Куда зовёт сокол
— А ну отдай!
Милена срывается следом, а я наспех отсчитываю торговцу монеты и тоже бегу за сёстрами. Несусь через весь базар, едва не сбиваю лоточника с цветами, уворачиваюсь от телеги и налетаю на какого-то мужика. Тот сердито шарахается от меня, прижимая к груди котелок.
— Глаза разуй! — рявкает он.
Я потираю ушибленный лоб, бормочу извинения, и ладони мои вдруг теплеют, а во рту проступает странный травяной привкус.
— Верея! — кричит Веста, размахивая лентой над головой. — Ты чего там застряла?
Я облизываю пересохшие губы. Гоняться за ними уже нет мочи, и потому я просто прибавляю шагу. Двух негодниц встречаю уже у выхода с торжища, запыхавшихся, раскрасневшихся и донельзя довольных собой.
Мы идём домой, и тут меж двух изб я замечаю узкую дорожку. Сама не ведая зачем, сворачиваю на неё, оставив сестёр позади.
— Ты куда? — окликает меня Милена.
Хочу ей что-нибудь ответить, да только сказать нечего. Просто нутром чую: надобно мне туда.
Ноги приводят меня к старому колодцу. Я подхожу ближе, заглядываю в него, и вдруг колени подгибаются, будто земля ушла из-под ног. Хватаюсь обеими руками за потемневший сруб, дабы не упасть, и слышу из глубины голос:
«Ну здравствуй, Верейка. Кузнец ушёл в дозор, велел мне за тобой приглядеть. Вот скажи, разве похож я на няньку? Молчишь? Ну ещё бы. Придётся тебе потерпеть мою болтовню. Только потом не жалуйся, мол, я тебе голову всякой чепухой забил. Сама виновата, что возразить не можешь…»
Голос внезапно смолкает, и я хмурюсь, глядя, как внизу дрожит тёмная вода.
Это что сейчас было?
— Эй, Верея! — слышу за спиной Весту. — Ты пить хочешь?
— Я?.. Да. То есть… да, хочу.
Нащупываю рукой ведро и бросаю его в колодец.
Жизнь моя — хмельной мёд, и я сластолюбива.
Милена с Вестой зовут меня купаться, да только я не иду. Говорю, что не хочется, но сама ещё долго смотрю им вслед, потирая запястья и пытаясь понять, отчего при одной мысли о реке внутри заскреблось недоброе беспокойство.
Думать об этом неприятно, и я выбрасываю странность из головы.
Выхожу из избы во двор и растягиваюсь на лавке. Солнце пригревает лицо, ветерок ласкает босые ступни, и вскоре мне становится лень даже на другой бок перевернуться.
Как же я люблю лето!
Матушка выходит на крыльцо, замечает меня и усмехается:
— Ишь, разнежилась как.
Я приподнимаюсь, хватаюсь за край лавки, потому как перед глазами всё плывёт.
— Тебе помощь моя нужна?
— Лежи уж, — отмахивается она. — Сама управлюсь.
От этих слов что-то неприятно царапает в груди. Я хмурюсь, глядя, как матушка берёт метлу, подпирает дверь ведром и скрывается обратно в избе.
И отчего мне чудится, будто она врёт?
До вечера ещё далеко, а заняться нечем. Я опускаю ноги в лапти, выхожу за ворота и бреду куда глаза глядят. У соседнего двора ненадолго останавливаюсь поглазеть на цыплят, а после бегу следом за бабочкой, покуда та не садится на цветок.
И тут мне вспоминается голос из колодца. Кто же он, тот человек, что назвал меня Верейкой? И что за кузнец велел ему за мной приглядеть?
Последняя мысль пристаёт ко мне, как репей. Наверное, стоит его отыскать, хоть я и не ведаю зачем. Силюсь припомнить, в какой стороне кузница, да только в голове пусто, а на душе скребут кошки.
Плетусь дальше по дороге, высматривая дым над крышами и прислушиваясь к шуму деревни. Быть может, донесётся до меня стук молота али звон железа?
