Хранители Севера

— И этот… старый дурак со своим покаянием… — процедил он сквозь стиснутые зубы, вцепившись длинными пальцами в собственные виски. — Времени нет, совсем нет…

Прошло несколько долгих минут, прежде чем его лицо вновь обрело привычные черты, без единого следа недавнего безумия, которое всего несколько мгновений назад разрывало его изнутри. Он повернулся к слуге, всё так же стоявшему на месте.

— Собери всех, — велел он спокойно, деловито. — Придётся пересмотреть наши планы. И… не подведи меня впредь, — добавил он, прищурив свои холодные глаза.

Нил склонился так низко, что его длинные, чёрные волосы коснулись пола. Каждая мышца в его тощем теле напряглась до дрожи. Он чувствовал, как холодный, липкий пот стекает по его спине, пропитывая грубую ткань простой рубахи.

— Я больше не подведу вас, — донесся его тихий, прерывающийся голос из глубины поклона.

Геральд усмехнулся коротко и сухо.

— О, я уверен, что не подведешь, — повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — У меня на тебя... особые планы.

Но Нил уже не слышал этих слов. Он, словно призрак, растворился в полумраке коридора, его бесшумные шаги потонули в оглушительном гуле собственного сердца, бешено и отчаянно стучавшего в его тощей груди.

АДРИАН

Люциус медленно прикрыл веки. В этот миг до него дошло с окончательной ясностью: Геральд никогда не изменится. Тот человек, в котором он когда-то видел брата, остался лишь в воспоминаниях. «Как же я был слеп…» — пронеслось в сознании, оставляя горький осадок. Как он мог верить его сладким клятвам, подобострастным улыбкам, лицемерным обещаниям, данным у смертного ложа их отца? Едкая горечь подкатила к горлу, но гнева уже не осталось, лишь усталость.

— Адриан... мы должны... всё исправить...

Каждое слово давалось с усилием. Голос, ещё недавно гремевший в тронном зале, заставляя трепетать лордов, теперь стал тонким, хриплым шёпотом, едва различимым среди потрескивания свечей. Грудь едва заметно вздымалась под тонкой, льняной рубашкой.

Адриан вздрогнул. В отцовском голосе он впервые услышал нечто новое. «Почему?» — яростно клокотало внутри. «Почему ты сожалеешь об этом? Это всего лишь старый договор о взаимопомощи: их военная защита в обмен на наше продовольствие и металл. Но угрозы войны не было уже десятилетия!» Необходимость в этом соглашении казалась юноше абсурдной, пережитком далёкого прошлого.

— Я не понимаю... — голос его неожиданно дрогнул, срываясь на ту высокую, мальчишескую ноту, какой он говорил лет десять назад. — Что плохого в том, что мы разорвали этот договор? Ведь он давно потерял всякий смысл... Зачем цепляться за прошлое?..

В королевских покоях стало невыносимо душно. Воздух стоял тяжёлый, густой, смешанный с горьковатым ароматом сушёных трав. Где-то на столике тлела ветка мирры, её дымок стелился призрачными змейками. Смерть словно уже была здесь — неслышная, незримая, скользящая между колонн, вглядывающаяся в лицо умирающего короля, будто проверяя, готов ли он отправиться в путь.

Люциус не ответил сразу. Его измождённое лицо вдруг озарилось странным светом. Глаза, всегда такие холодные и строгие, смягчились, в них появилась непривычная нежность. Адриан замер, затаив дыхание. Этот взгляд он видел считанные разы: когда впервые удержался в седле, когда отец вручил ему настоящий меч, и когда умерла мать.

— Сын мой... — слабый голос короля наполнил комнату удивительным теплом. Его иссохшие, прозрачные пальцы слабо, но цепко сжали ладонь сына. — Договоры… это не просто чернила на пергаменте. Это... клятвы, обеты, что связывают нас с другими людьми крепче стальных цепей. Разорвать их — значит предать тех, кто верил нам, кто положился на наше слово. — Он замолчал, чтобы сделать хриплый, свистящий вдох. — А доверие… — продолжил он, — его собирают по крупицам всю жизнь… но теряют в одно мгновение, и восстановить его — труднее всего.

