Куда зовёт сокол
Та сразу выскользнула из моих пальцев и принялась что-то вышивать. Она то мелькала перед глазами, то исчезала под тканью, выкладывая ровные золотые стежки, пока наконец не замерла, вонзившись остриём в полотно.
В путанице золотых линий проступили крылья, голова и загнутый клюв.
— Это сокол… — прошептала я, разглядев рисунок.
Ивор тоже всё увидел. На его лицо упала тень, и, ничего не сказав, он отошёл к телеге.
— Твоя очередь, — сказала кикимора. — Завершай вышивку.
Я выгнула бровь и уставилась на неё.
— Что вышивать-то? Я же не знаю.
— А тебе и не надобно знать. Просто доверься игле и нитке.
Очень дельный совет. Только выбора у меня всё равно не было. Я уже ей заплатила, а значит, придётся попытаться.
Глубоко вдохнула, взяла иглу и ткнула ею в полотно. Ткань прогнулась, но остриё так и не сумело её проколоть.
— Что за…
Попробовала вонзить иглу в другом месте. Тоже ничего не вышло.
— Это что, шутка такая? — прошипела я. — Проделки твои? А ну возвращай посох!
— Ишь, распыхтелась как! — оскорбилась кикимора. — Не выходит у тебя потому, что не туда ты смотришь.
— А куда мне смотреть?
Она постучала длинным пальцем себе по груди.
— Сюда. Ежели игла с нитью увидят, что у тебя на душе лежит, сами всё покажут. Откройся им.
Понятнее от этого мне не стало. Как можно открыться какой-то игле?
Я закрыла глаза, подставила лицо солнцу. Подумала о письме, о дороге, представила, как найду Ролло… Решив вскоре, что достаточно «открылась», попробовала. Но паршивая игла опять упёрлась в неподатливую ткань.
— Да чтоб тебя!
Я едва удержалась, чтоб не швырнуть пяльцы куда подальше.
— Верейка, — послышался голос Еремея.
Он приковылял от телеги, растрёпанный и бледный, но впервые за последние дни я увидела живой блеск в его глазах.
— Ты чего встал? — оглянулась я.
— Любопытство разобрало, — он присел рядом, положив локоть на колено. — Подумал, ежели кикимора тебя съест, обидно будет такое проспать.
Я хохотнула. Какое облегчение! Он понемногу снова становился собой.
А нечисть подняла глаза к небу и всплеснула руками.
— Ну что за дремучие невежды мне попались… Я не ем людей!
— А куриц? — уточнил Ерёма, покосившись на неё. — Говорят, таких, как ты, хлебом не корми, дай в курятнике пошалить.
— Глупости, — проворчала она, брезгливо дёрнув плечом. — Люди многое додумывают, а потом ерунда всякая по миру идёт. В курятниках перья, вонища… Фу. А мы чистоту любим и порядок, потому и пакостим порой в жилищах, дабы заставить вас как следует прибраться.
Еремей задумчиво покивал головой, но быстро потерял к ней интерес. Понаблюдал пару минут за тем, как я бестолково тыкала иглой в полотно.
— Что у тебя тут такое?
Я в двух словах изложила ему суть и пожаловалась, что у меня ничего не выходит. Он посидел немного, ковыряя носком сапога землю, а потом с умным видом изрёк:
— Ну такими темпами… ты разве что к осени управишься.
— Да что ты! — скривилась я. — Вот спасибо! Помог так помог.
— А ты на меня не ругайся, — невозмутимо ответил он. — Мне, может, есть что тебе сказать.
— Тогда говори. Я слушаю.
Ерёма подобрал с земли сухую травинку и покрутил в пальцах.
— Давным-давно за нашей деревней старый пересохший колодец был. Яромир велел его засыпать камнями и глиной, но тебя тогда ещё на свете не было. Ты вроде бы только через год после этого родилась.