Миновав амбар и конюшни, я выбираюсь за околицу. Солнце нещадно печёт макушку, лапти набиваются пылью, рубаха липнет к спине. Меня снова мучает жажда. Хоть бы ручеёк найти или колодец, да кругом только дорога да выгоревшая трава.
Не может кузница стоять так далеко от деревни, это и мне ясно, однако одна мысль повернуть назад почему-то злит, и я упрямо стискиваю зубы, шагая дальше.
И тут, за рощицей замечаю узкую тропу. Сворачиваю на неё, протискиваюсь между ветвями, и оказываюсь в яблоневом саду.
Откуда ему здесь взяться?
Кругом ни изгороди, ни жилья, а ухоженные яблони стоят ровными рядами, усыпанные спелыми плодами, и ветви под их тяжестью клонятся едва ли не до самой земли.
Я срываю самое крупное да румяное яблоко и вгрызаюсь в тугой бок. Сладость наполняет рот, сок стекает по подбородку, и я прикрываю глаза, тихонько постанывая от удовольствия.
«Верея…»
Боги! Тот самый прекрасный голос! Я вновь слышу его.
Улыбка трогает мои губы. Я замираю, прислушиваясь. По щеке скользит прохлада, и мне чудится, будто не ветер коснулся меня, а чья-то ласковая ладонь.
«Я глупец, Верея. Столько времени твердил себе, что даже не прикоснусь к тебе, но всё равно поцеловал. И после я повёл себя как трус, нарушил данное тебе слово. Ты — чужая невеста, и коли найдёшь сокольника, я не ведаю, что сотворю. Не ведаю, смогу ли не убить его, лишь бы не позволить забрать тебя у меня…»
Голос смолкает, и улыбка сходит с моих губ. Я не знаю никакого сокольника, не разумею, о чём он толкует, но мне чудится, будто острое лезвие полоснуло меня по сердцу. Дышать становится трудно, и я опускаюсь на землю, прижимаясь спиной к яблоне.
— Прошу… не молчи, — шепчу я ветру.
И он откликается.
«Я отдал бы всё, лишь бы ты проснулась. Пусть ты будешь сердиться на меня, али и вовсе велишь убираться прочь после всего, что я скрывал… До тебя я просто существовал, Верея, полагая, что большего мне не надобно. Но ты вернула мне вкус к жизни, заставила снова чего-то хотеть. И теперь мне невыносима мысль, что ты можешь больше не увидеть солнца, не засмеяться над бреднями Еремея, не сорваться по глупости в путь… Пусть даже без меня. Только проснись, прошу».
Эти слова лишают меня покоя, но я всё сижу неподвижно, гляжу перед собой и ничего толком не вижу. По щекам катятся слёзы. Хочется вскочить, убежать, спрятаться от этой боли… да только голос его — всё, что у меня есть, и ежели он больше не заговорит, душа моя точно изойдёт тоской.
Всхлипнув, я шепчу в тишину:
— Ещё… Хоть словечко…
«Я не знаю другой такой женщины, как ты, Верея. Да и не хочу знать. Каждый раз, когда смотрю на тебя, я понимаю, для чего боги даровали мне глаза. Поэтому борись, слышишь? Что бы там тебя ни держало, с какой бы силой тебе ни пришлось сцепиться. Ругайся, упрямься, кусайся, только не сдавайся. Ты умеешь. Я знаю, что умеешь. Вернись ко мне…»
Мне чудится, будто меня опутали верёвки, они тянут в разные стороны, того и гляди разорвут надвое.
Мне надобно домой. К матушке и папеньке, к Милене и Весте. Это моя семья, и лишь подле них жизнь моя полна любви да отрады.
Но другая половина меня рвётся прочь. К человеку, которому принадлежит этот голос. А я даже имени его не ведаю!
— Куда? — кричу в прижатую ко рту ладонь. — Куда я должна вернуться?
