Хранители Севера
— Чёрт… — прошипел Джафар, наблюдая за разворачивающейся схваткой.
«Эти проклятые демоны! Всё испортили!»
Их тщательно спланированный план рушился на глазах. Пальцы судорожно сжали рукоять кинжала, на лезвии которого ещё не успела засохнуть кровь Тири. Гнев и горькое отчаяние захлестнули его, сжимая горло.
«Я должен закончить миссию!»
Как обезумевший, Джафар ринулся вперёд, прямиком к разрыву, но резко замер, едва не поскользнувшись на обледенелом камне. Перед ним, словно из ниоткуда, возник коренастый юноша. Его голубые глаза весело сверкнули, а губы растянулись в наглой ухмылке, будто кровавая схватка была для него всего лишь утренней разминкой. На секунду его позабавила решимость чужеземца.
— Куда-то спешим? — Лениво протянул Бернар, играючи перебрасывая меч из руки в руку. Лезвие с лёгким звоном разрезало морозный воздух, оставляя за собой серебристый след.
Мужчина почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Отчаяние сжало горло.
— Миссия провалена… — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.
«Всё кончено... Глава... Он... убьёт меня… медленно, жестоко, заставит страдать за неудачу. Что делать?»
Мысли путались, сжимая виски, но отступать было некуда. Адреналин хлестнул в кровь, и, озверев от бессильной ярости, Джафар бросился в атаку. Губы искривились в безумной гримасе. Кинжал в его руке вспыхнул багровым светом, будто жаждал новой крови.
— Умри, демон! — проревел он, в последнем отчаянном рывке обрушиваясь на асура.
В тот же миг Бернар преобразился. Добродушная усмешка сменилась холодной, хищной сосредоточенностью. Мышцы напряглись, колени слегка согнулись, вес идеально распределён — каждый мускул был готов к молниеносному контратакующему рывку.
Грохот!
Лязг!
Клинки сошлись с такой силой, что искры, словно огненные брызги, рассыпались в морозном воздухе. Бернар не просто сражался, а танцевал, превращая каждый шаг в смертоносное движение. Его меч выписывал в воздухе сложные, непредсказуемые узоры, то исчезая из виду, то появляясь в самых неожиданных точках. Годы изнурительных тренировок проявлялись в каждом движении. Противостоять такому напору было тяжело. Асур двигался стремительно, то уходя в сторону и сбивая противника с ритма, то нанося точные, короткие удары, безжалостно пробивавшие защиту. Джафар отчаянно парировал, но с каждым мгновением его движения становились всё тяжелее и размашистее. Грудь вздымалась от учащённого, хриплого дыхания, рука с кинжалом дрожала. Он отчётливо видел — этот «демон» в человеческом обличье просто играл с ним, как кот с мышью перед последним ударом.
Неожиданно Бернар сделал обманный выпад влево, заставив мужчину инстинктивно рвануть в сторону, и тут же, развернувшись на пятке, нанёс удар справа. Джафар едва успел подставить клинок, но чудовищная сила удара отбросила его на несколько шагов. Ноги подкосились на обледенелом камне, и он тяжело рухнул на спину. Меч асура, описав в воздухе короткую дугу, сверкнул у его горла. Лишь тонкая красная полоска на щеке выдала, насколько близок был финал.
Битва закончилась так же внезапно, как и началась. Это были не просто воины — это были хищники, рождённые для схватки. В их движениях не было ни суеты, ни колебаний, только хладнокровная, выверенная точность. Их ясные, почти детские глаза не отражали ни страха, ни сомнений, лишь ледяную решимость тех, кто слишком часто смотрел смерти в лицо. Тяжёлый, не по-юношески взрослый взгляд странно контрастировал с их молодыми чертами.
— Неплохо размялись, — бросил Бернар, и в его голосе вновь появилась та самая, почти добродушная усмешка, будто он только что вернулся с утренней пробежки, а не закончил смертельный бой.
Тем временем Талли, не опуская лука, мгновенно выпустила ещё одну стрелу. Она пронзила клубящийся вихрь тьмы и с сухим хрустом вонзилась в самую сердцевину трепещущего разлома. Грань содрогнулась, из её глубин донесся звериный, полный боли и ярости рёв.
— Быстрее! — крикнула она, не отрывая прицельного взгляда от пульсирующего разлома.