Я помассировала кончиками пальцев лоб. О старом колодце я слышала от старших, только никак не могла взять в толк, зачем Еремей о нём вспомнил. Мне ведь надо было просто понять, как заставить дурацкую иглу проткнуть дурацкую ткань.
— И? К чему ты?
— Нетерпеливая! — осадил он меня. — Так я ж тебе и рассказываю. Не перебивай.
Что ж. Я отложила пяльцы в сторону. Подпёрла щёку кулаком, приготовилась слушать. Оставалось надеяться, что байка будет не слишком длинной.
— Колодец тот ещё при прадеде моём копали, но он не очень глубокий был. Там раньше пастухи скот гоняли, им вполне хватало. А потом воды не стало. То ли ушла, то ли земля осела, не помню уже. Так он стоял себе и стоял много лет. Сруб прогнил, ворот с него сняли и доски на ремонт амбара пустили, ведро тоже кто-то утащил. Верёвка, правда, долго ещё висела…
Боги, дайте мне терпения.
— Еремей. Мне обязательно знать про ведро и верёвку?
— Да! Это очень важно!
Выпалив это, он смял травинку в ладони и бросил себе под ноги. Отвёл от меня глаза, а его лицо совсем побелело.
И тут до меня дошло, что не забавы ради он решил рассказать мне про колодец.
Я легонько коснулась его предплечья:
— Прости меня. Продолжай.
Еремей шумно втянул воздух, и, подобрав новую травинку, натянуто улыбнулся.
— Яромир много раз твердил мужикам, что надобно тот колодец засыпать. А те всё завтраками кормили: то посевная, то сенокос, руки ещё не дошли. И мы, мальчишки, бегали туда постоянно. Разумеется, это было строго-настрого запрещено, но когда маленьких дурней подобное останавливало, правда?
Я кивнула, уже начав понимать, к чему он ведёт. Мельком глянула на кикимору, которая тоже притихла. Как и я, вслушивалась в каждое его слово.
— Ну так вот. Когда я малой был, лет шести или семи, повадились мы там играть. Камни вниз бросали, на край садились и ноги свешивали. А ещё спорили, кто самый смелый и сумеет по верёвке на дно спуститься.
— И кто-то из вас отважился на это?
— Никто. Только языками мололи. А мне однажды захотелось доказать, что я храбрее всех. Вот и пошёл туда один, чтоб попробовать. Ежели струшу, никто не узнает, на смех не поднимет. А ежели сумею, на другой день приведу ребят и уже при них повторю. Хитро придумал, правда?
Я сглотнула ком в горле:
— Да…
— Ну так вот. Пришёл я туда, уселся, значит, на самый край. Собрался с духом и полез, ухватившись за верёвку. Вот только невдомёк мне было, что за столько лет она уже вся сопрела. Оборвалась, едва успел на пару локтей спуститься. Так и свалился на дно вместе с ней.
— Это ужасно… — выдохнула я.
Еремей лишь пожал плечами.
— Мне повезло, сильно не повредился. Локти ободрал и всё левое бедро потом синее было. Но даже головой ни обо что не приложился, хотя это могло бы многое объяснить. Хуже всего, что сам выбраться я не мог. И потому орал. Долго орал. Звал ребят, но в тот день, как назло, никому у колодца играть не понадобилось. Потом всех богов звал по очереди, молился. А когда голос пропал, я перестал. Просто ждал, пока кто-нибудь вспомнит, что я на свете есть.
— Но тебя ведь должны были взрослые хватиться?
Он горько усмехнулся и принялся ковырять ногтем засохшую грязь на сапоге.
— Ну я же без отца рос. А родительнице моей не до меня было. Она себе нового хахаля в соседней деревне сыскала и как раз накануне к нему ушла. На несколько дней. Меня одного оставила. В итоге просидел я на дне колодца два дня, прежде чем меня Яромир нашёл. Только он обо мне и спохватился.