Долго рыдаю, зову его, надрывая горло, да только больше он не отвечает.
Яблоко в моей руке размягчается, и я разжимаю пальцы. Спелый плод сморщился, потемнел, и серой жижей стек на мои колени.
Я вскакиваю на ноги, кричу и трясу руками, пытаясь стряхнуть с себя эту мерзость.
Сад меняется у меня на глазах. Листья желтеют и осыпаются наземь, с ветвей градом валятся гнилые плоды. Солнечный свет меркнет, тёплый воздух сыреет и стынет, а меж серых, словно пепел, стволов к моим ногам ползёт густой туман.
— Нет… нет!
Я разворачиваюсь и бегу прочь со всех ног. Мне надобно домой. Стоит лишь добраться до матушки, уткнуться лицом ей в плечо, и всё снова будет как прежде.
Вернувшись, я едва узнаю родную деревню. Будто кто-то вытянул из неё все краски: поблёкла трава, потемнели избы, даже пёстрые лоскуты на плетнях серыми тряпицами трепещут на ветру.
Лапти скользят по рыхлой чёрной земле, но я не останавливаюсь. Дом совсем близко, и я из последних сил подбегаю к нему, уже собираясь влететь во двор…
И вдруг среди серой хмари вспыхивает золотой свет.
Я шарахаюсь назад, заслоняя лицо ладонью, щурюсь сквозь сияние и различаю на калитке соколицу.
Ветер перебирает её перья, что светятся так ярко, будто в каждом сокрыта крупица солнечного света. Длинные когти впились в дерево, загнутый клюв приоткрыт, а сама она глядит на меня так, словно знает всю мою жизнь, знает обо мне даже то, чего я сама не ведаю.
И мне чудится, будто некогда от души моей отделилась частица, обросла золотыми перьями, а ныне вернулась и уставилась на меня птичьими глазами.
Крик срывается с губ, и боль пронзает всё тело. Я падаю наземь, скручиваюсь пополам и дрожу, впиваясь ногтями в виски. Голоса врываются в голову, перебивают друг друга и звучат всё громче:
«Что с ней? Она умирает?!»
«Я не знаю! Похоже, у неё горячка!»
«Помоги ей!»
«Отойди, Ивор! Лучше принеси воду!»
Поток золотого света врывается в меня, рвёт изнутри, заполняет пустоту, и я уже не разумею, плачу ли, кричу ли, дышу ли вовсе. Чувствую лишь, как возвращается всё, чего меня лишили.
И следом возвращаюсь я сама.
***
Жизнь моя — вольная дорога, и я непокорна.
Я встала на ноги и увидела, как осыпался морок, а родной дом обратился избушкой на курьих ножках. Крепко стиснула кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и вместо крови по моим жилам растеклась горящая смола.
Рагна была права, у меня и впрямь горячка, только породили её не чары и не хворь, а ярость, вспыхнувшая в тот миг, когда ко мне вернулась память.
— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом.
Голос мой прозвучал на диво спокойно, хотя внутри всё клокотало. Крыльцо опустилось на землю, дверь тотчас отворилась, и на пороге показалась Яга.
— Ты меня опоила, — первым делом бросила я. — Говори, зачем, старая.
— А чего это ты на меня взъелась? — она упёрла кулак в бок. — Я сотню лет случая ждала Лесу насолить, а тут его Хозяйка сама ко мне в руки пришла. Неужто должна была такую удачу упускать?
Я прищурилась, чувствуя, как дёрнулась щека. Она всерьёз это сказала али просто поглумилась надо мной?
— Стало быть, ты, — процедила я каждое слово, — мороком меня опутала из-за своих распрей с Лесом? Совсем умом тронулась, нечистая? Кто тебе право дал?
Яга долго глядела на меня, а после фыркнула.
— Ой, что-то не вижу я перед собой горемычной девицы. Только маленькую злобную грубиянку! Лучше бы спасибо сказала.
— Да как ты смеешь ещё благодарности от меня требовать?
