Там, у крыльца, под старым деревом, видом своим похожим на одеревеневшую ведьму, обитал привидением бывший хозяин терема посреди леса – книжник Гроф. Он хоть и умер своей смертью, но далеко не ушёл и в конце каждого лета, когда яблоки созревали, знаками просил потрясти ветви, подставляя под падающие фрукты призрачную голову. Знамения, кажется, какого-то ожидал.
И однажды утром вроде как дождался.
Так было подумал Отес, проснувшись от дикого неблагозвучия за окном. Судя по всему, там орал и метался, руша с треском всё вокруг, внезапно завидевший белый свет индрик-зверь. На леших отшельник даже не подумал – те давно сюда не забредали.
Накинув на исподнее плащ змеиной кожи, Отес выскочил на улицу. И замер, открыв в изумлении рот. Причиной было не долгожданное знамение, а скорее падение с глаз пелены. Ведь если раньше он долго ломал голову, почему редкие бродячие витязи, едва завидев пасеку, шарахаются от неё, как от зачумлённого, то сейчас всё стало совершенно понятно.
– Холера ясна! – только и смог выдавить из себя затворник, потрясённый зрелищем.
* * *
– Отес? – пробормотал Ахайло распухшими губами, лёжа у замшелого колодезного сруба, где красовалась свежая щербина.
– О! – удивился отшельник, отставляя пустое ведро в сторону, где уже валялся помятый шлём витязя. – Так ты, стало быть, не заплутал, а ко мне направлялся? А пчёл на кой ляд взбудоражил? Какого лешего ульи сломал, курятник порушил, колодец хотел сшибить?!
Хорунжий промычал нечто невразумительное, но несогласное.
– Ну, ладно, вставай! – Отес помог запухшему не на шутку дружиннику подняться и снять изодранный плащ и железную рубаху. – Да уж, не скажешь, что ты отделался лёгким испугом… Идём в дом, врачевать тебя надобно!
Ахайло пошатнулся и снова забубнил неразборчиво, но затворник потащил его в терем и уложил на широкую лавку в светлице. Хорунжий закрыл глаза, погрузился в беспамятство и не ведал того, что с ним вытворял Отес, подразумевая врачевание.
Тут будет кстати сказать, что отшельник был колдуном-самоучкой, набравшемся книжной премудрости. Получилось так, что поднёс он родной бабке в смертный час водички, а та передала ему ведовской дар и испустила дух, оставив отрока наедине со всем миром. Правда, успела ещё предупредить, чтоб держался подальше от навоза, а то неприятностей не оберётся. Внук тогда лишь фыркнул – что-что, а тот, вкупе со скотиной, его производящей, никогда не был среди предпочтений подростка.
Колдун родной деревеньки осиротевшего Отеса быстро определил. Знал он, что бабка была ведьмой неслабой, а такие своё либо передают, либо крышу рубить надо, чтобы померла, и отрока с родного пепелища выжил. А зачем ему соперник?..
Отес долго бродил по белу свету, пока однажды на ярмарке в Крамене не попался на глаза книжнику Грофу. Тот, заприметив нехитрые чудеса, с помощью которых вьюнош выманивал у беспечных горожан и тёмных приезжих медь на пропитание, предложил пойти к нему в услужение. По словам книжника, обязанности ждали Отеса несложные: держать в узде пару-тройку домовых с дворовыми, чтоб вели себя, как следует, да дело своё справно исполняли, и отваживать леших – любопытных шалопаев, так и норовящих не столько из злобы, сколько от беспросветной тупости учинить какую-нибудь пакость. И ещё редких гостей, заглядывающих по учёному делу на огонёк, привечать.
Размышлял над приглашением Отес недолго – и крыша будет над головой, и постоянное пропитание, и никакого навоза. К тому же книжник не только грамоте обучит, но, если достанет на то его милости, и на вопросы имеющиеся ответит. А тех у сироты одарённой за время блужданий накопилось немало.