Я затаила дыхание, не зная, что сказать. Целых два дня! На дне колодца, совсем один…
— Еремей…
— Да погоди ты, — отмахнулся он. — Я зачем тебе это рассказываю? Когда меня вытащили тогда, я понял одну простую вещь. Храбрецом мне не быть. Тот мальчишка, что хотел перед другими выпендриться, остался на дне колодца. А на поверхность вылез уже я, Ерёма-балбес, который всё шутки шутит. Чего с меня взять?
Он подобрал с земли пяльцы и вручил их мне.
— Вот и тебе, Верейка, надобно тоже на дне колодца оказаться. Ты всё по верхам смотришь, а игла, видать, про другое спрашивает. Так что ищи в себе такое место, куда не то что спускаться не желаешь, а даже заглядывать. Тогда и поймёшь, как вышивку закончить.
Я смотрела на него, глотая слёзы. А после не выдержала, бросилась к нему на шею.
— Эй, ты чего?
Еремей неловко похлопал меня ладонью по спине.
— Мне так жаль, — всхлипнула я. — Спасибо, что рассказал.
— Ой, да было бы за что…
И тут кикимора цокнула языком, заставив меня вспомнить, что она всё ещё здесь.
— А не засиделись ли вы тут? У меня, между прочим, дел по горло. Так что либо вышивку заканчивайте, либо уходите восвояси!
Я выпустила Еремея из объятий и покосилась на неё. Ворчать-то она горазда, вот только сама всё это время сидела тише мыши и слушала вместе со мной.
Впрочем, нечисть была права. Сколько мы уже проторчали возле этой мельницы? Глядишь, солнце скоро к закату начнёт клониться.
Я снова взялась за иглу и провела пальцем по вышитому золотой нитью соколу. Сомневаться не приходилось, он означал Ролло. Ведь я с самого начала сказала кикиморе, что ищу его. Да и кто ещё мог появиться здесь, ежели вся моя дорога началась с его письма?
Четыре строчки, которым я столько времени пыталась сыскать объяснение и ради которых оставила семью да родной дом.
А что, если я ошибалась в Ролло?
Я попыталась воткнуть иглу, но ткань не поддалась.
Глянула на Еремея. Как он мне сказал? Ищи в себе такое место, куда заглядывать даже не желаешь.
Тогда я подумала об Иворе. Могла сколько угодно на него сердиться, искать причины почему он сбежал с крыльца той ночью, вспоминать каждое слово… Но от правды всё равно никуда не денешься.
Он отверг меня сразу после того, как поцеловал.
Я вновь попробовала сделать стежок. И снова тщетно.
Да что ж такое!
Я зажмурилась, до боли сдавила пальцами переносицу. Смотреть туда, куда заглядывать даже не желаю…
И тут я вспомнила, как в детстве всё время вертелась возле матушки, помогала ей, старалась лишний раз не перечить, дабы урвать у неё хоть крупицу ласки. И всё гадала, чего мне недостаёт, отчего она смотрит на меня так, будто я вечно делаю что-то не так.
Она отгораживалась от меня, сколько я себя помнила. В чём же я перед ней так сильно провинилась?
Ни на что не надеясь, я надавила остриём на полотно, и уже приготовилась к очередной неудаче. Но игла вошла как по маслу.
Золотая нить дрогнула в руке, и я протянула её сквозь ткань, сделав первый стежок. За ним появился другой, потом ещё один, а там я и вовсе отпустила все мысли, доверившись игле, позволив ей вести мою руку. Линии множились, пересекались, пока рисунок не завершился.
Я поднесла пяльцы поближе и внимательно присмотрелась.
Золотого сокола окружали прутья клетки.
Руки похолодели. Что же хотела сказать мне вышивка? Ролло удерживали против воли? Или вынудили сделать то, чего он не желал?
Я огляделась по сторонам, не зная, что и думать, и встретилась с нахмуренным взглядом Еремея. Быть может, хотя бы он подскажет ответ?
