Хранители Севера
— Почему не сообщил мне?!
Глаза, ещё минуту назад залитые горем, теперь горели холодным, почти ненавидящим блеском. Юноша, всё это время стоявший в стороне, понуро опустил голову, не в силах выдержать этот взгляд. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, на ладонях остались кровавые полумесяцы от впившихся ногтей.
— Если бы я приехала раньше, я бы смогла провести с ним больше времени! — последние слова сорвались с её губ в надрыве, голос снова дрогнул, выдав всю глубину непоправимой боли.
Адриан сжал губы так сильно, что в уголках рта выступила тонкая капелька крови. Он знал, что никакие оправдания не смягчат её боль.
— Мне запретили, — ответил он совсем тихо, но хриплый голос эхом разнёсся по гулкой спальне. Сжимая кулаки до хруста, он чувствовал, как жгучая влага подступает к глазам, застилая взгляд.
Ощущая, как смерть сжимает горло ледяными пальцами, Люциус перевёл взгляд на сына, на своего мальчика, на свою главную гордость и надежду. В его глазах, где уже колыхались мутные волны небытия, вспыхнула последняя искра ясного сознания.
— Я жалею лишь об одном… — каждое слово давалось с усилием, вырываясь хриплым шёпотом, но он торопился. — Что так мало времени проводил с вами. Не смог дать вам той любви, что вы заслужили…
Юноша судорожно, со свистом втянул воздух. Он бросился было вперёд, чтобы схватить отцовскую руку, крикнуть, что всё не так, но горло сдавило. Внутри всё кричало, рвалось наружу, а из груди вырвался лишь короткий, рваный выдох.
— Молю богов... чтобы они защитили тебя в этой битве... мой мальчик.
Адриан опустил голову, чувствуя, как слова отца ложатся на плечи тяжестью, превосходящей любую броню. Он понимал: речь шла не о битве, где звенит сталь. Эта война давно кипела за стенами дворца, где удары метят не в тело, а в честь и репутацию, где предательство дышит в затылок под льстивой улыбкой. Это была битва за трон, имя и право носить их кровь.
— Сын мой… подойди ближе…
В королевских покоях воцарилась такая тишина, что даже пламя в камине, казалось, замерло. Тяжёлый вздох пробежал по рядам придворных. Никто не смел пошевелиться, боясь пропустить последнее слово короля.
Юноша медленно поднял голову и взглянул на отца долгим, полным печали взглядом. Всего один шаг, и он услышит то, что станет для него клятвой, заветом, путеводной звездой до самой смерти. Сапоги глухо стукнули по мрамору. Ещё шаг. Он опустился на колени рядом с сестрой, ощутив холод камня даже сквозь ткань штанов. Манжеты камзола дрогнули от слабой дрожи в пальцах. Рука потянулась к рукояти меча, по старой привычке ища опору в холодном металле. Но сегодня даже клинок не мог дать утешения. Взгляд скользнул по древней мозаике пола: может, в этих узорах был спрятан ответ? Может, здесь таилась подсказка, как пережить неминуемое? Внутри него бушевал ураган. Гнев шипел на самого себя — за молчание, за каждый день вдали, за все несказанные слова. Страх тугими кольцами обвивал грудь — страх не оправдать, не справиться, подвести его последнюю веру. А где-то в глубине металась детская надежда: если не поднять головы, не встретить этот взгляд, то, может, всё рассеется, как дурной сон?
— Адриан...
Сжимая похолодевшими пальцами край одеяла, Адриан упрямо цеплялся взглядом за побелевшие, исхудавшие кисти отца, лишь бы не встретиться с ним глазами. Внутри всё кричало в немом ужасе: «Нет! Ещё не сейчас! Я не готов… Какой из меня правитель?» Он отдал бы всё, чтобы убежать из этих душных покоев, вырваться в ночной сад, вдохнуть прохладу, притвориться снова просто юным принцем, а не наследником, на чьи плечи вот-вот рухнет тяжесть короны, но отец позвал снова, уже чуть громче, вкладывая в зов остаток сил:
— Посмотри на меня, сын мой.