Она склонила голову набок, и в её тёмных глазах мелькнула насмешка.
— Хочешь сказать, не о том ты мечтала? Жить беззаботно да припеваючи в своём человечьем мирке?
Я открыла рот, собираясь возразить, но тут же закрыла, ибо солгала бы.
— Хотела, — медленно выговорила я. — Только не такой ценой. Ты заставила меня позабыть тех, кто мне дорог.
— Ох, да что ты! — она всплеснула руками и скривилась. — Всё твердишь, мол, ты сама себе хозяйка. А на деле только из-за других маешься. Ах, матушка меня не любит! Ах, сёстры без меня пропадут! Ах, сокольник бросил, кузнец правды не говорит! Ах, Яга меня опоила!
— Ой, да пошла ты, — выплюнула я.
На её костлявом лице проступили желваки.
— А ежели всех твоей жизни убрать, что же тогда от тебя останется, хозяйка?
Вопрос застал меня врасплох. И правда, что же?
Но тут же мысленно одёрнула себя. Да ведь она уже сотворила это со мной! Отняла даже память, а я всё равно вернулась, да ещё пуще прежнего разъярилась. Теперь ей меня нипочём не удержать.
— Я всё одно останусь собой, — вскинула подбородок. — Но только не в твоём поганом Междумирье. А теперь говори, старая, как мне отсюда выбраться.
Яга довольно улыбнулась, отчего я невольно насторожилась. Она запустила руку за пазуху и достала клубок золотых нитей, сияющий в её узловатых пальцах точь-в-точь как недавно Сивена.
— Куда клубочек покатится, туда и ступай. Он тебя выведет в царство живых.
Я потянулась к нему, но Яга тотчас спрятала руку за спину.
— Э-э, нет. Сперва плата.
Ну конечно! Нечисть окаянная! И снова я попалась на это.
— И что тебе надобно?
Яга подцепила мою косу кончиком ногтя и оскалилась так, что у меня волосы на затылке дыбом встали.
— Эй! Не трогай, — отступила я на шаг.
— Знаешь ли, отчего девичьи волосы испокон веков столь высоко ценятся? Потому как сокрыты в них сила женская да краса. Не зря мужики на девицу с доброй косой засматриваются, а иные и вовсе голову теряют. Отрежь косу. И тогда покинешь Междумирье.
Нет! Мои волосы — моя гордость. Я знала, что они хороши, любила их всей душой, и от одной лишь мысли, что вместо густой косы останутся жалкие обрубленные пряди, меня пробрало холодом до самых костей.
Пусть старая карга идет лесом!
— Назови другую цену, — потребовала я.
— А что же так? — пропела Яга. — Ты ведь сама только что уверяла, будто, чего бы ни лишилась, всё одно собой останешься. Вот и поглядим, кем станешь без своей красы. Али испугалась? Как же тогда поглядит на тебя сокольник твой? Или… кузнец?
Она достала из-за пояса нож и протянула рукоятью вперёд. Я уставилась на него, и мне до одури захотелось схватить да вогнать старухе под самое горло.
— Такова моя цена, и другой не будет, — желчно изрекла Яга. — Решай, девица, сколь дорога тебе твоя воля. Али ступай, напейся воды да до скончания дней живи в своём сладком мороке.
До сего дня я думала, что страшнее платы, чем папенькин посох, на свете быть не может. Как же я ошибалась.
Меня трясло, сердце набатом билось в груди, а липкий, мерзкий страх стискивал тело, опутывал по рукам и ногам, не давая полной грудью вдохнуть.
Но стоило закрыть глаза, и в памяти вспыли все, кто мне дорог.
Еремей, Сивена, Ивор… Всё это время они тянули меня обратно, и лишь благодаря им я сумела разорвать морок.
Яга всё-таки подловила меня.
Кем я буду без них? Да всё той же Вереей.
Только хочу ли я быть без них?