— Как думаешь, что это значит? — спросила я, повернув к нему пяльцы.
— Ну… — протянул он, почесав подбородок. — Может быть что угодно, да… Но на твоём месте я бы тоже решил, что худо сейчас сокольнику.
Я кивнула, прикусив нижнюю губу. Ради этого Сивена привела меня к кикиморе?
— А ты что скажешь? — обратилась я к нечистой.
Та вытянула шею, полюбовалась и довольно причмокнула.
— Ох, славная работа у тебя вышла.
— Я не об этом! Что означает клетка?
— А мне почём знать? Я обещала показать, куда ведёт твоя дорога, и я это сделала. Может, мне ещё пройти её за тебя, чтоб ты ножки свои не утруждала?
Я едва не задохнулась от возмущения. Вот, значит, как?! Посох ей отдай, а после сиди и гадай, что означают её картинки?
— Да я теперь понимаю ещё меньше, чем прежде! — выпалила я.
— У нас всё по уговору! — подбоченилась она.
Ох, сколько же крепких слов крутилось у меня на языке. Я уж открыла рот, чтоб высказать ей всё, как вдруг кикимора рванула ко мне, выхватила пяльцы из рук, да так быстро, что я не сразу поняла.
— Эй!
Она и бровью не повела. Проворно высвободила полотно из обода, разгладила его ладонями и протянула мне.
— Забирай. Когда придёт срок, ты сама всё поймешь.
Я выхватила вышивку из её рук и прижала к груди. Ну хоть так! Что бы там ни означала эта картинка, теперь она принадлежала мне. За неё я папенькин посох отдала!
«И никто вместо тебя этой правды не сыщет».
Воспоминание о последнем разговоре с отцом немного остудило мой пыл. Не затем он отпустил меня в дорогу, чтобы я развернулась на полпути, так и не найдя того, что искала.
Что ж. Значит, я иду дальше.
Глава 30. Яблоко.
— Отдай!
— С чего бы?
— Я первая увидела!
— А я первый взял!
Еремей отошёл от меня, прижимая яблоко к груди. Крупное, краснобокое, с тёмным пятнышком у черенка. От одного взгляда на него у меня во рту собралась слюна.
— Ты утром целых две лепёшки съел.
— А ты три. Обжора! Как в тебя столько вмещается?
Вот ведь зараза глазастая.
— В отличие от тебя, я много хожу и не отлыниваю от дел. Дай сюда, мне нужнее!
За прошедшие две седмицы к Еремею вернулись и прежняя прыть, и охота чесать языком с утра до ночи. Вот только стоило Ивору заикнуться, что неплохо бы нарубить дров или натаскать воды, как хворь возвращалась к нему с такой силой, что наш бедолага принимался держаться за голову и дышать через раз.
— Это нечестно! — возмутился он. — Ты вчера пять яблок умяла. Отдай последнее мне!
— А ты мне в рот не заглядывай, наглец!
— На себя посмотри! У нас дорога дальняя, а ты жрёшь за троих!
Я поджала губы. Тут, конечно, Еремей не врал, и объяснить это обжорство самой себе я никак не могла. Но сейчас меня куда больше занимало яблоко в его руках.
Так просто не подобраться, повозка мешает, зато если подскочить слева, то я успею ухватить его за рукав прежде, чем он сообразит.
Я метнулась к Еремею, и он тут же перебросил мою добычу в правую руку, развернулся боком и рявкнул:
— Даже не думай!
Вот ведь пронырливый какой!
— Да что вы опять не поделили?
Закончив натягивать упряжь, Ивор направился к нам. Я нервно сглотнула и отвела от него глаза. За всё время мы так и не поговорили о том, что случилось на крыльце. Поначалу я ждала. Потом сердилась, покуда и это не надоело. В конце концов решила, что проще не оставаться с ним наедине и уж точно не гадать, о чём он думал. Я была сама по себе, и он был сам по себе.