Так и очутился он в хоромах, на высоком чердаке которых тоже устроены светёлки. Тут, посреди леса, и живёт с тех пор вот, почитай, уже десятка два лет…
Книжник Гроф с виду был лыс, хил и кривобок, но взгляд имел добрый и незлобивый. Рассуждения же его наводили иногда Отеса на мысль, что учёный хозяин, как говорится, вообще не от мира сего. Более того, расслабившись под медовуху, Гроф рассказывал, что он совсем не из этих мест. Мол, родиться довелось ему там, где палки стреляют, прозрачные штуки Месяц и звёзды к глазам доставляют, все поклоняются одному богу, а тех, кто против такого порядка вещей, на кострах сжигают. Другими словами, заговаривался, что во хмелю простительно.
А так Гроф был человеком уважаемым. Шапки пред ним в столице снимали. Сам порфироносец, бывало, звал к себе, когда неясно вдруг становилось, отчего это ни с того ни с сего засуха свирепствовать начинает. Или, наоборот, хляби небесные беспрестанно землю дождём потчуют, а волшебник придворный лишь жабой раздувается да руками разводит.
Да, доводилось молодому колдуну частенько бывать при дворе с Грофом. Приглашали туда и после смерти того, но как-то не заладилось у него это дело, не по нраву ему были придворные напыщенные личины. Да и царский волшебник смотрел коварным оборотнем, перенеся с мёртвой головы на здоровую все обиды за прошлые унижения от книжника. Вот поэтому Отес и перестал вылезать из глуши, а дорогу со стороны деревни и вовсе лесом зарастил до узенькой, давно поросшей травой тропки.
И всё же судьба вновь постучалась в дверь. Так затворник истолковал пламенные речи хорунжего, когда тот на следующее утро заговорил членораздельно и даже начал рваться в обратный путь. Колдун дал хворому отвара для восстановления сил, и тот вскоре затих со словами:
– Ехать надо… Судьба отчизны…
– На чём ехать-то? Коня потерял, теперь дело за головой осталось… Козни, смуты, крамола – тоже мне достойное занятия для витязя, тьфу! – сплюнул Отес и вышел во двор, продолжая бормотать: – Распри, шатания – сколько их было и сколько будет… А нечисть – она и есть нечисть, поэтому истреблять её нужно всенепременно. Так что теперь думать надобно о главном – не гоже землю свою, где потом и кровью утвердились, на поругание отдавать.
Небо было безоблачным, время, судя по светилу, приближалось к полудню, и это лишний раз напомнило колдуну о том, что рассказывал хорунжий.
– Полудника, значит, к солнцевороту ждут, – пробормотал он, направляясь к разорённому курятнику, где уже восьмой год обитал чёрный петух. – Что ж, пришло, видать, пташка, наше время.
Отес вернулся в дом с кочетом, так толком и не пришедшим в себя после суматохи, учинённой бестолковым молодцем, поднялся наверх и принялся за приготовления. Предполагалось, что давно задуманное должно было воплотить в жизнь его сокровенное желание, но по всему выходило, что нынче на первом плане оказалась необходимость спасать родную державу от нечисти западных пределов. Тут уж не до своих прихотей. Остаться бы живым и то хорошо…
Наложив особым образом на петуха руки, Отес проделал всё, как было написано в манускрипте, найденном лет восемь тому в обширном собрании книг, а затем запер его в клетке. Гордая птица, хоть и не подозревала, какой не то подвиг, не то позор ждёт её в будущем, всё же злобно зыркнула на хозяина, нахохлилась и застыла.
* * *
Несколько дней прошло в обычных заботах, если не считать того, что Отесу приходилось постоянно отмахиваться от хорунжего, зудящего подобно комару. Тот всё не мог уразуметь, что отшельник вовсе не горит желанием стать придворным волшебником, и призывал срочно выбираться в город. Дружинник даже сдуру заявил, будто колдун, мол, всё назло подстроил.
– Голову мне заморочил, вывел на пасеку, коня сгубил! – брызгал слюной тот в запале. – Чернокнижник окаянный!
