Куда зовёт сокол

Глава 33. У каждого своя доля.

Когда я очнулась, то поняла, что лежу на дороге, и вокруг меня тихо, как в могиле.

Над головой раскинулось чистое голубое небо, но солнце ещё не показалось, и потому всё вокруг выглядело тусклым и серым, как в ненастный день. Несколько мгновений я глядела в высь, не соображая, как здесь очутилась и отчего меня никто не поднял с земли.

Вспомнила. Из-за булавки я лишилась чувств.

Неужто я провалялась здесь до самого рассвета? Прямо посреди лагеря, где днём и ночью ходят дружинники? И куда делся Еремей? Он же шёл за мной, наверняка должен был видеть, что произошло.

Меня мучила жажда, я продрогла до самых костей. Со стоном перекатилась на бок и, кое-как усевшись, растёрла затёкшие руки и ноги. Огляделась. Рядом не было ни души.

— Кто-нибудь? — прокричала я. — Ау! Люди!

Прислушалась. Мой голос эхом прокатился меж шатров и стих. Ни голосов, ни звона железа, ни лошадиного ржания. И куда все подевались?

Нить под сердцем молчала. Значит, Ивора тоже поблизости не было.

Поёжившись, я поднялась и побрела по лагерю. Споткнулась о брошенный кем-то котелок, на дне которого осталась засохшая каша. Пройдя ещё немного, заметила чьи-то сапоги на лавке, рядом с которыми лежал недоеденный ломоть хлеба.

Казалось, сильнее замёрзнуть невозможно, однако озноб пробежал по моей спине.

Дружинники не стали бы бросать оружие, пожитки и снедь. А сейчас всё выглядело так, будто все они разом сгинули.

— Ивор! Еремей! Где вы?

Я направилась к воротам. Уж там-то должны быть дозорные?

По пути звала всех, кто только приходил на ум. Лютко. Борислава. Даже Рагну, хотя ещё вчера предпочла бы никогда не сталкиваться с ней.

Да где же все?

У распахнутых настежь ворот было пусто. За ними тянулась дорога, над которой стелился густой туман, а поодаль темнел лес. Я вышла наружу и, вложив два пальца в рот, свистнула, что есть мочи.

— Сивена! Сивена-а!

Задрала повыше голову, высматривая соколицу на небе. Ежели она поблизости, то обязательно прилетит, не оставит меня одну.

Погодите-ка. А почему не видать зарницы? Где-то же должно взойти солнце?

Я ещё раз огляделась и вдруг поняла. Из чащи не доносился щебет птиц. В траве под ногами не шуршали жучки. Куда ни глянь, вокруг не было ни единой живой твари.

Кроме меня.

Боги. Я что, умерла?

От этой мысли ноги подкосились, и я опустилась на колени. Похлопала себя ладонями по щекам, со всей силы ущипнула за плечо. Больно.

Мёртвые не чувствуют боли. Так ведь?

Наверное, я всё ещё живая?

— Где я?.. — пробормотала я себе под нос. — Что мне делать? Куда идти?

И тут туман передо мной расползся в стороны, открывая узкую тропку.

Вот тебе и ответ.

Отряхнув колени, я шагнула на неё, надеясь, что не пожалею об этом.

Тропа привела меня в лес. Она изгибалась, виляла меж деревьев, и совсем скоро я перестала соображать, в какой стороне остался лагерь.

В конце концов я вышла на небольшую поляну с избушкой. С виду самой обыкновенной: низкая крыша, крохотное оконце. Только стояла она высоко над землёй, на двух здоровенных куриных лапах.

— О, нет, — я зажмурилась и потёрла виски. — Только этого мне не хватало!

Я попятилась, собираясь убраться от неё подальше. Связываться с Ягой совсем не хотелось. Вот совсем!