— Верея совсем одичала! Ты к ней близко не подходи, кузнец, а то она и тебя сожрёт!
Ивор усмехнулся, изогнув бровь.
— Припасы вообще-то общие! — не унимался Еремей. — А ей сколько ни дай, всё мало!
— Да потому что меня голод изводит! — выпалила я.
Улыбка быстро сползла с лица Ивора, и он посмотрел на меня так, словно я его обухом приложила.
— Что ты сейчас сказала?
Я растерялась. По нити ко мне скользнул шквал чувств, так быстро сменявших друг друга, что едва удалось их различить: неверие, радость, тревога, облегчение… Всё смешалось, и я не была уверена, что отчасти они не принадлежали мне самой.
А Ивор вообще понимал, что я улавливаю почти всё, что происходит с ним? По нему и не скажешь. Может, стоило бы спросить…
Я тут же отмела эту мысль. Ещё чего!
А можно ли вообще как-нибудь от него отгородиться? А то так недолго и умом тронуться.
— Сказала… голодная я.
Ивор едва заметно качнулся в мою сторону, и мне вдруг стало тесно в собственной коже. Три шага между нами показались нелепостью, которую следовало немедля исправить. Подойти. Притянуть к себе. Прижаться так крепко, чтобы не осталось воздуха…
Этого хотела я или он? Уже и сама не ведала…
Я почти сорвалась с места. Прикрыла глаза, заставляя себя не двигаться. Вот уж нет. Не пойду к нему. Ни за что!
И тут его ладонь легла мне на затылок. Я вздрогнула, но глаз не открыла. Пальцы соскользнули к шее, затем почти невесомо коснулись подбородка и чуть приподняли моё лицо. По телу разлилась истома, и я невольно потянулась к ним, послушно запрокинув голову.
Но прикосновение уже исчезло.
Едкая, как печная зола, досада захлестнула меня с головой. Но быстро погасла, уступив место злости. Вот ведь дурища! И чего это я расстроилась? Что гладить меня перестал? И это после всего, что…
Додумать позорную мысль я не успела: его пальцы вернулись, неспешно очертили нижнюю губу. Я замерла, тут же позабыв обо всём, наслаждаясь лаской вопреки всему. Вдохнула поглубже в надежде уловить запах дыма и чабреца.
Вот только ничего не ощутила. Ни запаха, ни жара его кожи, ни дыхания.
Да что, леший его возьми, происходит?
Я открыла глаза. Ивор стоял на том же самом месте, не сдвинувшись ни на шаг. Ошеломлённо смотрел на меня, как будто не мог поверить в то, что увидел.
Жар опалил мои щёки, и я уставилась в землю, мечтая сквозь неё провалиться.
Это всё неправильно. Неправильно! Я же ищу Ролло.
Да и Еремей видел. Мамочки, стыдоба-то какая…
Я вскинула подбородок, сжала кулаки и прорычала:
— Как ты это делаешь?
Ивор приоткрыл рот, но ничего не сказал. Моргнул пару раз и растерянно провёл ладонью по затылку.
— Как ты делаешь это со мной? — продолжила наседать я. — Я же чувствовала твои руки. Чувствовала их на себе!
— Не понимаю, о чём ты, Верея, — медленно процедил он.
— Не притворяйся, Ивор!
Он поднял обе ладони перед собой, предлагая мне полюбоваться на них.
— Ежели ты не заметила, я стою на расстоянии от тебя. И не мог сделать того, в чём ты меня сейчас обвиняешь.
В его голосе звенел металл, а каждое слово гвоздями вбивалось мне в голову.
— Хочешь сказать, я совсем сбрендила? Знаю я твои прикосновения, так что хватит водить меня за нос!
Я прикусила язык, только сейчас поняв, что ляпнула. Боги! Лучше бы земля и вправду разверзлась. Вот сейчас. Ну пожалуйста.
