Куда зовёт сокол
— Ивор… — Я с трудом ухватилась за ускользающую мысль. — Хозяин и Хозяйка… Ты знал, что мы с тобой связаны?
— Нет.
— И тебя это не тревожит?
Он поцеловал сгиб моего локтя и двинулся выше.
— Я твой. Ты моя. Как по мне, лучше и быть не может.
Вот так у него всё просто. А хотела бы я его столь же сильно, кабы Лес не вмешал…
Не успела додумать эту мысль. Ивор уже подобрался к моей шее, по нити хлынуло его желание, в котором я утонула. Притянула его к себе, а вскоре нам обоим вновь стало не до разговоров.
***
— Так почему ты с Лютко подрался?
Свеча давно догорела, но сквозь щели в пологе сочился дневной свет. Мы лежали лицом друг к другу, и я лениво водила пальцем по груди Ивора. Как он и говорил, рана затянулась, оставив на коже лишь бледный след.
— Он рассказал мне про твоё письмо.
Лицо моё тут же запылало. Я отвернулась, спрятала глаза, да только вслед за стыдом испытала малодушное облегчение. Не мне пришлось открывать эту правду. Не мне признаваться, что я пошла за человеком, который от меня отрёкся.
Хороша, ничего не сказать.
Впрочем, чем я хуже Ивора? О его чудище я тоже узнала из чужих уст. Видать, мы и впрямь стоили друг друга. Хозяин и Хозяйка, которые поговорить друг с другом не могут. Вот уж славную парочку выбрал Лес.
— Потому вы сцепились? — уточнила я. — Ты осерчал на него?
— Нет. Наоборот, обрадовался, что сокольник более меж нами не стоит. Но потом Лютко проговорился, что плохо обошёлся с тобой. Вот тогда я осерчал. Выхватил меч. Он тоже. Мы бились, покуда Борислав нас не разнял.
Я уставилась на Ивора, не зная, то ли возмутиться, то ли поцеловать его.
— Лютко уже повинился передо мной за тот поступок.
— И потому я не убил его, хотя очень хотелось.
Надобно было отчитать его, сказать, что я и сама за себя постоять умею, да только уголки моего рта задрожали, норовя растянуться в предательскую улыбку. Теперь, когда меж нами пали все преграды, я наконец увидела, что он был так же сильно одержим мной, как и я им.
— Ты не можешь убивать всякого, кто меня обидит, — я легонько толкнула его ладонью в плечо.
Ивор даже бровью не повёл.
— Это ещё почему?
Я ждала, что на его лице вот-вот мелькнёт смешинка. Но её всё не было, и лишь тогда я по-настоящему уразумела смысл слов о том, что он хуже нечисти. А моя душа, доселе белая, словно свежевыстиранное полотно, в тот миг окрасилась в чёрный.
Мне была по нраву мысль, что он готов проливать за меня кровь. Всякий раз, когда я целовала его, радужки его глаз становились цвета опалённой стали, а в голосе проступало что-то звериное. Я чуяла: внутри него таится нечто тёмное, первобытное, то, что он звал чудищем. И это должно было ужасать, но на деле просто сводило меня с ума.
Я едва могла пошевелиться после всего, что мы делали друг с другом, и, казалось, куда уж желать этого снова, но стоило мне впиться в его губы, а ему ответить, как тело сказало иное. Только страсть придаёт жизни смысл, а с ним я чувствовала себя как никогда живой.
Кажется, я полюбила не только Ивора, но и его чудище.
***
Чуть погодя мы вновь лежали рядом, тяжело дыша. Ивор обнимал меня со спины, зарывшись лицом мне в волосы. Я провела ладонями по его предплечьям и вспомнила: прежде, когда он работал в кузнице, кожа на них вечно была в ожогах.
— Ежели на тебе всё заживает, откуда тогда тот шрам на груди?
Его дыхание пощекотало мне затылок.