Развернулась и поняла, что тропа исчезла. Меж деревьев клубился белёсый туман. Чаща, словно живая, менялась прямо на глазах. Поваленная сосна, мимо которой я прошла, исчезла, а там, где только что виднелся просвет, уже выросли молодые ели. Я отыскала другой проход и рванула к нему, но не успела сделать и пары шагов, как передо мной сомкнулись колючие ветви терновника.

— Да ты издеваешься… — простонала я.

Избушка начала топтаться, разбрасывая комья земли. В этом проклятом месте только она да растения подавали признаки жизни!

Я провела ладонью по лбу, откидывая упавшие на лицо волосы. Что ж. Хочешь-не хочешь, а с Ягой встретиться придётся.

— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом!

Та сразу же развернулась. Курьи ноги подогнулись, и она осела с протяжным скрипом, от которого мне зубы свело.

Дверь распахнулась, открыв зияющий чернотой проём. Я сложила руки на груди, ожидая, когда в нём покажется хозяйка.

Но время шло, а она так и не появилась.

— Яга! — позвала я. — Выходи! Мне потолковать с тобой надобно!

В черноте что-то громыхнуло. Я подождала ещё с минуту-другую, нетерпеливо постукивая подошвой башмака. Она что, даже носа из избы высунуть не собиралась?

— Я знаю, что ты там!

В ответ послышалось сердитое ворчание:

— Ишь, разоралась, будто корову потеряла! А разговаривать по-людски тебя матушка не учила?

Я даже рот приоткрыла. Она ещё меня отчитывать будет?

— А что тебе не нравится? Я всего лишь попросила тебя выйти!

— По-твоему так люди просят? Ты меня из дому гонишь, а сама доброго слова сказать не удосужилась!

Вот ведь карга старая! Я стиснула зубы и процедила:

— Ладно. Яга, выйди, пожалуйста. Мне очень нужно с тобой поговорить.

— Ты своё «пожалуйста» мне бросила, словно кость собаке.

Я подняла глаза к небу. Да мне проще будет с терновником договориться, чем с ней!

— Яга, будь добра, выйди ко мне. Прошу тебя.

И лишь тогда она соизволила показаться из черноты.

Я ожидала увидеть скрюченную бабку, но Яга оказалась высокой и спину держала прямо. Блестящие седые волосы свободно спадали по плечам, а поверх простого платья с широкими рукавами она носила ожерелье из красных ягод. Морщины избороздили её лицо, но тёмные глаза казались молодыми и ясными, будто старость до них не добралась.

Яга опёрлась ладонью на дверной косяк, постучав по нему длинными чёрными ногтями.

— Ну так. Говори, чего хотела! А то заявилась ко мне и теперь стоишь, словно в рот воды набрала.

— Я не заявилась! Меня сюда занесло невесть как. Я же не умерла?

Яга хмыкнула и начала спускаться с крыльца, подобрав юбку. Сперва из-под подола показалась босая ступня, но, когда её сменила вторая, я невольно вздрогнула. На ней не было ни кожи, ни плоти, только пожелтевшие кости и серые сухожилия.

— Хватит таращиться, — проворчала она, заметив мой взгляд. — Пожила бы с моё, ещё и не такого насмотрелась бы.

С неожиданной прытью она подошла ко мне и шумно втянула воздух прямо перед моим лицом.

— Ты чего делаешь?! — Я отшатнулась.

Яга поморщилась, почесав кончик носа.

— Не померла ты. Живым духом от тебя разит, — она придвинулась ближе и снова обнюхала меня. — И вдобавок ещё колдовством, какое не всякому ведомо. Оно тебя и привело в Междумирье.

— Между… что?

— Ты совсем недалёкая? Перепутье такое, что соединяет царство живых и мёртвых. Тебе оно знакомо должно быть: всякий человек во снах сюда захаживает. И ты сама тут не раз уже бывала.

Я шумно выдохнула и оглянулась на безмолвный лес. Так я просто сплю? Это обнадёживает. Скоро весь этот кошмар закончится, и я снова увижу Ивора, Ерёму и Сивену. Кажется… я уже скучала по ним.

— И когда я проснусь?