Мелисса, обездвижив противника, уже мчалась туда. Сапоги вязли в раскисшем от крови снегу, скользили по обледеневшим камням, но она не сбавляла скорости. Лёгкие горели, в висках отдавался бешеный стук, по телу растекалась боль, но в голове звучала лишь одна мысль: «Быстрее!» Пальцы до боли сжали рукоять меча.
«Я должна успеть. Иначе всё будет потеряно.»
Земля под ногами дрожала, содрогаясь от оглушительного рёва, разрывавшего пространство. Льдины трескались с громкими хлопками, снег взметался вверх. В слепой ярости Звери Хаоса обрушивались на истончающуюся Грань. В щелях разлома полыхал ядовито-багровый свет, а вдали виднелась гибнущая земля Хаоса. По её выжженным равнинам метались бесформенные тени. Из клубящегося мрака вырывались когтистые лапы, щёлкали хитиновые челюсти, вспыхивали десятки алых глаз — все они уставились на Мелиссу с одной мыслью: вырваться, убить. Она резко остановилась в шаге от разлома, её фигура чётко вырисовывалась на фоне бушующей тьмы.
— Не сегодня, — тихо, но с такой ледяной, обжигающей злостью прошипела она, что слова прозвучали громче любого крика.
Без колебаний она провела лезвием по собственной ладони. Тёмная, почти чёрная в холодном свете кровь хлынула густой струйкой, потекла по запястью и закапала на снег алыми пятнами. Она даже не поморщилась — эта боль давно стала привычным спутником, слишком часто судьба заставляла её прибегать к подобным жертвам. Дрожащей от напряжения рукой она коснулась воздуха у разлома и, сжав окровавленную ладонь, начала выводить на истончающейся Грани сложные символы. Густая, почти осязаемая тьма оседала на коже холодной росой, а пальцы, скользя по невидимой преграде, оставляли пульсирующие, кровавые руны. Губы, чуть обкусанные от нервного напряжения, зашептали. Голос стал низким, гортанным, а радужка глаз залилась багровым светом.
Рёв по ту сторону Грани усилился, переходя в яростный вопль. Звери Хаоса с новой силой обрушились на преграду, их когти рвали магическую ткань мира, искажённые тени тел вытягивались вперёд, слюнявые пасти щёлкали в сантиметрах от свободы. Дрожащей рукой Мелисса выводила последний знак, когда из тьмы разлома вырвалась гигантская лапа, покрытая бурлящей плотью. Острые когти впились в её плечо, обвили шею, сжимая с удушающей силой.
— Чёрт… — хрипло выдохнула она, захлёбываясь в собственном дыхании, но не позволяя себе остановиться. Сквозь боль, сквозь нарастающую темноту в глазах, пальцы продолжали выводить последний знак.
Пару секунд.
И мир взорвался.
Ослепительная, белая вспышка выжгла саму тьму, заставив на миг ослепнуть. Разлом схлопнулся с оглушительным хрустом, будто невидимые, гигантские челюсти сомкнулись, отсекая одно измерение от другого. Тьма исчезла, словно её и не было. Лапа зверя Хаоса, лишённая поддержки своего мира, рухнула на снег, изливая густую, маслянистую кровь с едким запахом. Она растекалась, впитываясь в снег, разъедая его с шипением и оставляя после себя дымящееся чёрное пятно.
Мелисса рухнула на колени, тяжело и прерывисто дыша, прижимая окровавленную ладонь к груди. Холодный пот стекал по вискам, горло саднило от рваных вдохов. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт рёбра. Пальцы сводила судорога, но она сжала их в кулак, заставляя мышцы подчиниться.
— Успели… — хриплый, почти беззвучный выдох сорвался с её губ.
Она медленно, с трудом подняла голову. Затуманенный взгляд нашёл Бернара. Тот стоял над поверженным Джафаром, с силой вдавливая его лицо в снег. Клинок асура с неумолимым давлением прижимался к шее чужеземца, оставляя на коже тонкую, хорошо заметную кровавую полоску.
— Кто вас послал?! — голос юноши звучал низко и угрожающе.
В ответ — лишь тягучее, полное ненависти молчание.
— Говори!
Клинок впилось глубже, и на лезвии выступили алые капли.
Девушка, покачиваясь, поднялась на ноги, едва ощущая их под собой. Шатаясь, она с усилием убрала меч в ножны. Дыхание понемногу выравнивалось, бешеный ритм сердца замедлялся. Рядом бесшумно приземлилась Талли. Кончик лука выглядывал из-за плеча, светлые пряди волос слиплись от инея и пота. Грудь судорожно вздымалась, а пальцы, побелевшие от напряжения, были сжаты в кулаки. Она быстро спрятала их за спину, заставляя себя дышать глубже и ровнее.