— Я получил его ещё до чудища. Пятнадцать зим мне было, когда на охоте возомнил о себе невесть что да полез на кабана вперёд отца.
Трудно было представить его мальчишкой, а ещё труднее поверить, что он когда-то совершал дурости. Казалось, Ивор таким и явился на свет: взрослым, сильным, неуязвимым. Нет, он никак не мог быть обыкновенным человеком из плоти и крови, и уж тем более его не мог одолеть какой-то кабан.
— Отец тогда несколько вёрст нёс меня на руках и бранил так, что уши вяли.
Я услышала улыбку в его голосе.
— А где он нынче?
— Умер. Он был таким же, как я. В день его смерти мне досталась доля Хозяина леса. То была последняя наша охота.
Я так долго хотела, чтоб Ивор перестал таиться от меня, а нынче, когда он поведал горькую правду, растерялась. Что говорят человеку, который в пятнадцать лет лишился отца и обрёл чудище?
Жалеть его не хотелось, бередить старую рану расспросами тоже. Потому я лишь повернулась к Ивору да обвила его руками и ногами так крепко, как могла.
— Только не печалься обо мне, — тихо проговорил он. — Ежели бы этого не случилось, я никогда бы тебя не встретил. Когда чудище привело меня в твою деревню, я долго не мог взять в толк, отчего нас тянет именно к тебе. Во мне хранится опыт прежних Хозяев, но ни один из них подобного не испытывал, и я наконец понял, почему. До тебя Хозяйки леса не было. Ты первая и единственная в своём роде.
Я долго молчала, пытаясь уложить в голове всё, что он сказал. Выходило скверно. Ивор хотя бы знал, что до него были другие. А за моей спиной не было никого.
Паршивый Лес! Ненавижу его.
— И что всё это значит? У меня тоже появится чудище?
— Мне этого неведомо, Верея, — тяжело вздохнул Ивор. — Но мы непременно разузнаем, какая доля выпала тебе. Вместе.
Он произнёс это так легко, так буднично, словно давно уже всё для себя решил. И я ведь тоже того хотела, только всё никак не могла поверить, что не сплю, что всё это взаправду.
Словно в подтверждение во рту вдруг пересохло, а горло неприятно засаднило.
— А ты покажешь мне чудище? — прохрипела я.
Ивор отстранился и внимательно меня оглядел. На лице его мелькнуло сожаление, когда он понял, что наше сладкое безумство подошло к концу.
— Проси у меня чего угодно, Верея. Только не этого. День, когда ты увидишь чудище так близко, как нынче видишь меня, верно, станет последним в твоей жизни.
По нашей нити я ощутила весь ужас, охвативший его при одной мысли об этом. И всё же обида ядом растеклась по жилам.
Что ж. Быть может, когда-нибудь я свыкнусь с тем, что в Иворе останется нечто, чего он мне никогда не покажет.
Пора было выбираться из шатра. Помимо загадок Леса оставалось ещё кое-что, с чем мне надлежало покончить.
— Я должна пойти в Латорию и поговорить с Ролло, — немного помолчала, набираясь духу. — Не вправе тебя просить, но мне бы хотелось…
— Верея, я иду с тобой, — прервал меня Ивор. — Уже говорил, что никогда тебя не оставлю.
Глава 36. Дар Великодушного бога.
Ивор.
Головой я разумел, отчего Верея шла в Латорию к сокольнику. Хоть мне самому всё это было не по нраву, но на её месте любой поступил бы так же.
Она ничего не утаила: рассказала и про вышивку, и про то, что поведал Лютко, и про вопросы, которые грызли её всё время. Сказала, что хочет докопаться до правды да убедиться, что с ним не стряслось никакой беды.
Только я видел в её стремлении совсем другое, то, чего, возможно, она сама в себе пока не чуяла.
Сокольник обошёлся с ней подло. По дурости али под страхом смерти, неважно. Вся беда в том, что он духу не набрался сказать всё это в глаза.