Ивор опустил руки, сжав пальцы в кулаки. Но потемневший взгляд намертво прилип к моим губам.
Хрусть.
Вздрогнув, я повернулась в сторону звука, глядя, как Ерёма откусил пол яблока и принялся с наслаждением его жевать. Каков подлец!
— А я всё думал, чего вы друг от друга шарахаетесь, — натянул он лукавую улыбочку. — Получается, трогали уже друг друга где ни попадя…
— Помолчи, Еремей! — рявкнули мы в один голос.
Он осклабился, будто собирался сказать ещё какую-нибудь гадость, но передумал. Перевёл взгляд с меня на Ивора, и его ухмылка угасла, как лучина на ветру.
— Можете затыкать меня сколько угодно. Друг друга хотя бы изводить перестаньте. На вас двоих смотреть уже мочи нет.
Надкусив яблоко, он развернулся и потопал по дороге.
Ивор тяжело вздохнул и смерил меня долгим взглядом. Злился ли он на Еремея? На меня? Или думал о моих словах?
А я всё ждала, надеялась, он хоть что-нибудь скажет или спросит. Даже если бы снова принялся спорить, меня бы и это устроило.
Но Ивор отвернулся. Направился к повозке, оставив меня стоять посреди дороги.
Вот и поговорили.
Я не могла сердиться, хотя очень хотелось. Может, и вправду начала сходить с ума? Или всё дело в проклятой нити? Но ежели в ней, тогда почему раньше ничего подобного не случалось? И почему Ивор смотрел на меня так, словно сам увидел невозможное?
До боли хотелось узнать, что творилось у него на сердце, да только во мне самой всё спуталось так, что попробуй разбери, где моё, а где его. Так и промаялась до вечера, снова и снова перебирая эти вопросы, а после ещё долго не могла уснуть.
А на следующее утро, едва открыв глаза, я увидела перед собой яблоки.
Красные, жёлтые, зеленоватые, одни покрупнее, другие совсем небольшие. Добрых два десятка, а то и больше, сложенных в аккуратную горку на холстине.
Я села, взяла самое верхнее и покрутила в ладони. Вторая сама собой легла на булавку, приколотую к вороту моей сорочки.
«Прошу, позволь мне позаботиться о тебе».
Прикусила губу, но улыбка всё равно расползлась по моему лицу.
Ивор и вправду заботился обо мне. Просто делал это по-своему, молча. И где он только раздобыл для меня целую гору яблок?
Невозможный кузнец.
Я поискала его и заметила сидящим у кострища. Он точил нож, то и дело поднося его ближе и щурясь, чтобы рассмотреть лезвие. А ежели его что-то не устраивало, хмурился и втягивал щёку, как будто прикусывал изнутри.
Никогда прежде не замечала, что он так делает.
Почувствовав на себе мой взгляд, он оторвался от своего занятия и внимательно посмотрел на меня. Его губы дрогнули, но он поджал их, явно не желая выдавать себя. Только в уголках его глаз всё равно залегли морщинки.
— Гляди-те ка! Яблочное богатство!
Еремей, как всегда, появился словно из-под земли.
— А то! — согласилась я. — Лови!
Запустила в него яблоком. Ерёма на миг растерялся, но всё же успел вскинуть руку и поймал его перед самым своим носом.
— Ишь ты…
Он постоял немного, подбрасывая яблоко на ладони, а потом вдруг швырнул обратно в меня. Я вскрикнула, потянулась вперёд, лишь чудом подхватив его у самой земли. Рассмеялась и начала примеряться, как бы зарядить Еремею прямо в лоб, когда рядом раздалось:
— Довольно вам хулиганить.
Ивор подошёл к нам, убирая нож за пояс. Он снова напустил на себя привычную угрюмость, но лукавый блеск в глазах выдал его с головой.
— Она первая начала, — нажаловался Еремей, хлопая ресницами.