Нет. Я хочу без конца слушать Еремееву болтовню, день за днём любоваться полётом Сивены, утонуть в жарких объятиях Ивора, и мне всё равно, что сам он считает себя чудищем.
Неужто волосы столь великая плата за то, чтобы вернуться к ним?
Быть хозяйкой своей жизни не значит жить так, будто никто тебе не нужен. Это значит самой решать, с кем разделить дорогу, и покуда этот выбор за мной, вольна и я.
— Давай сюда свой нож.
Глава 35. Откровения.
Открыв глаза, я первым делом увидела тканый потолок шатра, на котором дрожали отблески свечи. Щёку колола набитая соломой подушка, одеяло грело ноги, а поперёк живота лежало что-то тяжёлое и тёплое.
Голова казалась непривычно лёгкой. То ли оттого, что я выспалась, то ли от пустоты в мыслях, и несколько мгновений я просто привыкала к полумраку. Но стоило поднять руку и провести по волосам, которые не доставали до плеч, я наконец поняла, в чём была причина.
А ведь до последнего надеялась, что всё это не взаправду. Что случившееся в Междумирье так там и останется.
Я не плакала, когда рубила косу, а Яга стояла надо мной и ухмылялась. Не плакала, когда швырнула свои волосы ей в лицо и вырвала из чёрных когтей клубок золотых нитей. Не плакала и после, когда брела за ним сквозь туман и переменчивый лес обратно к пустому лагерю, а воздух холодил нагую шею.
Но теперь губы мои задрожали, и горячие дорожки слёз устремились к вискам. И поняла я, что в тот миг плакала не только из-за утраченной косы. Я оплакивала беззаботные дни, прожитые в мороке, матушку, что была ласкова со мной, и сестёр, таких, каких сама себе навыдумывала. Я оплакивала Верею, у которой не было поводов для слёз, жадную до жизни, беспечную, полную отрады и веры в то, что счастье даётся просто так.
По животу расползалось тепло, и вскоре мне стало жарко. Я наконец поглядела, что же прижимало меня к постели. Проследила взглядом от ладони к предплечью, а затем ещё дальше…
Рядом спал Ивор.
Он лежал на боку, обнимал меня во сне и, судя по ровному дыханию, вовсе не ведал, что творит. Черты его лица разгладились, волосы растрепались по подушке, а на щеке дрожала тень от свечи. Он казался таким спокойным, умиротворённым, беззащитным даже, хотя это слово никак с ним не вязалось.
Чувство, что разрослось во мне, было больнее и слаще всякого морока, и нить между нами дрогнула. По ней прокатилось тепло, отчего мне тотчас захотелось забраться в его объятия, дабы остаться там навечно.
Ресницы Ивора дрогнули. Он не проснулся, лишь нахмурился. Рука напряглась, притягивая меня ближе, и я перекатилась набок, уткнулась ему в шею, невольно шмыгнув носом.
Его мышцы вдруг окаменели, а грудь под щекой раздалась от глубокого вдоха.
— Верея?.. — хрипло прошептал он.
Я затаилась, притворяясь спящей. Крала для себя время, оттягивая миг, когда придётся отстраниться. Было в том плутовство, ведь я знала, что он ждал меня, однако совесть моя молчала.
Ивор издал тихий смешок.
— Я тоже по тебе истосковался.
После услышанного в мороке я знала, как много он вкладывал в это слово. Улыбка растянулась на моих губах, и я потёрлась щекой о его подбородок, будто кошка, жаждущая ласки.
Ивор крепче прижал меня к себе, запустив ладонь в мои волосы. А я таяла в его руках, льнула к нему всем телом, жадная до его объятий. Морок открыл кое-что и обо мне: чем щедрее жизнь одаривала меня желаемым, тем ненасытнее становилась я.
— Это точно не сон? — тихонько спросила у него.
Я заглянула в его потемневшие глаза и вдруг поняла, что ему тоже было мало. От этого открытия последние мысли разом покинули мою голову.
— Сам не ведаю. Но ежели это так, то просыпаться не хочу.