И теперь ей надобно было спросить с него за всё, что он сотворил.
Моя Хозяйка леса на самом деле жаждала устроить ему взбучку.
Я усмехнулся, глядя, как Верея вгрызлась в кусочек вяленого мяса с голодным блеском в глазах. На самом деле, она такая же безобидная, как и её оголтелая соколица, что кружила сейчас над нашими головами.
Теперь я понимал, отчего древний охламон из всех людей на белом свете выбрал именно Верею. Всю жизнь её учили кротости, а она всё одно осталась дикой, словно зверь, который сам придёт к тебе за лаской, но скорее отгрызёт себе лапу, чем позволит посадить себя на цепь.
И мне посчастливилось узнать эту её сторону особенно близко. Кровь тут же вскипела, стоило только вспомнить, как она извивалась, оставляя царапины на моей спине. Жаль, что носить их мне довелось недолго.
Эта женщина была моей парой. Лучшей доли и пожелать нельзя.
Из мыслей меня выдернул сердитый голос Рагны:
— Я тебя стукну, ежели ещё раз так его назовёшь. Перестань глумиться над чужой верой!
После того как я уничтожил гнездо упырей, нападения на лагерь прекратились, и Рагне больше незачем было там оставаться. Она собиралась домой, дорогу знала хорошо, а потому идти порознь было попросту глупо.
Теперь они с Еремеем шагали впереди телеги. Уже добрую часть дня Рагна сказывала ему про жизнь в Латории да про обычаи. Ерёма от неё не отходил и всякий раз сиял, будто начищенный пятак, стоило ей засмеяться над очередной его дуростью.
— Мы зовём его Левар Великодушный. Он дарует людям радость, собирает их за одним столом, любит песни да пляски. А ещё в конце лета мы чествуем его за урожай винограда.
Ерёма растянул рот в ехидной улыбке.
— Погоди-ка. Вы славите его за ягоду, из которой вино делают, и ты всё равно уверяешь, будто он вовсе не Пьяный бог? Как по мне, моё имя куда лучше объясняет…
У меня едва челюсть не отвисла, когда Рагна на него ладонью замахнулась. Даже не подозревал, что её вообще возможно вывести из себя. Впрочем, до встречи с Еремеем я и сам был куда сдержаннее.
— Только не бей по лицу! — пропищал он. — Ты же не хочешь испортить мою красоту?
Рагна рассмеялась, но всё равно отвесила ему лёгкий подзатыльник.
— Для целительницы ты слишком жестока...
Обиженным Ерёма, однако, не выглядел. Скорее наоборот, довольным, как сытый кот. Какое-то время он загадочно молчал, только плечи его слегка подрагивали.
Я усмехался себе под нос, глядя, как Рагна хмурится, силясь не показать, до чего же сильно он её веселит. Чудно было видеть её вновь в своей жизни, а ещё чуднее, что она, кажись, прекрасно ладила с этим балбесом.
После всего, что она сделала для Вереи, я был обязан ей больше, чем кому-либо. Четыре года назад я обошёлся с ней скверно и недавно попросил за то прощения. А после пообещал ей любую услугу, какая только может понадобиться от Хозяина леса. В любое время до конца моих дней.
На том мы отпустили прошлое.
— Скажи, а твой Великодушный бог карает тех, кто вина не пьёт?
Выпалив это, Еремей звонко расхохотался.
— Ты ведь нарочно всё это выдумываешь. — Рагна скрестила руки на груди. — И откуда только в твоей голове берутся такие дурости?
Какое-то время они шли плечом к плечу, поглядывая друг на друга, а после оба не выдержали и прыснули со смеху.
Я же глянул на Верею. Она сидела на облучке, поджав под себя ногу, и отрешённо смотрела по сторонам, будто не слышала никого вокруг. Ела ягоды, которые я собрал ей на рассвете.
Моя челюсть заныла от того, как крепко я её стиснул, когда заметил, что из-под ворота её рубахи выглянул тонкий шнурок.