— Да кто ж тебя знает, — пожала плечами Яга. — Сон-то у тебя колдовской. Может, и вовсе не очухаешься.

— Что?! — я вытаращила глаза.

— Что?! — передразнила меня она. — Не дрейфь, Яга тебе поможет. Я нынче добрая. Сказывай, что с тобой случилось перед тем, как ты в Междумирье угодила.

Я поведала ей и про торговку, и про то, как укололась. Яга слушала, поджав губы, и когда я закончила говорить, окинула меня таким взглядом, будто я дитя малое, что пальцы в огонь сунуло.

— А вот нечего было на базаре сонную булавку покупать. Ума палата.

— Да откуда ж нам было знать, что торговка на самом деле продала?

— А голову она тебе заодно не продала? Своя-то, видать, тебе без надобности.

Я стиснула зубы. Да поняла я уже, что она меня за полную дурёху держит! Зачем же постоянно об этом напоминать?

— Лучше скажи, как мне выбраться.

— Это-то можно, — прищурилась Яга. — Только чего тебе так не терпится? Сокольника своего торопишься найти? Али с кузнецом объясниться хочешь после того, что услышала?

— Да откуда ты…

— Ой, только не начинай, — отмахнулась она. — Мне многое ведомо. Вопросов у тебя полна голова, и на многие из них ты только в Междумирье ответы получить можешь.

Ответы…

Она знала, чем меня искусить!

Я в нерешительности открывала и закрывала рот, но Яга словно уже прочитала все чаяния то ли у меня на лице, то ли в мыслях. Она направилась к избушке, бросив через плечо, чтобы я обождала, а вскоре вернулась и сунула мне в руки бурдюк.

— Попей воды. А то у тебя аж губы пересохли.

Вода! Мой язык уже давно превратился в наждак, и потому, выдернув пробку, я припала к горлышку. Прохладная влага заполнила рот, и я пила долго, жадно. Наверняка бы осушила всё, да только Яга отобрала у меня бурдюк.

— Будет с тебя. А теперь ступай за мной. Покажу тебе кое-что.

Деревья перед нами расступились. Туман образовал тропку, и Яга бодро заковыляла по ней. Вытерев рот тыльной стороной ладони, я поплелась следом.

Прошли мы совсем немного, когда лес вдруг ожил. Совсем рядом сорвалась с ветки птица. Над головой зашелестела листва, тёплый ветер коснулся щёк, и после мёртвой тишины Междумирья от этих звуков у меня защемило на сердце.

Я обернулась. Обнаружила, что старухи уже рядом нет.

— Яга?..

И тут послышался голос, пробравший меня до костей:

— Верея! Верея, вернись!

Матушка?

Я поспешила на её зов, продираясь сквозь чащу. Где же она? Неужто и впрямь увижу её? Как же я скучала…

Меж деревьев мелькнуло светлое платьице, а мимо меня пробежала девочка с плетёной корзинкой в руках. Я остановилась так резко, что едва не споткнулась, сразу узнав в ней себя.

Мне было лет семь.

— Верея! — снова позвала матушка. — Не ходи туда.

— Но там такие ягоды!

Девчонка сложила ладошки кружком, показывая, какие они огромные.

— Вечереет уже, — спокойно отозвалась мама, перевязывая собранный в лесу хворост. — Завтра с тобой сходим, а сейчас давай домой. Скоро папенька вернётся, встретишь его у порога.

Я уже и не помнила, что когда-то она говорила со мной с такой теплотой.

А семилетняя Верея насупилась и покосилась в сторону поляны с ягодами. Потом на матушку, всё ещё занятую хворостом. Шагнула назад. Ещё раз. И когда поняла, что она не смотрит, убежала в лес.

Я кинулась следом, и ко мне начали возвращаться воспоминания о том дне.

Маленькая Верея была уверена: она просто не понимает! До завтра такие ягоды уже соберёт кто-то другой, и нам ничего не достанется! Тогда она решила, что быстро сбегает, хотя бы пол корзинки наполнит. Так быстро, что матушка даже рассердиться не успеет.