«Всё закончилось. Мы успели.»
Мелисса медленно, с глухим стоном опустилась на корточки перед пленником. Снег под сапогами сдавился с тихим хрустом. Она устало провела тыльной стороной ладони по лицу, смазывая липкие полосы крови.
— Откуда вы только берётесь? — голос прозвучал хрипло и устало, будто она не смыкала глаз несколько суток.
Это был вопрос, на который она уже давно не ждала ответа. Она задавала его снова и снова, в глубине души надеясь, что хоть один из них однажды выдаст хоть крупицу правды. Её губы сжались в тонкую, недовольную линию, пока она изучала его лицо. Самый обычный мужчина лет тридцати. Она вглядывалась в его глаза: тёмные, наполненные злобой, но на самом дне которых уже тлел трусливый, животный страх. Девушка наклонилась ближе, вглядываясь в каждую черту, будто в этом лице могла таиться разгадка. Понять, почему они снова и снова, словно мотыльки на огонь, летят на верную смерть. Каждый раз одно и то же. Она подняла с земли его клинок — очередной ритуальный кинжал с выщербленным лезвием и потёртой рукоятью. Такие они находили уже десятки, если не сотни раз.
— Снова ничего особенного, — тихо, почти про себя, прошептала она, без интереса вертя в пальцах незамысловатое оружие.
За её спиной Бернар не стоял на месте. Он переминался с ноги на ногу, его тяжёлые сапоги вдавливали снег, оставляя глубокие нетерпеливые следы. Туда-сюда, туда-сюда. Пальцы правой руки отбивали неровный ритм по плоской стороне клинка. Каждое движение мощных плеч выдавало сдерживаемое раздражение, казалось, он вот-вот сорвётся с места, как разъярённый бык. Юноша всей душой ненавидел эти бессмысленные допросы.
— И что мне с тобой делать… — задумчиво произнесла Мелисса, проводя пальцем по холодному лезвию кинжала и оставляя на стали тонкую, алую полоску. Она откинулась назад, снег жалобно заскрипел под её весом, а дыхание превратилось в лёгкие облачка пара, тающие в морозном воздухе.
Её взгляд скользнул к распростёртому телу юноши: худому, измождённому, с синюшными тенями под закрытыми глазами. Тому самому, что стал разменной монетой в их безумной игре с границей миров. Девушка нахмурилась, и на лбу легла резкая складка. Она снова и снова возвращалась к одному вопросу, на который не находила ответа: почему эти люди так слепо, так безрассудно отдают свои жизни ради чего-то столь очевидно гибельного? Почему они рвут завесу, за которой скрывается не свобода, а лишь тьма, шепчущая безумием, и твари, готовые разорвать на части всё живое?
«Снова я ломаю голову над тем, на что не получу ответа…»
Она резко, почти с раздражением, встряхнула головой, отбрасывая навязчивые мысли.
— Проверил рот? — бросила она короткий, деловой взгляд на Бернара.
Тот лишь хрипло, с оттенком брезгливости хмыкнул в ответ. Они оба знали этот ритуал до тошноты. Всегда одно и то же: либо яд в полом зубе, либо магическая печать, выжигающая язык при попытке заговорить.
Девушка внезапно поднялась с лёгкостью, и снег осыпался с её коленей хрустальными искорками.
— Хорошо… — она перевела нечитаемый, тяжёлый взгляд на Джафара. — Эй… Говорить не собирае…?
Не успела она закончить фразу, как мужчина расплылся в широкой, откровенно вызывающей ухмылке, обнажив неровные, желтоватые и сколотые зубы. Его глаза сузились до злобных щелочек, вспыхнув немым, но яростным вызовом, и с хриплым, булькающим смешком он плюнул ей прямо в лицо. Тёплая, вязкая слюна, смешанная с тёмной кровью, медленно и отвратительно поползла по её бледной коже.
Мелисса замерла. В её глазах, ещё секунду назад просто усталых, вспыхнул холодный, безжалостный огонь. Рука дёрнулась сама собой ещё до того, как сознание успело оценить происходящее.
Глухой, сочный шлепок раздался в звенящей тишине.