Подарок сокольника она так и не сняла.
Лучше бы Ролло мне на глаза не попадался. Я и без того слишком долго хотел свернуть ему шею, только прежде ещё можно было пенять на чудище.
Нынче не выйдет, ведь оно вело себя тише воды. Притаилось внутри, сытое и довольное. Впервые за четыре года меня не терзал голод, и поначалу от непривычной тишины я даже струхнул.
Но то, что происходило с Вереей, пугало меня куда сильнее.
Рагна предупредила: первые два-три дня после отвара будут самыми тяжёлыми. Велела ей пить да кормиться понемногу, но часто.
Я подготовился. Выкупил у смотрителя запасов сыр, вяленое мясо и орехи. Серебра он содрал немало, да мне было плевать.
Моя женщина будет голодна? Значит, у неё будет еда.
Я видел пересохшие губы Вереи, заострившиеся черты лица и хорошо знал, что ей приходится терпеть. Но она делала всё, как велела Рагна, и ни разу не пожаловалась.
— Возьми, — протянул ей бурдюк с водой.
Она вымученно улыбнулась мне и отложила его в сторону. А после вновь принялась есть ягоды одну за другой и, заметив сок на пальцах, слизнула его кончиком языка.
Проклятье.
Жар тут же разлился по нутру. Я стиснул зубы и отвернулся к дороге, силясь выкинуть увиденное из головы. Теперь, когда я знал, как раскрываются её губы под моими и как сладко звучит на них моё имя, когда она его выкрикивает…
Остыть удалось только к вечернему привалу.
Осень уже подступала. День становился короче, ночи холодали, а стоило солнцу скрыться за верхушками деревьев, как от земли потянуло сыростью. Едва мы остановились, первым делом развели огонь.
Верея спустилась с телеги и пошатнулась, едва ступив на землю. Благо, я стоял рядом и успел её подхватить.
— Ты чего?
Она зажмурилась и несколько мгновений стояла, привалившись ко мне, а после глубоко вдохнула.
— Всё хорошо, — прохрипела она. — Просто голова закружилась.
За весь день я впервые услышал её голос и хорошо понимал, отчего она молчала. Когда меня терзал голод, я и сам мог часами не раскрывать рта. Так было легче его терпеть.
Я взял её хладные руки в свои, подвёл к костру и усадил на расстеленный плащ. Принёс сыру, думая, что Верея сразу на него накинется, но она долго жевала один кусочек, а после с трудом его проглотила.
Я нахмурился. Голодная женщина не ест сыр. Никак испортился?
Отломил немного себе, пожевал. Нет. Хороший и солёный в меру.
— Ивор, — тихо позвала Верея, кутаясь в плащ. — А есть ещё ягоды?
Я снова пошёл к телеге, порылся в припасах и увидел, что мешочек с ягодами изрядно отощал, хотя набрал я их немало. Решив, что на рассвете первым делом снова отправлюсь за ними в лес, вернулся к ней.
Но Верея уже уснула, хотя ушёл-то я совсем ненадолго. Сыр так и остался нетронутым.
Я улёгся рядом, притянул её к себе, а сам ещё долго не смыкал глаз.
Ту булавку подарил ей я. Когда Рагна сняла чары, я первым делом переломил проклятую вещицу надвое. После разбил самоцвет рукоятью меча, швырнул обломки в огонь и долго глядел, как их лижет пламя, но даже это не умерило моей злости.
От колдовской булавки остался один пепел, а Верея всё ещё расплачивалась за мою оплошность.
Наутро она выглядела ещё более измождённой. Лицо осунулось, потрескавшиеся губы почти утратили цвет. Рагна, едва её увидев, нахмурилась, но Верея заверила, что просто дурно спала, и сказала, что попробует подремать в дороге.