Вскоре девочка остановилась и огляделась. Она уже понимала, что убежала слишком далеко, а поляна с ягодами всё не появлялась. И потому повернула назад, что-то бормоча себе под нос. Всё ещё прикидывала, успеет ли вернуться прежде, чем её хватятся.

Но вскоре поняла, что заблудилась.

Испугавшись, она принялась звать маму, бегая меж деревьев и цепляясь платьицем за ветки. А когда начало темнеть, забилась под корни старой ели и горько заплакала, уже не надеясь отыскать ни ягоды, ни дороги домой.

Но только теперь я видела то, чего семилетняя Верея никак заметить не могла.

Лес менялся всё время. Стоило ей отвернуться, и тропа за спиной зарастала. Знакомые деревья исчезали, на их месте вырастали другие. Всякий раз, когда она находила верное направление к дому, чаща незаметно уводила её обратно.

— Не матушка отдала меня Лесу, — прошептала я. — Он сам забрал меня.

— Верно, — вдруг раздался за спиной голос Яги.

Она стояла, прислонившись плечом к сосне, словно никуда и не исчезала.

— Но зачем?

— У старого дурня свои чаяния. Хозяйка ему понадобилась, вот он и прибрал к рукам маленькую непослушную девчонку.

«Что ж ты бьёшься, будущая Хозяйка?.. Лес тебя признал, мы чуем его метку. Не людская твоя доля».

— Так вот о чём говорила мне русалка… Я должна стать Хозяйкой леса? Такую судьбу он мне уготовил?

— Ну наконец-то к тебе хоть какое-то разумение пришло.

Я пропустила ворчание Яги мимо ушей.

— Но уже есть Хозяин… На кой я-то ещё понадобилась?!

— Лес древний, как этот мир, и что ему надобно, неведомо даже мне, — пожала плечами старуха. — Знаю только, что судьбы Хозяйки и Хозяина он связал накрепко, дабы оба ему служили.

Я уже хотела спросить, кто же тот загадочный Хозяин, но слова застряли на языке.

Только с одним человеком у меня была необъяснимая связь.

— Ивор и есть Хозяин леса, — заключила я.

— Ты всегда проговариваешь очевидное вслух? — с раздражением отозвалась Яга.

Я даже огрызнуться в ответ не смогла.

Быть может, не зря Еремей однажды обозвал меня упрямой кобылой? Я ведь только и делала, что шла вперёд, задрав подбородок и нацепив шоры на глаза.

Но теперь мне совсем не нравилось то, что я увидела. А что, если наша с Ивором нить и моё помешательство на нём — всего лишь чары Леса? Что, если на самом деле всё, что я чувствую к нему, мне не принадлежит? Что, если я сама себе не принадлежу?

Я снова посмотрела на семилетнюю себя. Она тихо всхлипывала, свернувшись в клубочек под ёлкой, и даже не подозревала, что в эту самую минуту Лес уже распорядился её жизнью.

Мои пальцы задрожали, и всё нутро обожгло яростью.

— Так это Лес всё устроил? — мой голос дрожал. — Выбрал мне Хозяина и связал с ним, даже не спросив? Это несправедливо!

— Разве кто-то тебе обещал, что жизнь справедлива будет? — всплеснула руками Яга. — Всякому в ней своя доля выпадает. Нравится али нет, а нести приходится.

— Я становиться Хозяйкой не собираюсь! Мне до этого никакого дела нет!

— Но в тот день за ягодами ты сама пошла. А этого могло и не случиться, кабы матушку свою послушала.

— Я была ребёнком!

— И до сих пор как дитя малое себя ведешь! — отрезала старуха.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Горло драло так, будто в него насыпали горсть песка. Проклятая жажда!

Недолго думая, я выхватила из рук Яги бурдюк с водой.

— Эй!