Я успела лишь судорожно вдохнуть, прежде чем он поцеловал меня.
Губы Ивора неспешно ласкали мои, пальцы гладили лицо, шею, ключицы, оставляя на коже пылающие следы. Я совсем размякла в его руках, упиваясь его вкусом и запахом, и с каждой минутой пьянела всё сильней.
Его ладонь скользнула мне за спину, и он подмял меня под себя. Я ощутила тяжесть горячего тела, отчего внизу живота сладко заныло. Бесстыдно обвила его ногами, блуждая ладонями по спине и плечам, и наслаждалась тем, как под моими пальцами напрягались его мышцы.
Он отстранился и посмотрел на меня с немым вопросом. А я, не желая отпускать его, потянулась следом. Поцеловала уголок рта, скользнула к подбородку, после легонько прихватила зубами кожу на шее. Ивор издал хриплый стон, и кровь в моих жилах тут же обратилась в кипяток.
Он пробормотал что-то невнятное и взял моё лицо в ладони. Его губы с яростью смяли мои, язык ворвался мне в рот, и всё внутри запело от восторга. Дрожащими пальцами я вцепилась в завязки на его рубахе, но проклятые узлы никак не желали поддаваться.
— Нетерпеливая. — На его лице проступило что-то дикое.
Ивор ухватился за ворот, одним движением разорвал рубаху и отбросил её прочь. Мои ладони легли ему на грудь, и я вздрогнула. Над старым рубцом, который впервые увидела, когда просила его взять меня в обоз, была длинная багровая рана, ещё не успевшая затянуться до конца.
— Пустяки… С Лютко подрался, — прохрипел он. — К утру заживёт.
Хотела спросить, из-за чего они повздорили, но тут же позабыла об этом, когда Ивор припал губами к моей шее. Его руки уже стягивали с меня одежду, и я запрокинула голову, выгнулась ему навстречу.
Он прикусил меня за плечо, и нить между нами натянулась, как тетива. Я потянула его за волосы, ловя губами его дыхание. Всё смешалось: наши неистовые поцелуи, шелест ткани и жаркий шёпот Ивора, полный признаний. С каждым словом его голос становился всё ниже и глуше, пока в нём не осталось почти ничего человеческого.
— Никому тебя не отдам, Верея. Никому...
Я взяла его лицо в ладони и посмотрела прямо в глаза.
— Хочу быть с тобой, Ивор. И во сне, и наяву.
***
Я распласталась поверх Ивора и слушала биение его сердца, пока он водил пальцами по моей спине.
Шевелиться не хотелось. Не хотелось даже думать.
Я пахла им. Он пах мной. Воздух в шатре пропитался нами. Стоило прикрыть глаза, и перед ними тотчас замелькало, как совсем недавно он довёл меня до исступления, а после и сам потерял голову, когда я отплатила ему тем же.
Щёки запылали, и я спрятала лицо у него на груди, довольно улыбнувшись.
Мне было хорошо, и, даже если бы захотела, не сыскала бы в себе ни капли сожаления. Напротив, всерьёз раздумывала, а не остаться ли в этом шатре навеки. Под лёгкими, почти невесомыми прикосновениями его пальцев всё моё нутро уже вновь разгоралось от желания.
Подняв голову, заглянула Ивору в глаза, под которыми залегли тени усталости. Что же здесь творилось, пока я блуждала в Междумирье? Спал ли он хоть немного? И отчего, к слову, кроме него, моё тело больше ничего не требовало? Ни еды, ни воды…
— Сколько? — я не сумела вымолвить ничего вразумительнее этого.
Но Ивор понял. Я увидела это на его лице, когда он совсем невесело улыбнулся.
— Ты спала одиннадцать дней.
— Сколько-сколько? — переспросила я, уверенная, что ослышалась.
— Одиннадцать, Верея.
Никак не могла взять этого в толк.
— Э-м-м, — промычала я, мучительно подбирая слова. — А как… Почему я не умерла?