Джафар дёрнулся всем телом, когда её тяжёлая ладонь со всей силы врезалась в его скулу. Удар был настолько точным и мощным, что голова резко откинулась назад, а на коже тут же проступил ярко-красный отпечаток пальцев. Он замер, губы нервно подрагивали, а во рту с противным скрежетом заскрипели осколки зубов. С трудом сплюнув на снег окровавленные обломки, он хрипло, с вызовом пробормотал:
— Тьфу... — обнажая в кровавой усмешке порванные, истекающие кровью десны.
Но не прошло и пары секунд, как её кулак снова обрушился на его лицо. Раздался отчётливый хруст. Тело обмякло, и он безвольно рухнул в снег.
— Походу, выбила оставшиеся зубы, — усмехнулся Бернар, лениво вращая в руке массивный меч. Он совсем не скрывал своего мрачного веселья.
Талли, стоявшая поодаль, лишь молча закатила глаза к небу и с лёгким укором покачала головой.
— Ничего, в темнице отрастут, — сквозь стиснутые зубы процедила Мелисса, яростно вытирая тыльной стороной ладони осквернённую щеку. Но мерзкое, липкое ощущение чужой слюны, смешанной с кровью, никак не желало покидать кожу. — Тащите в город, может, ещё пригодится.
— Хорошо, — послушно, в унисон ответили друзья.
Ловко, почти без усилий подхватив бесчувственное тело под руки, они легко взмыли вверх по почти вертикальной, ледяной стене, оставляя за собой лишь лёгкое облачко снежной пыли. В этот миг случайный солнечный луч, пробившийся сквозь свинцовые тучи, скользнул по их уходящим фигурам. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что в глубине их глаз на мгновение вспыхнул алый отсвет, будто отголосок чужеродной силы. Или… или это была всего лишь игра света, хитрая иллюзия, рождённая миллиардами ледяных кристаллов, преломляющих лучи умирающего дня? Кто возьмётся сказать наверняка?
Глава 2
Королевство Бермон, столица Белград.
Лучи восходящего солнца с трудом пробивались сквозь плотные, бархатные шторы. Обычно они были распахнуты настежь, а теперь задернуты, словно скрывали мир от тихой драмы, разворачивавшейся в королевских покоях. Этой ночью столица спала беспокойно: в узких извилистых улочках Белграда жители затаились в домах, прислушиваясь к каждому шороху за ставнями, смутно предчувствуя перемены, что неминуемо должны прийти с рассветом.
Покои короля погрузились в гнетущую тишину, которую нарушали лишь приглушённые шаги слуг, бессильный шёпот молитв и соболезнующие вздохи придворных. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахом целебных трав. На лицах присутствующих застыла единая маска скорби. Лишь один взгляд, скрытый в тени, выделялся на этом фоне: в нём не было печали, только давно выношенное торжество и терпеливое ожидание.
Стены покоев украшали гобелены с вытканным золотым львом — символом королевства. Гордый зверь, оскалив клыки, застыл в вечном рыке, напоминая о мощи и непоколебимости королевства. Ткани, ниспадавшие от потолка, словно стражи, охраняли покой повелителя этих стен. Король Люциус Д’Альбон, в окружении растерянных и испуганных придворных, лежал на широкой кровати с резными, дубовыми столбиками, почти исчезая в груде подушек, обшитых алой парчой. Красный — цвет силы, безраздельной власти, крови, пролитой во имя короны. Цвет, который с гордостью несли на плащах и знамёнах рыцари Бермона. Его некогда могучие плечи, способные держать тяжесть доспехов, теперь казались хрупкими и беззащитными под тонкой, льняной рубашкой. Бледный свет, пробившийся сквозь щель в занавесях, скользнул по лицу, подчёркивая неестественную прозрачность кожи. Казалось, он уже наполовину принадлежал миру теней — кожа просвечивала, обнажая синеватые, извилистые вены, слабо пульсировавшие в такт редким ударам сердца. Глубокие тени залегли в глазницах, щёки ввалились. Каждый хриплый, прерывистый вздох давался с огромным усилием, будто невидимая рука медленно и неумолимо сжимала горло.
У изголовья, сгорбившись на низком стуле, сидел немолодой лекарь, ровесник короля, но выглядевший на десять лет старше. Его морщинистые, покрытые веснушками пальцы нервно теребили дужки очков, стирая несуществующие пятна. Белый халат, помятый после бессонной ночи, безвольно висел на осунувшейся фигуре. Он не находил себе места, чувствуя собственное бессилие. Ни отвары из редких кореньев, ни согревающие припарки, ни дары из дальних земель — ничто не помогало. Болезнь, словно ядовитая тень, пожирала короля изнутри день за днём, месяц за месяцем, не оставляя видимых следов, не поддаваясь лечению, не находя объяснения ни в одном медицинском трактате. Загадка, которая сводила его с ума и лишала последних надежд.