Но пробка уже отлетела в траву. Я припала к горлышку. Прохладная вода стекла по подбородку, за ворот рубахи. Успела сделать несколько больших глотков, пока старуха снова не отобрала у меня бурдюк.

Я перевела дух и потёрла переносицу двумя пальцами:

— Ежели Лесу так нужна Хозяйка, зачем он заключил уговор с матушкой? Почему позволил мне вернуться домой?

— А мне откуда знать? — пожала плечами Яга. — Видать, в добром расположении был. Время, что ты провела со своей семьёй, для такой древней сущности всего лишь миг.

Я призадумалась. Для матушки эти годы были всем, что ей удалось выторговать. Но я не могла припомнить ни одного дня, когда она радовалась бы, что я всё ещё рядом.

— Почему с тех пор она меня сторонилась?

Старуха склонила голову набок, внимательно разглядывая меня.

— Это твой первый толковый вопрос за сегодня. И я покажу ответ.

Она махнула костлявой рукой. Лес перед глазами поплыл, туман под ногами заклубился, а в следующий миг я уже стояла посреди родной избы.

Я увидела на пороге себя, мне было лет одиннадцать-двенадцать. В тот вечер я пришла домой затемно, загулявшись с подругами. Матушка сурово отчитала меня, велела немедля ступать в постель, и я, надувшись, прошла мимо неё. Теперь я видела, как, закрыв дверь, она прислонилась лбом к косяку, едва сдерживая слёзы, и прошептала себе под нос:

— Вернулась… Всё-таки вернулась.

Картинка сменилась. Глубокая ночь, мы с сёстрами спим, а матушка босиком крадётся к полатям. Она поправила одеяло Весте, убрала волосы с лица Милены, а подле меня задержалась. Смотрела долго-долго, дрожащими пальцами потянулась к моей щеке, словно хотела погладить… но так и не коснулась. Опустив руку, она потушила лучину и ушла.

Видение дрогнуло, и теперь матушка стояла в горнице, растрёпанная, с покрасневшими и пустыми глазами.

— Как ты мог её отпустить?! — кричала она в слезах. — Почему ты позволил? Она… она точно попадёт к Лесу! Мы потеряли. Мы потеряли нашу дочь, Ратибор…

Папенька стоял перед ней, как бледная тень самого себя, и крепко стискивал её ладони, пока рыдания сотрясали её тело.

— Твои руки, как всегда, холодны от ужаса, милая, — тихо сказал он. — Лес вернул её нам на время, и мы оба знали, что однажды придётся за это заплатить.

— И ты решил заплатить нашей дочерью?!

— Сколько ещё ты собиралась держать её подле себя? Год? Пять? Всю жизнь?

— Я делала всё, чтобы её уберечь!

— От судьбы? Разве это возможно?

Матушка выдернула свои пальцы и села за стол, спрятав лицо в ладонях.

— Мне просто было страшно, Ратибор.

— Знаю. Я много лет смотрел, как ты изводишь себя, и Верею заодно. И что вышло? Сама от дочери отдалилась, но и от себя её ни на шаг не отпускала. А она всё никак понять не могла, отчего ты так с ней поступаешь.

— Не смей, — процедила она. — Не смей мне это говорить, слышишь?!

Матушка уткнулась лбом в столешницу и снова зарыдала. Папенька сел напротив и положил ладонь ей на плечо.

— Милая, подумай лучше, какую славную доченьку мы вырастили. Смелую, крепкую духом, добрую сердцем. Мы дали ей всё, что могли.

— И этого, по-твоему, должно хватить?

— Я верю, она справится. И ты тоже в неё поверь.

Когда морок рассеялся, я согнулась пополам и прижала ладонь ко рту, лишь бы не зареветь в голос. Слёзы горячими дорожками потекли по щекам.

— Матушка…

Костлявая ладонь невесомо погладила меня по спине.

— Знаю, знаю, девочка… Поплачь. Не всякому под силу столько лет ждать расплаты. А Лесу людское горе неведомо. Но ты не переживай, в Междумирье он до тебя не доберётся.