– Не хули, Ахайло, и не хулим будешь… А коня нового купишь, – отвечал Отес, в который раз изучая рукопись Грофа и лениво раздумывая, не наслать ли на незваного гостя заклятие молчания. Вынудить заткнуться безлошадного витязя было легко, но, с другой стороны, казалось это ему несправедливым. Тот, как-никак, не о своём благе беспокойством терзался.
– За что?! Я дружинник, а не торгаш какой-нибудь! Да какой я теперь без гнедого дружинник… – Хорунжий ненадолго унывал, но вскоре снова заводил песню о державе в опасности.
– А знаешь что, друг мой нелюбезный, сходил бы ты в деревеньку, – произнёс ведун, откладывая пергаменты и поднимаясь из-за стола.
– Да нету у меня на нового коня денег! – вспылил Ахайло.
– А кто говорит о коне? Деревня бедная, скотины раз-два и обчёлся, так что никто тебе его и не продаст.
– Ну а вдруг как Гнедыш в деревню вернулся? – оживился хорунжий. – Наведи чары – верни мне коня!
– Недостойно меня конокрадством заниматься!
– Какое ж тут конокрадство? Это ж…
– Нишкни, дурак! – цыкнул колдун. – Гнедой твой, если вдруг и приблудился, то мужичками уже так пристроен, что его днём с огнём не сыщешь. Хотя, скорее всего, конь сгинул в болотах… Ты просто так сходи, узнай новости, может, и нет уже никакого заговора – на пшик изошёл. Или же кат давно окоротил крамольные мысли вместе с головами.
– Да ты что! – взвился Ахайло. – Отборная дружина – это сила!
– Угу, кто ж спорит? Пчельню разорять, курятники изничтожать – тут много ума не надо, – невесело усмехнулся волхв, затем лицо его стало серьёзным, а взгляд пронзительным. – А куры со страху околели, петух сам не свой, да и у дворовых потрясение нешуточное, который день уже на глаза не показываются! Ещё, чего доброго, по кикиморам подались! Собирай потом их кости по кочкам… Придётся тебе, милок, должок отработать!
Хорунжий хотел возмутиться, мол, его долг перед родиной – тебя, чудодея строптивого, побыстрее в город доставить, а не курятники чинить, но выражение глаз отшельника не позволило. Потому дружинник потупился красной девицей и спросил:
– А что делать-то надо?
– Прикатишь мне бочку навоза из деревни.
В комнате повисла тишина, впрочем, тут же разразившаяся воплями Ахайла:
– Да чтоб я! хорунжий отборной дружины! как холоп какой! с навозом?!! Да ты что, пень трухлявый, об сосну с утра ударился?!!
Поморщился от крика Отес, вздохнул и скосил на витязя глаза. Зрачки его вытянулись вертикально, и затуманилось у хорунжего в голове, будто вина хлебного перебрал.
– Что ж, не хочешь по своей воле, будет по-другому, – пробормотал затворник, сунул ему в руку медную полушку и наказал: – Давай, служивый, одна нога здесь, другая – там. И чтоб к вечеру навоз был тут. Всё уяснил?
Ахайло, преданно глядя в жуткие глаза чародея, кивнул. Все мятежные мысли куда-то улетучились, и он твёрдо знал лишь одно – притащит к вечеру бочку с навозом и будет ему счастье. Дружинник развернулся, выбежал из дома и, по большой дуге огибая пасеку, устремился в сторону деревни.
Отес вышел следом, проводил посланца взглядом и направился в лес, к болотам. Не гнедого служивому искать, разумеется, или, тем паче, Сивку Горбатого выманивать из чащи или, что ещё непотребнее, призывать кого-нибудь из полканов. Просто ему позарез была необходима матёрая змея. Уж, живущий в подполе, для задуманного не годился – нужно уговорить помочь гадюку-матушку. Да и, кроме того, о пропитании тоже озаботиться не мешало.
Вскоре из чащи выскочил самец косули с расширенными от ужаса глазами и мордой в пене. Он с разгону шарахнулся башкой об угол терема и упал замертво, любезно проломив себе череп. Колдун не любил убивать собственноручно, а запасы мясца время от времени таки приходилось пополнять.