Я постелил на дно телеги одеяло и помог ей забраться внутрь. Верея устроилась у борта, подобрала под себя ноги, закинула в рот несколько ягод. Пока Еремей с Рагной собирали разбросанные по поляне пожитки, нам выпало немного времени побыть вдвоём, и будь я проклят, если упущу такую возможность.
Я провёл большим пальцем по её скуле, убрал за ухо выбившуюся прядь. Верея накрыла мою руку своей, прижалась щекой к ладони и тихо спросила:
— Ивор, мы спали вместе при Рагне и Еремее?
— Было дело, — хмыкнул я.
Отрада охватила меня, когда на её щеках проступил лёгкий румянец. Вот только глаза Вереи сузились, и тут я понял, что мне сулят неприятности.
— Мы не должны так бесстыдно вести себя.
— Ты мёрзла, а я тебя согрел. К тому же, мы просто спали, а не плясали нагишом у костра. Чего нам стыдиться?
— Ивор, — тихо возмутилась она. — Тебя совсем не заботит, что они подумают?
Я коротко рассмеялся и обнял её.
— Нет. Рагна в прошлом. Прятаться от неё я не собираюсь. А Ерёма дурачком только прикидывается. На деле он уже давно всё понял.
Верея немного помолчала, а после поймала мою ладонь и переплела наши пальцы. Так мы и сидели, не отпуская друг друга, покуда Еремей не заголосил на всю поляну, что пора складывать пожитки в телегу.
— Постарайся поспать, — шепнул я, оставив поцелуй на её виске.
Нам оставалось ещё два дня пути. Верея то дремала, то часами глядела на дорогу невидящим взглядом. Я тешил себя надеждой, что к Латории эта напасть отступит, надо лишь перетерпеть ещё немного.
Но всё равно, нечто скребло меня изнутри, и то было не чудище. Казалось, будто я что-то важное упускаю из виду, но никак не могу уразуметь, что именно.
Сгущались сумерки, и мы присмотрели для ночлега поляну за невысоким холмом. Ерёма пошёл впереди, а я повёл телегу следом. До поляны оставалось каких-то двадцать шагов, когда колесо наскочило на корень, а следом за спиной что-то глухо ударилось о землю.
Я обернулся и забыл, как дышать.
Верея выпала из телеги.
Проклятье!
Не помню, как оказался возле неё. Упал на колени, перевернул на спину. Глаза её были закрыты, а голова безвольно мотнулась в сторону.
— Верея.
Я похлопал её по щеке, но она не очнулась.
— Рагна!
Та подбежала, опустилась рядом и нащупала жилку на её запястье. Ерёма, белый как полотно, схватился за свои кудри и дрогнувшим голосом пробормотал:
— Она же дышит? Дышит ведь?
— Не стой над душой, лучше принеси факел.
Еремей сделал, что велено. Пока Рагна осматривала Верею, я следил за её лицом, пытаясь понять хоть что-нибудь, но оно оставалось непроницаемым. Невозмутимая и собранная, такой она становилась всякий раз, когда бралась лечить людей.
— Она сегодня воду пила?
— Отдал ей свой бурдюк ещё вчера, — без задней мысли сказал я.
— А я спрашиваю не об этом, Ивор. Ты видел, чтобы она из него пила?
И тут я смекнул, что ответа у меня не было.
В два шага я оказался у телеги. Бурдюк лежал там же, где Верея оставила его вчера. Схватил его и уже по одному весу всё понял.
Проклятье. Она даже не притронулась к воде!
Я так и застыл, стискивая кожаные бока бурдюка до скрипа. Рагне хватило одного взгляда на меня, чтобы тоже всё понять.
— Неси сюда скорее.
Она показала мне, как держать Верее голову, и принялась понемногу её поить. Первые три раза та сглотнула, не приходя в себя, но на четвёртый глаза её вдруг распахнулись, и, закашлявшись, она выплюнула воду.