— Что же это за напасть… — прошептал он, и его тихий, надтреснутый голос дрогнул от отчаяния.
Он всматривался в неподвижные черты Люциуса, пытаясь найти хоть намёк, хоть тень разгадки. Но с каждым новым хриплым вздохом короля свет жизни в его глазах медленно угасал. Колесо судьбы, казалось, сделало свой выбор, и боги готовились вернуть всё на круги своя.
Каждый вздох отзывался в груди Люциуса тупой, выматывающей болью. Он уже не боролся, понимая, что время пришло. В его сердце не было ни страха перед неизбежным, ни жалости к себе, лишь глубокая усталость и щемящая тоска. Перед внутренним взором проплывали картины прожитых лет: шумные балы, терпкий запах дорогого вина и весёлый смех придворных. Потом тихие вечера, когда он, уставший после заседаний, возвращался к Равенне. Её улыбка всегда была самой желанной наградой, смывающей все тяготы правления. Она ушла слишком рано, и вместе с ней ушла самая светлая часть его самого. Но у него оставались Адриан и Доротея — его гордость, опора и главная радость. Всё, что он делал, каждый указ, каждое жёсткое решение — всё было ради них, ради народа, ради королевства, которое он любил больше жизни. И теперь, когда силы покидали его, он хотел лишь одного: быть уверенным, что Адриан сумеет удержать в крепких руках всё, что он строил и оберегал десятки лет.
Бледные, почти невесомые пальцы слабо сжали край парчового покрывала. В памяти, словно оживший кошмар, всплыло то роковое решение, которое он когда-то принял вместе с братом. Страшная правда, расколовшая надвое не только их самих, но и саму землю. Тайна, десятилетиями державшаяся в глубокой тени, казалось, стала лишь призраком прошлого, но призраки, как известно, не умирают. Теперь, стоя на краю жизни, Люциус с болезненной ясностью понимал: их молчание и вынужденное смирение были чудовищной ошибкой. Ему необходимо было изменить то давнее решение, пока ещё не поздно. И тогда, возможно, разделённые земли снова смогут стать единым целым. Слабый стон сорвался с пересохших губ, и на бледном, исхудавшем лице промелькнула тень былой решимости.
Оглушительный стук распахнувшейся двери грубо вырвал его из водоворота раздумий. На пороге застыл Адриан. Светловолосый наследник выглядел потерянным. Его широкие, всегда гордо расправленные плечи были ссутулены, а ладонь с такой силой вцепилась в дверную ручку, что костяшки побелели. Взгляд беспомощно блуждал по мраморному полу, не решаясь подняться и встретиться с угасающим взором отца. Но прежде чем он сделал хоть шаг вперёд, в проёме мелькнула тонкая, почти воздушная фигура. Лёгкий шелест шёлкового платья, звон каблуков по мрамору, и Доротея, дрожащая от сдерживаемых рыданий, метнулась к отцовскому ложу. Подол платья солнечного цвета намотался на ноги, она оступилась и с глухим стуком упала на колени. Слабый вскрик боли затерялся в гулком эхе зала.
— Ваше высочество! — встревоженно воскликнули несколько слуг, бросившись к ней на помощь.
— Прочь! — резко, почти истерично махнула рукой принцесса, останавливая их на полпути. Она, не обращая никакого внимания на саднящие колени, подошла к кровати и опустилась на колени. — Отец…
Её пальцы скользили по его морщинистым рукам. Она водила подушечками по каждой прожилке, каждому знакомому шраму, каждому загрубевшему участку кожи. Слёзы текли по бледным щекам непрерывным потоком, оставляя солёные, горячие дорожки. Она даже не пыталась их смахнуть. Губы безвольно дрожали, а громкие, надрывные всхлипы, которые она больше не могла сдерживать, разрывали звенящую тишину, болезненно отражаясь от высоких каменных стен. Она не сдерживалась — не могла и не хотела. Пусть весь дворец, весь мир услышит её боль. Хрупкие плечи сотрясались от беззвучной дрожи, а безупречно накрахмаленный, кружевной воротник платья промок, смялся и безнадёжно потерял форму. «Мадам Лакруа пришла бы в неописуемый ужас», — пронеслось в голове обрывком ясной мысли. Её строгая наставница терпеть не могла подобных эмоциональных сцен. «Принцесса должна владеть собой. Королевская кровь не терпит публичной слабости», — безжалостно твердила она. И сейчас, даже в этот страшный миг, Доротея почти физически ощущала её осуждающий взгляд. Но мадам Лакруа, стоявшая в тени у стены, на сей раз не сделала ни единого замечания. Отойдя в сторону, пожилая женщина опустила голову. Её руки, затянутые в чёрные, кружевные перчатки, скрестились у груди. Губы беззвучно шевелились, обращаясь к тем богам, которые, возможно, ещё не окончательно отвернулись от их дома.