Пальцы юноши вцепились в колени с такой силой, что суставы побелели. Медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки, он поднял голову, и в этот миг почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Она оставила на его бесстрастном лице горячий след, словно прожгла дыру в той маске, которую он так тщательно выстраивал. Под ней он был всё тем же мальчишкой, который в глубине души молил, чтобы отец жил вечно. Их взгляды наконец встретились. Лицо короля, когда-то грозное, властное и полное жизни, теперь было осунувшимся, с сеточкой мелких морщин у потускневших, но всё ещё пронзительных глаз.
— Ты справишься, — прошептал Люциус, и в его тихом, но непоколебимом голосе прозвучала такая уверенность, будто он уже видел грядущее и знал его исход. — Я вижу в тебе силу.
Сердце Адриана сжалось от ужаса. Как он может говорить о силе, когда страх сковывает грудь стальными обручами? Когда каждый удар пульса нашептывает: «Ты не готов, ты не справишься, ты слаб»?
— Отец… я… не… — горло пересохло, стало чужим, а слова, которые он тысячу раз повторял про себя, растворились в воздухе.
Король с невероятным усилием вытянул бледную руку. Его холодная ладонь коснулась щеки сына, и в этом последнем прикосновении была заключена вся невысказанная нежность, все тёплые слова, что он не успел сказать.
— Я не оставлю тебя, — губы дрогнули в слабой, почти неуловимой, но бесконечно тёплой улыбке. — Я всегда буду рядом в каждом твоём решении, в каждом выборе. И когда придёт день, ты поймёшь, что это не я, а ты сам сделал себя правителем.
Глаза Адриана застелила белая пелена, но он не дал слезам пролиться. Не сейчас, не перед отцом. Он должен быть сильным ради него, Доротеи и всех этих замерших в ожидании людей. Но в самой глубине души зашевелился червь сомнения, нашептывающий: «Ты не справишься. Ты не достоин. Ты всего лишь бледная тень великого короля».
«Готов ли я?» — этот вопрос пронзил его сознание. Он поднял взгляд и снова встретился с глазами отца. В них до самого конца горела вера — та самая, что превращает мальчиков в мужчин, а принцев в королей. Та, что не требует слов и не нуждается в доказательствах. И тогда в его груди, под грудой страхов и сомнений, вспыхнуло нечто. Сначала слабый огонёк, похожий на первую звезду в сумерках, но с каждым ударом сердца он становился ярче, увереннее. Жар начал медленно разливаться по телу, растекаться по венам. Это было не просто мужество — это был зов. Глубокий, как корни старых дубов, древний, как сама земля Бермона. Страх попятился, отступил, ослеплённый внезапным светом.
«Когда, если не сейчас?»
Он обязан. Ради светлой памяти матери, ради отца, который верил в него даже тогда, когда он сам сомневался. Ради каждого подданного, который однажды назовёт его королём. Плечи сами собой расправились, спина выпрямилась. Он сделал глубокий вдох, и впервые за долгие недели воздух не показался ему спёртым и тяжёлым. Настало его время.
— Я не подведу вас, — твёрдо и ясно произнёс он, и в его голосе не осталось и тени прежней неуверенности.
Люциус слабо улыбнулся. Рука, будто лишённая костей, медленно опустилась на парчовое покрывало.
— Я знаю, — просто ответил он, заключая в своих словах прощение, благословение и ту самую веру, что сильнее любой клятвы.
В его потухающем взгляде появилось странное спокойствие, будто он уже видел то, что лежит за гранью, и это зрелище не пугало его. Он был почти готов уйти, но оставалось ещё одно, самое важное дело. Он собрался с силами, чтобы заговорить, но вместо слов с губ сорвался лишь хриплый вздох. И в этот миг из темноты у стены раздался резкий, недовольный голос.
— Не стоит!
У окна, в тени массивного гобелена с вытканным золотым львом, стоял мужчина. На первый взгляд он казался расслабленным, даже отстранённым — опёрся плечом о каменную кладку, словно просто наблюдал за пейзажем. Но белые костяшки сцепленных на груди рук выдавали истину: внутри этого человека кипела сдерживаемая ярость.
Геральд. Сводный брат короля. Мужчина лет сорока, среднего роста, с ухоженным аристократическим лицом, чётким подбородком и едва тронутой сединой висков, придававшей ему вид мудрого советника. На нём был дорогой тёмно-синий, почти чёрный камзол, искусно расшитый золотой нитью. Безупречный крой, тончайшая шерсть — всё кричало о статусе и изощрённом тщеславии. Одежда скрывала начинающуюся полноту, но ни одна, даже самая дорогая ткань, не могла спрятать холод его глаз. Острое презрение застыло на лице, будто вторая кожа. Карие глаза, когда-то мягкие и добрые, теперь стали жёсткими и холодными. В них не осталось и тени от добродушного юноши, каким он был двадцать лет назад.