Адриан всё ещё молчал, но в его груди поднималось смутное, липкое и неприятное беспокойство. Мысли путались, сплетаясь в клубок. Он не понимал всего до конца, не видел всей картины, но впервые за долгое время в его душе поселилось сомнение.

«Может, я и правда был слеп?»

Люциус, с присущим ему умением читать людей, уловил это зарождающееся сомнение, и в уголках его губ дрогнула слабая, но безмерно любящая улыбка. Морщины у глаз сложились в тот самый, знакомый с детства узор.

— Ты ещё молод, Адриан. Мир кажется тебе чёрно-белым. Но я верю… что ты поймёшь, и когда это случится… — он запнулся, и юноша с изумлением увидел, как глаза отца наполняются влажным блеском, — ты исправишь то, что не успел я.

Он приподнял голову на подушках, в последний раз медленно обвёл взглядом свои покои. Его глаза, потускневшие от боли и лекарств, вдруг вспыхнули последним, ярким огнём решимости. И когда он заговорил снова, его голос, собрав остатки сил, прозвучал твёрдо и ясно:

— Мой последний указ... Адриан, мой наследник, взойдёт на трон Бермона... только при одном условии.

Король сделал паузу, переводя дух.

— Он обязан... возобновить договор... с королевством Атрея.

Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной, словно сам замок затаил дыхание. Даже пламя свечей в массивных. бронзовых канделябрах перестало колыхаться, застыв в неподвижности. Адриан почувствовал, как под ногами дрогнул камень пола. Он стоял не в силах пошевелиться, пока этот приказ эхом разносился в сознании.

Придворные, замершие в почтительном молчании, переглянулись. Тихий испуганный шёпот пронёсся по комнате. Этот указ менял всё — вековой баланс сил, внешнюю политику королевства, саму их жизнь. Старый граф Вейнхард, чьи пышные усы нервно подрагивали, переводил растерянный взгляд с умирающего короля на бледного наследника. Его толстые пальцы с такой силой сжимали трость, что костяшки побелели. Рядом леди Сесилия, вся в чёрном бархате, резко прикрыла рот веером, её глаза были полны ужаса.

— Это же прямая дорога к войне... — чей-то испуганный, сорвавшийся шёпот прозвучал громче прочих, повиснув в тяжёлом воздухе.

— Если они... откажутся... — Люциус снова закашлялся, и на этот раз приступ был страшен. Его тело сотряслось в немой агонии, алые капли крови брызнули на его побледневшие губы, на подбородок, оставив ржавые пятна на белизне подушки.

— Отец… — Адриан бросился к нему, но Доротея опередила, стремительно поднеся платок к его посиневшим губам.

Когда изматывающий приступ наконец отступил, мужчина едва приоткрыл глаза. Его губы шевельнулись, рождая почти беззвучный шёпот:

— Ты должен... заключить новый договор... На любых... их условиях...

Он медленно, с облегчением опустил голову на подушку, и в его потухающем взгляде мелькнуло облегчение.

«Как легко… Будто тяжёлый груз наконец спал с моих плеч…»

Лицо короля вдруг стало удивительно спокойным. Глубокие морщины разгладились, на губах застыла слабая, почти детская улыбка. Он сделал последний выдох, его грудь медленно опустилась и больше не поднялась.

Адриан застыл. Он стоял у изголовья, всё ещё сжимая в ладони холодеющую руку отца. В горле встал плотный, горячий ком. Он всматривался в лицо отца, и в нём всё ещё теплилась безумная надежда: может, он снова откроет глаза? Скажет последнее напутствие, поднимет бровь, шевельнёт пальцем? Ничего. В застывшем взгляде не было ни боли, ни страха, лишь тихое сожаление.

— Прости… — будто прошептал ему на прощание тот самый голос, который когда-то учил его держать меч и не бояться темноты. — В этой битве я оставляю тебя одного.

За его спиной раздался пронзительный, разрывающий душу крик сестры.

— Отец! Нет, нет, нет!..