Пару ударов сердца она глядела на нас, не разумея, что стряслось. Но едва взгляд её упал на бурдюк, отшатнулась и со всего маху заехала мне затылком в подбородок.
Челюсть хрустнула, но я стерпел. Верея же схватилась за ушибленный затылок, замычала от боли, отползла в сторону и прошипела:
— Уберите это от меня.
Рагна без лишних слов отложила бурдюк и спросила:
— Когда ты пила воду в последний раз?
Вместо ответа Верея села, скрестив перед собой ноги, и спрятала лицо в ладонях. Мы ждали, что она заговорит. Но время шло, а она всё молчала.
— Хорошо, — спокойно произнесла Рагна. — Тогда объясни, почему ты её не пьёшь.
— Что не так с водой, Верея? — спросил я.
— Не наседайте, — вмешался Еремей. — Не видите разве? Она не в себе.
— А тебя кто вообще спрашивал? — бросил ему я.
— А ты хоть раз можешь побыть не толстолобым варваром? — огрызнулся тот.
— А вы оба можете заткнуться? — одёрнула Рагна.
— В мороке тоже была вода! — вдруг выпалила Верея.
Я провёл ладонью по лбу и тяжело выдохнул. Вот дурак. Она же сама поведала мне обо всём.
— Верея. Ты что, с самого пробуждения воды не пьёшь?
Она отняла ладони от лица и кивнула.
У меня свело челюсть. Три проклятых дня!
— Ты же понимаешь, что на одной влаге из ягод долго не протянешь?
— Я не сошла с ума, Ивор, — устало отозвалась она. — Всё я понимаю.
— Никто и не говорит, что сошла, — мягко отозвалась Рагна. — Вот только почему ничего не сказала? Мы бы придумали, как тебе помочь.
— Думала, сама справлюсь. Знаю я, что тут обычная вода. Знаю. Но всякий раз вспоминаю, как в мороке она отнимала у меня память, заставляла забывать вас одного за другим… И я просто… не могу.
Повисла мёртвая тишина. Да и что тут было сказать? Она мучилась от жажды и всё равно не могла заставить себя выпить воды. Я и помыслить о таком не мог.
— Знаю, что делать, Верейка!
Мы повернулись к Еремею, глядя, как он с факелом в руках полез в телегу и принялся рыться в наших пожитках, без разбора вышвыривая на землю свёртки да мешки. Вскоре возле колеса выросла целая куча, а он всё копался.
— Да где же ты… Нашёл!
Ерёма спрыгнул наземь, прижимая к груди пузатый кувшин с залитым воском горлышком.
— Что это?
— А это, друзья мои, дар Пья… Ой! Хотел сказать дар Великодушного бога!
Рагна изогнула бровь.
— Откуда у тебя вино?
— Я его у Борислава забрал.
— И с чего бы Бориславу отдавать его тебе? — спросил я.
— А он не по своей воле это сделал.
Мы молча уставились на него.
— Ну, то есть по своей, только не сказать, чтобы очень этого хотел, — уточнил Еремей. — В общем, играли мы с ним в кости. Он поставил свой нож. А когда проиграл, обиделся и обозвал меня жуликом. А я ему сказал, что точно не жулик, и вообще, он ещё с мельниками не играл. Вот они самые настоящие жулики! Я сам с ними зарёкся…
— Ерёма, — оборвал его я. — Давай ближе к сути.
— Сам спросил, кузнец, вот теперь терпи, — фыркнул он. — В общем, после разговора о мельниках, я предложил Бориславу отыграться. И он согласился.
Как же мне хотелось дать ему подзатыльник.
— И-и-и?
— А теперь у меня есть и вино, и нож!
Рядом тихонько рассмеялась Верея. Я покосился на неё и сам невольно усмехнулся.
А ведь зря я его торопил. Пусть хоть до утра свои байки травит, ежели они её веселят.
Ерёма просиял.
— Теперь-то я знаю, что Пьяный бог в тот день мою руку направлял.