— Зачем ворошить прошлое? — произнёс Геральд, и его голос звучал ровно, почти лениво. — Мы научились жить с этим решением. Королевство стабильно, оно процветает. Без них.
— Нет!
Люциус резко, с неожиданной силой приподнялся на локтях, его исхудавшие руки мелко дрожали. Он хотел продолжить, но вместо слов из груди вырвался надсадный, раздирающий кашель, сотрясший его тело.
— Осторожно, отец! — Доротея вскрикнула, успев подхватить его за плечи, чтобы он не рухнул обратно. Она помогла ему удержаться на подушках, пока его тело билось в беспомощных спазмах.
Когда приступ наконец отступил, мужчина с трудом вытер тыльной стороной ладони свои губы, и на бледной коже остался алый, зловещий след. Он едва заметно откинулся на подушки, набирая воздух в лёгкие, и его голос, когда он заговорил снова, прозвучал твёрдо, почти как в былые, полные силы дни:
— Я уже принял решение, и оно будет исполнено.
Он посмотрел прямо в глаза брату, и в его взгляде не было ни страха, ни сомнений.
— Не забывай, Геральд. Пока я ещё король.
Давящее молчание накрыло комнату. Даже ветер за окном, казалось, замер, не смея нарушить эту напряжённую неподвижность. Король медленно перевёл взгляд на Адриана.
— Сын мой... (ещё один приглушённый кашель) …скоро моё время истечёт, — с невыразимой тяжестью на сердце произнёс он, видя, как мучаются его дети, — но прежде, чем я уйду… ты должен исполнить мою последнюю волю.
В углу комнаты Геральд резко выпрямился во весь рост. Его щёки залились густым багрянцем, губы скривились в безобразной гримасе ярости, а глаза сузились до щелочек, как у тигра, готовящегося к прыжку. Он сделал резкий шаг вперёд. На его пальце ослепительно блеснул массивный перстень с гербом Бермона, когда он сжал кулак с такой силой, что фаланги побелели от напряжения.
— Люциус, одумайся! — его голос прозвучал грубо, хрипло, он был полон неконтролируемой ярости. — Ты разрушишь всё, что мы с тобой строили! Всё, ради чего мы проливали кровь!
Принцесса Доротея не выдержала этого нового накала страстей. Её пронзительные, полные отчаяния всхлипы вновь заполнили королевские покои, болезненно контрастируя с тишиной, воцарившейся после крика Геральда. Её пальцы вцепились в покрывало, а сердце разрывалось на части от невыносимой боли. Она уже потеряла мать, а теперь… теряла и отца.
Люциус закрыл глаза на мгновение, тяжело, с хрипом вздохнул, затем, собрав остатки сил, заговорил снова:
— Ты знаешь… что северное королевство Атрея давно отделилось от нас… — каждое слово давалось ему сложно. — Мы… называли их варварами, демонами, прекратили всякие связи. Но…
Он вновь перевёл взгляд на Геральда. Глаза брата метали молнии чистейшей ненависти. В них пылала ярость, копившаяся и лелеемая долгие годы. Это был взгляд человека, чьи хитросплетённые планы рушатся в одночасье. Взгляд же Люциуса был иным. Мутный от боли, наполненный усталостью, но в его глубине всё ещё теплилось одно-единственное чувство — сожаление. Он смотрел на своего сводного брата не как на врага или соперника, а как на человека, с которым когда-то делил детство, которому доверял. Но между ними навеки встала корона, она разделила их, и теперь он видел это с такой ясностью, какой не было никогда. Он сожалел. Сожалел о том, что не смог остаться для него хорошим братом.
— В этом есть и наша вина, Адриан…
Он замолчал, чтобы перевести дух, понимая, что слова, которые он готовится произнести, тяжелее любого меча.
— Мне всегда хотелось знать… истинную причину нашего конфликта, — проговорил он, с невероятным трудом подняв ослабевшую руку, пытаясь дотянуться до чего-то важного и невидимого. — В этом есть и наша вина… вина нашего рода, моего отца… твоего деда, Рейнхарда Д’Альбона.