— Какой же ты всё-таки ябедник, — пробурчала я.
Ивор указал рукой на зелёный склон, раскинувшийся впереди.
— Я на рассвете поднялся на тот холм, изучил местность. Ежели нигде не задержимся, к середине дня уже будем в лагере дружины.
Воздух застрял у меня в горле. Неужели это всё? Столько дней дороги, ночёвок под открытым небом, разбойники, мельница… И вот теперь до конца пути оставалось всего ничего.
И Ролло. Я увижу его уже сегодня.
Это утро началось так славно, так отрадно, но теперь я смотрела на тот холм и вдруг подумала, что он мог бы оказаться и подальше.
И когда на подходе к лагерю к нам навстречу вышли двое всадников, эта мысль всё ещё занозой сидела в моей голове.
Они появились из-за перелеска и сразу направили коней наперерез. Впереди ехал суровый мужчина с сединою в бороде и глубоким шрамом через бровь, следом за ним держался рыжий веснушчатый парень.
После вестей о засаде я ожидала увидеть измученных, едва державшихся в седле вояк, но эти двое выглядели так, будто только и искали, с кем бы силой помериться.
Перегородив нам дорогу, старший поднял руку:
— Стоять! Кто такие? Куда путь держите?
Ивор натянул поводья, остановил повозку и ответил:
— Из Мелеградского княжества идём. Везём обоз по приказу князя Ингвара.
Дружинник смерил нас тяжёлым взглядом исподлобья.
— Долго же вы добирались.
— Дорога непростая выдалась, — невозмутимо отозвался Ивор. — Нашлись желающие отнять обоз.
— И что с теми лиходеями сталось? — поинтересовался рыжий.
— Остались там же, где путь нам преградили.
Воспоминания о разбойниках заставили меня поёжиться, но в голосе Ивора прозвучало мрачное удовлетворение. Дружинники тоже это заметили и некоторое время оценивающе разглядывали его, а после наконец расслабились и убрали ладони с рукоятей мечей.
— Меня звать Борислав, я десятник, — представился старший и кивнул на своего спутника. — А это Лютко, дозорный.
Ивор назвал наши имена в ответ, и мужчины внимательнее пригляделись ко мне, к моим распущенным волосам, мужской рубахе и портам.
— А что девица с вами делает? На дороге её подобрали, что ли?
Я поймала на себе мимолетный взгляд серых глаз.
— Она моя женщина, — ответил Ивор.
Мы заранее об этом условились, решив, что среди незнакомых мужчин мне так будет проще и безопаснее. Но всё равно, стоило ему произнести эти слова, как по моей коже пробежали мурашки.
Лютко ещё раз оглядел меня с головы до ног и тяжело вздохнул.
— Следуйте за нами, проводим вас к смотрителю, — сказал Борислав. — Он припасами и оружием заведует.
Мы двинулись дальше, и совсем скоро лагерь, окруженный частоколом и рвом, показался впереди. К вратам вёл деревянный настил, по обе стороны которого несли караул вооруженные копьями бойцы.
— Славно вы тут обосновались, — присвистнул Ерёма. — Не лагерь, а самая настоящая крепость. От кого так защищаетесь?
— Логово упырей в нескольких верстах, — протянул Борислав. — Как солнце садится, прут они оттуда, твари проклятые. Почти каждую ночь отбиваемся.
Еремей тут же сник и пробормотал:
— Весело, однако…
— Поначалу совсем худо было. Приходилось целыми днями укрепления строить, а по ночам с нечистой драться. Нынче попроще стало.
— А как обстоят дела с Латорией? — спросил Ивор. — Последние вести до нас дошли, будто вы в засаду попали и почти всю дружину там потеряли.
Вояки разом усмехнулись.
— Так вот что гонцы говорят? — фыркнул Лютко. — Не засада то была. Так, не углядели малость.
— Малость? — покосился на него Борислав. — Они нас тогда до самого леса гнали.