— Отец мой… — голос принцессы сорвался. — Я не знаю, как жить без вас…
Она прижала его ладонь к своей мокрой от слёз щеке, чувствуя под пальцами знакомую шершавость кожи, ещё хранившую остатки тепла. Живот сжало так, словно вонзили десятки ледяных кинжалов. Мысли путались, разбегались, цеплялись за обрывки воспоминаний: его громовой смех, его надёжные объятия, его спокойный голос, читавший ей в детстве сказки. Ещё никогда она не видела отца таким болезненно бледным, исхудавшим и беззащитным. Лицо короля Люциуса Д'Альбона осунулось, кожа натянулась на скулах. Под глазами залегли глубокие тени, отчего его взгляд, когда-то полный власти и огня, стал тяжёлым, потухшим. Некогда густые волосы пшеничного оттенка, которые он всегда с аккуратностью зачёсывал назад, теперь редкими прядями лежали на подушке. Расшитое золотом одеяло сползло набок, обнажая дряблую, исхудавшую шею и резко очерченные ключицы. В тусклом свете ламп можно было разглядеть, как медленно, с мучительной натугой, под тонкой кожей на виске пульсирует жилка.
Крупные слёзы одна за другой падали на дорогую ткань платья, оставляя тёмные, бесформенные пятна. Она не обращала на это внимания, с отчаянием обращаясь к богам, шептала: «Пожалуйста, не забирайте его. Ещё немного. Всего немного времени…» Принцесса умоляла, взывала к судьбе, моля о милости, о спасении жизни своего любимого отца.
— Моё дитя… — его голос был хриплым шёпотом, едва различимым в тишине комнаты. Но в глубине потускневших, угасающих глаз ещё теплилась упрямая, не желающая сдаваться искра жизни. — Я всегда буду с тобой. Мы с Равенной... присмотрим за вами… я обещаю…
— Я прие… хала (глухой всхлип), как смо…гла (ещё один прерывистый, захлёбывающийся вздох), — слова тонули в рыданиях, превращаясь в неразборчивый, полный отчаяния поток звуков. — Почему вы не сообщили, что стало хуже?! — её голос внезапно сорвался, став резким, пронзительным, полным боли и немого обвинения. — Я бы бросила всё, я бы примчалась сюда раньше, намного раньше…
Она сжала его руку так сильно, что собственные пальцы побелели от напряжения, но он уже почти не чувствовал боли. Доротея не пыталась остановить слёзы, они текли ручьями, смывая последние следы румянца, оставляя кожу красной и раздражённой. Плечи вздрагивали в такт рыданиям, и каждый всхлип отзывался сжимающей болью в груди у всех, кто находился в комнате. Даже стражники у дверей стояли, сжав кулаки, не в силах вынести эти звуки, наполненные отчаянием.
Люциус медленно, с невероятным усилием прикрыл веки. Даже этот приглушённый свет сквозь шторы причинял ему невыносимую боль, будто тонкие раскалённые иглы впивались прямо в зрачки.
— Ты должна хорошо учиться… а не беспокоиться обо мне, дитя…
В уголках его бледных губ дрогнула знакомая морщинка. Та самая, что появлялась всякий раз, когда он улыбался ей в детстве, пряча за спиной конфету или маленький сюрприз. Улыбка далась ему невероятно трудно, губы лишь едва дрогнули. Доротея заметила это, и её сердце сжалось. Она прижала его холодную ладонь к своему горячему, влажному лбу.
«Нет. Нет, ещё рано. Дайте мне хотя бы ещё один день. Один час. Одну минуту…»
— А ты, Адриан... — её голос внезапно изменился. Она резко, почти яростно развернулась к брату, и её пальцы с такой силой впились в складки платья, что ткань затрещала.