Она вцепилась в рубаху отца своими тонкими, дрожащими пальцами. Её тело сотрясалось от рыданий, а губы, снова и снова, шептали одно и то же слово: «Проснись, проснись, проснись…» В полном отчаянии она прижалась ухом к его груди, туда, где когда-то ровно и мощно стучало сердце, но услышала лишь тишину. Слёзы хлынули с новой силой, оставляя мокрые дорожки на её раскрасневшихся щеках. Она уткнулась лбом в остывающую грудь отца.

— Не уходи… прошу… очнись…

Послышались робкие, осторожные шёпоты, словно ядовитые змеи выползали из нор, почуяв запах крови и власти. Потом они стали громче, настырнее. Уже не шёпот, а тревожный, нарастающий гул. Придворные столпились у дверей, стояли напряжённым полукругом, как стая хищных птиц, которые пока не решаются слететь к добыче, но уже отсчитывают последние секунды. Их глаза блестели по-разному: у одних — от подлинного горя, у других — от жадного нетерпеливого любопытства. Кто теперь возьмёт власть? Кто станет ближе к новому трону?

— …говорят, он ещё утром подписал новый указ…

— …и что теперь, наследник? Он же…

— …смотрите, как она кричит…

— Принцесса, вам нужно взять себя в руки, — голос Мадам Лакруа прозвучал резко, как удар хлыста.

Высокая женщина в безупречно строгом чёрном платье вышла из тени. Принцесса не слышала её, не замечала ничего вокруг — она всё ещё сжимала отцовскую рубаху, прижимаясь к нему, будто пытаясь укрыться от надвигающегося кошмара. Мадам Лакруа чуть заметно кивнула. Двое стражников в серебристых доспехах, громко бряцая латами, двинулись к девушке.

— Ваше высочество… простите, — мягко, почти виновато проговорил один из стражников. Он взял её за руку, другой за плечо.

Доротея вздрогнула.

— Нет! Не трогайте!

Она дёрнулась с силой, которой никто не ждал. Ногти впились в простыню, с хрустом разрывая ткань.

— Отец… пожалуйста… не оставляй меня… — голос сорвался в пронзительный крик, полный такой боли, что даже у самых чёрствых придворных дрогнули лица.

Второй кивок Мадам Лакруа. Стражники подхватили принцессу под руки и оторвали от тела короля.

— Отпустите меня! Адриан! — крик сорвался с губ Доротеи. Заплаканные глаза метнулись к брату, цепляясь за него как за последнюю надежду.

Но он даже не посмотрел на неё. Руки безвольно свисали вдоль тела.

Шёпоты за его спиной нарастали, как морской прилив, становясь всё громче и наглее.

— …совсем не реагирует.

— …а что он должен делать? Рыдать, как девчонка?

— …или, может, уже знает то, чего мы не знаем…

Слова были острыми, безжалостными, и каждая фраза вонзалась в него. Юноша слышал всё: каждое слово, каждый намёк, каждую ядовитую интонацию, но не отвечал. Он лишь смотрел, как сестра бьётся в руках стражников, как её ноги беспомощно скользят по полу, как она судорожно хватает ртом воздух, как кричит в истерике, и ничего не мог поделать. Впервые в жизни он чувствовал себя беспомощным. Мир вокруг рушился. Пол, стены, высокие своды зала — всё смешалось в расплывчатом мареве. Грудь сдавило, воздуха не хватало, и казалось, сознание вот-вот покинет его. В горле пересохло, начало першить.

«Нужно собраться. Соберись, Адриан, давай же. Ты должен. Ты теперь должен.»

Но его тело отказывалось слушаться. Ноги стали ватными и непослушными, руки предательски дрожали, а в висках громко, навязчиво и отчётливо стучало.

Тук. Тук. Тук.

Все звуки вокруг потонули в этом оглушительном гуле. Голоса придворных, тяжёлые шаги стражников, даже отчаянные, раздирающие душу крики Доротеи — всё растворилось, оставив лишь этот бешеный, неистовый стук его собственного сердца, отсчитывающего секунды до начала его новой, страшной жизни.

«Что мне делать дальше? Как жить? Как дышать?»