Его слова прозвучали как тяжёлое, горькое признание, откладывавшееся слишком долго и стоившее, как он теперь понимал, множества потерянных жизней и искалеченных судеб.
— Он был неправ. Пришло время… искупить вину. Мы несем ответственность не только за свои поступки, но и за ошибки тех, кто был до нас. Ты… должен исправить то, чего я не успел…
Геральд не выдержал. Маска холодного спокойствия треснула, обнажив бурлящую под ней ярость.
— Ты действительно в этом уверен, брат?! — Его голос сорвался на оглушительный крик. Светлые, всегда безупречно уложенные волосы слегка выбились из причёски, а брови, обычно подчёркивающие аристократические черты, сдвинулись в гневной складке. — Наш отец был прав, когда разорвал договор с этими демонами!
Он шагнул вперёд, и подошвы его дорогих сапог глухо, угрожающе стукнули по полированному каменному полу.
— Ты сам видел, какие потери мы несём из-за их набегов! Ты сам знаешь! Они не просто сидят в своих горах. Они в тайне наращивают силу. И поверь мне — они не собираются делиться ею с нами. Они угроза не только нашему королевству, но и всему континенту!
Его пальцы сжались в белые от напряжения кулаки, и массивный золотой перстень с фамильным гербом сверкнул ослепительным светом.
— Пусть сгниют в своих ледяных пустошах, как жалкие крысы! Без провизии, без надежды. А мы… — Геральд сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло нечто тёмное, гораздо большее, чем просто гнев. Это была первобытная жажда власти, всепоглощающее желание подчинения, которое годами копилось под маской лояльности и братской любви. — А мы… мы вернём своё. То, что по праву принадлежало нашему роду: наши земли, нашу силу, наше господство!
Адриан наблюдал за ним, не отрывая взгляда, и впервые за многие годы увидел в глазах дяди настоящую, неприкрытую ярость. Не ту театральную браваду, что он демонстрировал во время советов, не надменную холодность, а самую что ни на есть настоящую, слепую ненависть. И это пламя, казалось, пожирало его изнутри, искажая знакомые черты.
«Он действительно их ненавидит. До самого основания своей души.»
Люциус с болезненным стоном прикрыл глаза, не в силах больше выносить это зрелище.
— Они не варвары, Геральд… — выдохнул он, и в его шёпоте слышалась такая бездонная усталость, такая горечь, будто каждое слово рвало его изнутри. — Они такие же люди, как мы.
Он с усилием открыл веки.
— Как ты можешь говорить такое?..
Его взгляд, потускневший от боли, но всё ещё невероятно острый, впился в лицо брата. В этом взгляде было всё: горькое неверие, тяжёлое разочарование, и страшное, окончательное понимание того, что человек, которого он когда-то считал семьёй, на самом деле был чужим, разделённым с ним пропастью.
— Человеческая жизнь важнее любой силы, любой власти. Мы… мы первые нарушили договор, и только нам нести за это ответственность. — Голос его внезапно стал твёрдым, обнажая последние остатки королевской воли. — Моё решение не подлежит обсуждению.
— Так нельзя! — выкрикнул Геральд, сделав яростный полшага вперёд, но…
— Вон! — прорезал воздух хриплый, но властный крик короля, после которого он тут же согнулся пополам, закашлявшись в исступлённом, надрывном приступе.
Геральд застыл на месте. Его лицо исказилось от ярости, которую он уже не мог и не пытался скрыть. Губы дёргались, сжавшись в тонкую белую ниточку, зубы скрежетали с отвратительным звуком. В уголках рта залегли глубокие складки. На виске яростно пульсировала вздувшаяся жила. Всё тело дрожало, цепенея от унижения — от того, что его, Геральда Д'Альбона, выставляют вон, как слугу, на глазах у всей свиты. Грудь тяжело вздымалась под дорогим камзолом. Вышитый золотыми нитями герб на отвороте вдруг показался ему чужим, насмешливым, будто издевался над ним.
В королевских покоях воцарилась тишина. Слуги, стоявшие у стен, замерли, инстинктивно втянув головы в плечи, стараясь стать невидимками. Один из юных пажей, подросток с остриженной чёлкой и слишком большими испуганными глазами, невольно отшатнулся назад. Его пятка задела край роскошного ковра. Он испуганно метнул взгляд в сторону мужчины, лишь бы не оказаться у него на пути.