Я плакала долго, до ломоты в груди и сухой горечи во рту. А когда слёзы наконец иссякли, Яга сама протянула мне бурдюк.

— Попей, легче станет.

Когда я испила до самого дна, то вдруг услышала мужской голос:

«Верея, прошу тебя. Проснись».

Я замерла, прикрыв глаза. Едва-едва доносился...

«Ты слышишь меня? Верея…»

Мне хотелось, чтобы этот прекрасный голос позвал меня снова. Чтобы он говорил со мной, неважно о чём, лишь бы не умолкал.

Странно. Он казался мне до боли знакомым.

Но я его не узнавала.

Глава 34. Вкус жизни.

Жизнь моя — щедрый пир, и я ненасытна.

Мне мало солнца, с утра золотящего стены горницы, мало тёплой земли под босыми пятками и долгих дней у реки, куда я, Милена и Веста бежим сразу после завтрака. Мы наперегонки несёмся с пригорка к воде, купаемся и хохочем, осыпая друг друга брызгами. А после сохнем на солнце, объедаем малинник и долго-долго валяемся в траве, болтая обо всём на свете.

Домой мы возвращаемся ещё засветло и втроём принимаемся хлопотать над ужином. Милена отбирает у меня ложку, потому как нынче её черёд за похлёбкой приглядывать. А когда по избе расползаются запахи, от которых в животе начинает урчать, матушка выходит за ворота встречать папеньку. Я про себя посмеиваюсь над нею: он каждый вечер домой возвращается, а она всякий раз ждёт его так, будто целый год не видала.

Мы с сёстрами выглядываем в оконце и следим за ними, затаив дыхание. Папенька ещё издали примечает матушку и расплывается в улыбке, а она поправляет волосы и машет ему рукой. Подойдя ближе, он сгребает её в объятия и что-то шепчет на ухо, отчего она смеётся и легонько толкает его ладонью в грудь.

А после мы всей семьёй усаживаемся за стол. Папенька рассказывает, что приключилось за день в деревне, и кажется, будто историям его не будет конца. Мы наперебой расспрашиваем его, встреваем, спорим, покуда матушка качает головой и твердит, чтобы мы сперва прожевали, а не то подавимся.

Перед сном она расчёсывает нам волосы, напевая песню, и мы с сёстрами дружно подхватываем слова. Да только то собьёмся, то вперёд забежим, а то и вовсе начинаем друг над дружкой потешаться. Матушка не сердится и приговаривает, что песнь силой не вытянуть, надобно просто дать своему голосу волю.

Воля.

Я замолкаю и смотрю в распахнутое оконце. Сама не знаю, отчего вдруг набираю полную грудь воздуха. Его всё равно не хватает, и тогда я расправляю плечи, запрокидываю голову, будто так сумею глубже вдохнуть.

— Ты чего, Вереюшка? — спрашивает матушка.

По горнице разливается терпкий запах трав, горечью оседает на языке. А следом, едва слышно, до меня доносится незнакомый женский голос:

«Я сделала всё, что могла. Чары её больше не держат. Коли не просыпается, значит, сама за сон держится».

Я поворачиваюсь к матушке.

— Ты что-то сказала?

Она улыбается, гладит меня по макушке, а после ненадолго отходит и возвращается с кружкой воды. Я благодарю её и выпиваю всё до последней капли.

Жизнь моя — благодатное лето, и я беспечна.

Сегодня нам вздумалось идти на базар за лентами, потому как Милена объявила, что зелёная ей до смерти наскучила и теперь непременно надобна алая. Матушка лишь посмеялась, дала нам несколько монет и велела заодно присмотреть чего-нибудь и для неё.

На торжище мы пропадаем до полудня. Перебираем всякие безделушки, которых всё равно не купим, спорим, кому из нас больше к лицу синий цвет, а после тратим часть денег на медовые пряники. Милена всё-таки находит подходящую ленту, да только Веста выхватывает её и, хохоча во весь голос, бросается прочь.