— О тебе позаботилась Рагна. Она не только врачевать умеет, но знает ещё и ведовские премудрости. Смекнула, что сон у тебя колдовской, сняла чары. Только ты всё равно не проснулась. Тогда она приготовила отвар и велела понемногу тебя поить. Сказала, он усмирит тело, чтобы оно не ведало ни голода, ни жажды, покуда разум где-то блуждает.
Я сползла с Ивора и перевернулась на спину. Уставилась в потолок, подтянув одеяло к подбородку. Бывшая женщина Ивора спасла мне жизнь. А я очнулась и первым делом…
Ох, боги.
Я закрыла лицо ладонями и застонала. Ивор усмехнулся, сообразив, о чём я подумала, повернулся набок и подпер голову ладонью.
— Только есть ещё кое-что. Те дни, что отвар поддерживал в тебе жизнь, он заберёт из отпущенного тебе срока.
Одиннадцать дней через много-много лет, когда я уже об этом и не вспомню. После всего, что мне довелось пережить, плата казалась не такой уж страшной.
— А когда действие закончится, — продолжил Ивор, — голод и жажда вернутся. Только во много крат сильнее.
Мне вдруг захотелось промочить горло. О нет. Неужто началось?
— И когда оно… отпустит меня?
— Ближе к закату.
Призадумавшись, я покосилась на Ивора. Ежели до вечера моё тело не будет ведать никаких нужд, то отчего бы не провести это время за единственным занятием, которого оно сейчас требовало?..
Он низко и хрипло рассмеялся, притянул меня к себе, а его губы коснулись моего виска.
— Меня уговаривать не придётся, — пробормотал он. — Я ещё тобой не насытился. И едва ли когда-нибудь смогу.
От этих слов в груди разлилось тепло, а по телу прокатилась приятная дрожь. Я прижалась к нему, обхватила руками за шею, уже представляя, как он подтвердит сказанное делом. Видать, и мне никогда им не насытиться.
— Ты что, мысли мои читаешь?
— Нет. У тебя больно глаза выразительные, — усмехнулся он.
Я коснулась его лица, а Ивор подцепил прядь моих волос и намотал её на палец.
— Поведаешь, что с тобой случилось?
— Не хочу на разговоры время тратить, — пробурчала я.
На самом деле я жаждала забыть Междумирье, словно дурной сон, которым оно, по сути, и было. Не возвращаться туда даже мыслями.
Но Ивор глядел на меня серьёзно, а по нити вдруг пробрался холодок, от которого перехватило дыхание.
— Верея. Я одиннадцать дней провёл в неведении. А когда у тебя началась горячка, и после коса твоя стала… — Он замялся, подбирая слово. — Исчезать прямо у меня на глазах, я подумал, что ты уже не вернёшься. Так что да, я хочу тебя, но ещё больше хочу знать, что там с тобой творилось.
Прежде мне казалось, будто только я побывала в кошмаре. Но стоило представить Ивора, лежащего рядом без движения, представить, как зову его, а он не открывает глаз, и я ничем не могу помочь…
Я переплела наши пальцы и рассказала ему всё.
— Рагну тоже слышала, — призналась я под конец. — Она сказала, что я сама держусь за сон. Так что я знала об этом, но… мне там было хорошо. Ежели бы вы со мной не разговаривали да Сивена не явилась, я бы так там и осталась.
До чего же мерзко было произносить это, лёжа рядом с человеком, который считал дни в ожидании, когда я открою глаза.
Я думала, Ивор нахмурится, отстранится, хоть чем-нибудь выдаст разочарование. Но взгляд его, напротив, потеплел, и он поднёс мою руку к губам.
— Я просил тебя бороться. Не сдаваться. — Он поцеловал кончики моих пальцев. — И ты нашла дорогу домой. Даже не представляешь, как я рад, что хоть в этом ты послушала меня.
Я прикрыла глаза, когда он скользнул от ладони к запястью и оставил на коже горячий поцелуй. Потом ещё один. И ещё.