— Сейчас не время, сдержись, — с трудом, сквозь стиснутые зубы, прошипел Геральд сам себе, чувствуя, как лавина ярости пульсирует в висках, грозя сорваться. Его взгляд, скользнув по комнате, на мгновение задержался на племяннике, и неожиданно губы растянулись в широкой ухмылке, полной презрения и обещания.
— Как пожелаете, Ваше Величество…
Фальшивая, сладковатая почтительность капала с каждого его слова, как медленный, но верный яд. Мужчина резко развернулся на каблуках и направился к выходу. Его тяжёлые шаги гулко отдавались в звенящей тишине покоев. Дверь он захлопнул с таким грохотом, что со стены сорвался и упал старинный портрет одного из предков. Стекло в раме с треском разбилось, рассыпавшись по полу тысячами осколков.
Геральд замер на секунду в коридоре, сжимая кулаки до хруста. Вены на руках вздулись и посинели, готовые лопнуть. В тусклом свете магического светильника его карие глаза потемнели, стали почти чёрными. Где-то за стенами дворца завыл ветер, вторивший буре в его душе.
«Ничего. Всё только начинается. Наш план уже пришёл в действие.»
Мысль обожгла его изнутри, разливаясь по жилам липким теплом, наполняя странным, почти болезненным наслаждением. Это было не просто удовлетворение, а нечто большее — сладкое предвкушение, смешанное с абсолютной уверенностью в том, что все шестерёнки начали поворачиваться так, как он задумал. Он чувствовал эту уверенность каждой клеткой: она пульсировала в висках, заставляла сердце биться в лихорадочном, торжествующем ритме. Это было слаще выдержанного вина, острее отточенной стали — предвкушение власти, ради которой он столько лет притворялся, лгал и терпел. Всё, что он делал, все поступки, все интриги — всё было частью грандиозного замысла, и теперь, когда механизм начал работать, он чувствовал себя почти божеством, держащим в руках нити сотен судеб.
Мужчина резко запрокинул голову и засмеялся. Хриплый, надломленный звук разорвал тишину коридоров, отражаясь от каменных сводов и превращаясь в жуткую, неземную симфонию. Стены, казалось, содрогнулись, а пламя факелов затрепетало и погасло, бросив на стены пляшущие тени. Так же внезапно, как и начался, его смех оборвался. Геральд выпрямился, смахнул со лба выступившие капли пота и с привычной лёгкостью вновь надел на лицо холодную, бесстрастную маску.
«Игра только начиналась.»
— Всё идёт по плану, — прошептал он, и его губы растянулись в улыбке. — Всё идёт по плану…
В этот момент в глубине коридора, где тени сгущались до черноты, шевельнулось что-то. Геральд не повернулся, лишь сузил глаза, в которых ещё плясали отблески недавнего безумия, и тихо, но с безраздельной властностью произнёс в пустоту:
— Как прошла операция, Нил?
Из мрака, словно порождение самой тьмы, выплыла фигура. Высокий, до болезненности худой юноша, облачённый в длинный, потертый до дыр чёрный плащ. Тонкая ткань обрисовывала угловатые, острые плечи и едва прикрывала неестественно длинные, словно паучьи, ноги. Он приблизился бесшумно, не производя ни единого звука. Его кожа была мертвенно-бледной, с синеватыми прожилками у висков, словно его давно не касались лучи солнца. На лишённом какой-либо привлекательности лице застыла маска затаённого страха. Уголки тонких, бескровных губ подрагивали, словно он пытался сдержать дрожь. Впалые, глубоко утонувшие в тёмных кругах глаза смотрели на мужчину с таким немым ужасом, что казалось, будто перед ним стоял не человек.
Нил остановился в нескольких шагах, не решаясь поднять взгляд выше пола.
— Миссия провалилась, — осторожно, выдохнул он, будто каждое лишнее слово могло стоить ему жизни. Он боялся, что даже звук его собственного голоса разозлит господина ещё сильнее. Громко, с усилием сглотнул, чувствуя, как огромный, холодный ком страха сдавливает ему горло.
— Все... мертвы? — голос Геральда был обманчиво ровным.
