.

Лира заметила передатчик.

— Собираешься связаться с Аэтерис?

— Собирался.

— И отдать им Кристалл?

— За этим мне его и заказали.

— Ты всё ещё намерен выполнить контракт?

Кайлен посмотрел на контейнер, закреплённый у стены, — матовый цилиндр ценой в полрайона, хранящий предмет, из-за которого эта ночь пошла так, как пошла.

— Я намерен получить оплату.

— Даже если Кристалл не является тем, чем они его считают?

— Пока мы не знаем, чем он является.

— Поэтому мы здесь.

Элиореан отложил остаток еды на серебристую ткань.

— Хальгрен говорил, что в дальнем отсеке есть испытательный стол.

— Он также сказал ничего не трогать, — заметил Кайлен.

— Он сказал не трогать четвёртый отсек.

— А если вы что-нибудь сломаете?

Лира встала.

— Тогда ты объяснишь ему.

— Почему я?

— Ты человек.

— И?

— Люди любят объяснения.

Она подошла к контейнеру.

Кайлен опередил её и положил ладонь на крышку.

— Не сейчас.

Лира посмотрела на его руку.

— Ты боишься?

— Я не хочу вскрывать артефакт, пока единственный человек, способный вывести нас отсюда, без сознания.

— Он не человек, — одновременно сказали Лира и Элиореан.

Кайлен закрыл глаза.

— Конечно.

Лира отвела его ладонь — мягко и непреклонно, тем самым движением, каким снимала бы с крышки не руку, а пыль.

— Мы не будем использовать сильное плетение. Только наблюдение.

— В Склепе ты тоже собиралась только наблюдать?

Она замерла.

Это попало точнее, чем Кайлен рассчитывал. На один удар сердца её лицо стало таким же, как тогда, в темноте под рухнувшим полом, — и Кайлен почти пожалел о сказанном. Почти. Жалеть о точных выстрелах его отучили давно.

Элиореан встал рядом с ней.

— Я буду контролировать фон.

— А кто будет контролировать тебя?

— Лира.

Кайлен посмотрел на них обоих.

— Прекрасная система.

Но контейнер всё же открыли.

Внутри, на ложе тёмной изоляции, лежал Кристалл Левиафана.

В обычном свете он казался почти чёрным. Не гладкий и не огранённый — скорее осколок прозрачного минерала, внутри которого застыла тьма. При повороте по глубине пробегали слабые золотистые искры — и всё.

В Склепе он светился ярче. Или Кайлену так запомнилось. Память — плохой свидетель, особенно после ночи, за которую тебя дважды чуть не убили.

Кайлен видел дорогие вещи. Он видел артефакты, за которые вырезали семьи и выжигали кварталы. Кристалл не выглядел ценным.

Он выглядел старым.

Лира не прикоснулась к нему.

Она положила ладони по обе стороны контейнера и закрыла глаза. На её коже проступили новые узоры: сначала тонкие линии у запястий, потом выше — по предплечьям, вокруг шеи, к вискам. Свет был слабым и почти терялся на фоне мерцания труб над головой — маленькая свеча в машинном зале.

Элиореан встал напротив. Его собственные татуировки ожили — ровным, глубоким сине-зелёным, без пляски.

Между ними Кайлен не видел ничего. Но воздух изменился — налился той плотностью, от которой у него уже привычно заныли зубы. Протез неприятно задрожал. Где-то в стене тихо звякнул металлический инструмент, задетый ничем.

Лира медленно вдохнула.

— Здесь слишком шумно.

— Я могу выровнять ближайшие нити, — сказал Элиореан.

— Не выравнивай. Это заметят.

— Тогда я повторю ритм верхнего контура.

— Третьего?

— Второго. Третий нестабилен.

Кайлен слушал их, понимая хорошо если половину. Так, наверное, звучал бы для постороннего его собственный разговор с замком: штифты, блокиратор, обратное вращение. У каждого ремесла свой язык, и чужой всегда похож на заклинание.

Элиореан поднял руки. По татуировкам прошла едва заметная волна. Гул фабрики стал ближе — или, наоборот, пространство вокруг стола подстроилось под него, спряталось в его тени, как прячется шёпот в шуме дождя.

Лира вернулась к Кристаллу.

Прошло несколько минут. Потом ещё несколько.

Кайлен поймал себя на том, что слышит собственное дыхание слишком громко, — и на том, что считает его. Старая привычка пустого ожидания: когда нечего делать, считай хоть что-нибудь.

Наконец Лира открыла глаза.

— Странно.

— Что? — спросил Элиореан.

— Он удерживает Эфир.

— Мы это знали.

— Нет. Он не удерживает поток. Внутри нет движения к центру.

— Источник может быть закрыт.

Лира покачала головой.

— Тогда было бы давление. Или хотя бы попытка восстановить равновесие.

Кайлен посмотрел на Кристалл.

— Говори проще.

Она не ответила. Элиореан склонился ближе.

— Он наполняется?

Лира долго смотрела в чёрную глубину — так долго, что молчание успело стать ответом раньше слов.

— Нет.

— Совсем?

— Я вижу остаточный заряд. Очень старый. Он уходит медленно, почти незаметно — настолько медленно, что люди могли решить, будто Кристалл восстанавливается.

Внутри у Кайлена поднялся холод — тонкой струйкой, от желудка вверх, как поднимается вода в пробитом трюме.

— Сколько в нём Эфира?

— Не знаю.

— Достаточно для чего?

Лира провела пальцами над поверхностью, не касаясь её.

— Для нескольких сильных рунных циклов. Возможно — для питания крупного механизма на короткое время.

— Для капсулы дистиллята?

На этот раз она ответила сразу:

— Нет.

— Насколько не хватит?

Лира посмотрела на него.

— Даже близко. Но точную долю я сейчас не определю.

Он медленно выдохнул — и в голове, помимо воли, застучал старый счётный механизм, единственное, что в нём никогда не ломалось.