— Левар Великодушный, — поправила Рагна. — И ежели ты задумал напоить Верею вином, то я против. Оно сушит тело, дурманит голову, а пользы ей от него никакой.
— А я и не говорил, что мы станем её вином поить! — Еремей посмотрел на неё почти оскорблённо. — Плеснём самую малость в воду. Чтоб только запах был да вкус.
Рагна задумчиво посмотрела сперва на кувшин в его руках, а после на Верею.
— Ежели и правда самую малость… попробовать можно.
Еремей опустился перед Вереей на корточки.
— Ну что, Верейка? Примешь дар Великодушного бога?
На её губах мелькнула слабая улыбка.
— Давай попробуем.
Глава 37. Зверь и добыча.
К полудню четвёртого дня мы наконец добрались до Латории. Затея Ерёмы удалась, мне стало куда легче. Голова больше не кружилась от голода, и горло не саднило так, будто в него песок насыпали.
В град мы въехали по каменной дороге. Такой я прежде не видывала. Сколько же булыжников да труда извели, чтоб её выложить?
Мы шли и шли, колёса телеги грохотали, а камню всё конца не было. Да они тут все улицы им укрыли! Вот бы и у нас в деревне так сделать, а то после доброго ливня башмак из грязи не выдернешь.
А после оказалось, что и избы в Латории каменные, да ещё какие: в два этажа, а иные даже в три, со стенами, выбеленными известью, сквозь которую проглядывала кладка, крышами из дранки и ставнями, выкрашенными охрой. Сперва я решила, что мы забрели к палатам самого воеводы, но Рагна заверила, что здесь простой люд живёт.
Которого, к слову, вокруг набралось столько, сколько на всех Вольных землях не сыщешь. Будто мы угодили аккурат на ярмарку. Всё шли и шли, а толпа не редела, да и торговым рядам конца не было. У них тут что, весь град — один сплошной базар?
Одежды латорийцев чем-то походили на наши, да только крой был иной, а ткани куда ярче и тоньше. Мужчины носили короткие кафтаны с пёстрыми поясами, а женщины — расшитые платья, узкие в стане и широкие книзу. У одной прохожей по краю платка ещё и монетки висели.
Я едва шею не свернула, провожая её взглядом.
Надо же. Не боится ведь растерять...
Пахло здесь тоже всем на свете: кожей, лошадьми, дымом, мёдом, свежим хлебом. Откуда-то потянуло тушёным мясом, и живот тут же свело от голода. Я закинула в рот горсть орехов.
— Когда впервые сюда пришла, тоже головой вертела, как вы, — усмехнулась Рагна. — А ведь это одна лишь столица. Земли Латории отсюда ещё далеко тянутся, до самого моря.
— Ежели она такая большая, отчего же здесь народу столько? — спросил Еремей. — Все как рыбы в бочку набились.
— В этих местах две полноводные реки сходятся. По ним товары с востока на юг везут. Потому сюда и тянутся купцы, ремесленники да возчики, всяк себе дело ищет.
— Ах вот оно как, — задумчиво протянул Еремей.
Ивор шёл рядом и помалкивал. Толчея ему ничуть не мешала: люди сами сторонились, уступали дорогу, а он словно того не замечал и с каждым шагом становился всё мрачнее.
Впрочем, неладное я приметила ещё в дороге. Поначалу решила, мол, сама себе невесть чего навыдумывала. Ивор почти не отходил от меня, заботился, по ночам грел в объятиях, будто всё меж нами шло своим чередом. Вот только отводил глаза, стоило мне поймать его взгляд, а порой в нём и вовсе проглядывал тот несносный кузнец, каким он был после нашего поцелуя на крыльце.
Да и нить не давала отмахнуться от дурных мыслей. Что бы Ивор ни таил, от меня не укрылись ни его досада, ни горечь, ни тревога, от которых моя душа всякий раз уходила в пятки. Пыталась спросить, что с ним творится, но только он отмалчивался.