Нил съёжился, пытаясь втянуть голову в плечи и исчезнуть. Его худые, костлявые плечи поднялись, а длинные, бледные пальцы судорожно сжали края плаща, вытягивая ткань.
— Да, мой господин… — выдавил он почти беззвучным шёпотом.
Повисла тишина. Всего на миг, но этот миг растянулся, показавшись вечностью. В нём звенело напряжение, как в туго натянутой струне, готовой лопнуть, и в следующее мгновение грохот шагов разорвал эту тишину. Каждый удар каблуков Геральда по мраморному полу звучал, как молот, забивающий гвоздь в крышку гроба.
— Ты хоть понимаешь… — его голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Сколько сил мне стоит скрывать это?!
Он приблизился вплотную, его дыхание стало горячим и тяжёлым. Лицо было перекошено гримасой чистейшей ярости, губы подрагивали, вены на лбу и висках вздулись и посинели, готовые прорвать кожу.
— Пропадают маги! Один за другим! А каждый из них — на вес золота! — он ткнул длинным пальцем в грудь Нила, отчего тот пошатнулся, едва удержав равновесие.
— На собраниях уже шепчутся, поднимают вопросы. Скоро нас раскроют! — Геральд захрипел, его глаза налились кровью. — Мы должны прорвать эту чёртову грань как можно быстрее!
Брызги слюны сверкнули в тусклом свете магических светильников и осели на тёмной ткани плаща юноши. Взгляд мужчины стал безумным, неосознанным — он больше не контролировал себя. Рука взметнулась в воздух и с хлёстким, сухим звуком обрушилась на щёку слуги. Нил пошатнулся, голова резко дёрнулась вбок, чёрные пряди волос рассыпались по лицу. Щека тут же запылала ярким алым следом, в уголке рта выступила тонкая капля крови. Она медленно, словно нехотя, потекла вниз, оставляя тёмную, липкую дорожку на мертвенной бледности кожи. Но он не издал ни звука, только пальцы вцепились в грубую ткань плаща. Глаза, наполненные ужасом и смирением, были неподвижно устремлены в трещины на каменном полу. Он не смел поднять взгляд, не смел дышать слишком громко.
Геральд тяжело, с присвистом дышал. Его грудь резко, неровно вздымалась под тёмным камзолом.
— Снова... они? — спросил он, и его голос неожиданно прозвучал почти ровно, обретая ледяное спокойствие.
Нил лишь молча, быстро кивнул, не поднимая глаз.
— Да, мой господин. Они пришли именно в тот момент, когда разрыв уже образовался... и закрыли его. Джафара взяли в плен.
Геральд замер. Его густые брови медленно сошлись на переносице, образуя глубокую складку.
— А где был... ты? — вопрос повис в воздухе.
Нил затрясся мелкой, неконтролируемой дрожью. Осторожно, боясь спугнуть тишину, он поднял взгляд, пряча весь свой страх за маской выученной, до автоматизма доведённой покорности. Его нижняя губа пульсировала от недавнего удара, но физическая боль была ничем по сравнению с ледяным ужасом, сковывавшим грудь и сжимавшим горло. Он знал: одна неверная интонация, одна крошечная ложь, одна оплошность, и эти стены станут его последним пристанищем.
— Я… наблюдал издалека, мой господин, — проговорил он, низко склонившись в почтительном поклоне, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки леденящего страха.
Мужчина засмеялся. Резко, зло, с откровенным отвращением.
— Значит, струсил, — бросил он через плечо, и его голос внезапно стал ленивым, почти скучающим, как у человека, мгновенно потерявшего всякий интерес. Он отвернулся, медленно подошёл к узкому арочному окну. Сунул руку в карман и принялся медленно, задумчиво вертеть на своём пальце массивный фамильный перстень.
— Джафар… не проблема, — произнёс он почти машинально, будто речь шла не о жизни и смерти его собственного подчинённого. — Без нашего антидота он не доживёт и до заката.
Но вдруг… его пальцы сжались в белый от напряжения кулак. Перстень впился в кожу, оставив на костяшках глубокую красную вмятину.
— Эти… демоны, — прорычал он, и в его голосе снова закипела ярость, — слишком много усилий было потрачено, чтобы они вымерли до последнего. Так почему они всё ещё живы?! Чёрт!
Он резко, почти с яростью провёл ладонью по своему лицу, оставляя на коже бледные полосы.