Голова гудела, мысли метались, цепляясь за обрывки последних слов отца, за тяжесть его взгляда. Судьба королевства теперь лежала на его плечах. А что, если он не справится? Что, если первое же решение окажется роковой ошибкой? Паника подползла к горлу, сжала его ледяными пальцами, перекрывая воздух.

— Адриан! — чей-то голос, прорвался сквозь нарастающий шум в ушах.

Он не ответил. Физически не смог бы выдавить из себя ни звука.

— Адриан, ты в порядке? — тот же низкий, знакомый голос прозвучал снова, уже громче и настойчивее, пробиваясь сквозь туман отчаяния.

— Адриан… — чья-то твёрдая, тёплая рука легла ему на плечо, и это прикосновение стало якорем в бушующем море его страха.

Он медленно поднял голову. Брайан. Пальцы друга сомкнулись на его плече — крепко, уверенно, напоминая: я здесь, ты не один. Через это простое прикосновение в оцепеневшее тело влилась струя живой силы. Жар пробежал по позвоночнику, выжигая страх. Адриан медленно выпрямился, разводя сведённые напряжением лопатки. Веки дрогнули, дыхание наконец выровнялось. Тихие перешёптывания придворных вновь стали различимыми, но теперь они звучали иначе — они боялись. Боялись перемен, что надвигались с его восхождением. Упрямый луч солнца пробился сквозь щель в занавесях и ударил прямо в лицо. Свет резанул глаза, обжёг веки, но он не отвёл взгляда.

«Может, это знак? Может, так боги пытаются сказать, что пора принять этот вызов? Пора стать тем, кем я должен быть?»

Адриан сам не знал, верить в это или нет. Он резко тряхнул головой, отгоняя наваждение, и встретился с зелёными глазами друга. Некогда ясные, полные решимости, сейчас они смотрели на него сквозь дымку боли. Загар не смог скрыть тёмных кругов под глазами. Исчезла и привычная улыбка, оставив лишь горькую складку у губ. В глазах друга юноша увидел отражение собственной боли. Брайан упорно не смотрел на кровать, просто не мог. Будто саму смерть можно обмануть таким детским способом.

— Нужно идти, — почти беззвучно, одним выдохом, произнёс Брайан.

За его спиной, словно выросшие из тени, замерли несколько фигур в белоснежных балахонах. Глубокие капюшоны скрывали лица, оставляя на виду лишь бледные подбородки. По краю длинных одеяний, касавшихся пола, тянулась алая вышивка.

— Ты прав, — Адриан выговорил с усилием, заставляя свои голосовые связки работать.

Он медленно, почти с благоговением, протянул руку и кончиками пальцев коснулся век отца. Одним движением провёл по ним, и глаза, ещё недавно смотревшие на него с последней решимостью, навсегда закрылись.

— Прощай, отец… — губы дрогнули на миг, но, стиснув зубы до боли, он добавил уже твёрдо: — Я обещаю, я справлюсь.

Он сделал шаг назад, освобождая пространство, и коротко кивнул. Белые, безмолвные фигуры разом двинулись вперёд, скользя к ложу короля с призрачной бесшумностью. Юноша развернулся и вышел из покоев, не оглядываясь.

Свет в коридоре встретил его с неожиданной, почти враждебной яростью. Солнце, отражаясь от мрамора, било прямо в глаза. Коридор был пуст и безмолвен. Шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Брайан шёл рядом, не произнося ни слова, и его молчание было красноречивее любых речей. Впрочем, ненадолго.

— Ты же понимаешь, что они опасны?

Он не уточнял, кто «они». В этом не было нужды. Адриан понял, о ком речь, ещё до того, как вопрос был задан. Где-то впереди, из-за поворота, донёсся приглушённый, надрывный всхлип — плач Доротеи. Юноша инстинктивно сжал губы и ускорил шаг, пытаясь убежать от этого звука, но Брайан резко вышел вперёд, преградив путь. Широкие плечи перекрыли проход, тень легла на лицо.

— Ни один наш шпион не вернулся. Ни один, даже Вейн. — Голос Брайана стал жёстче. — А ведь он мог пройти сквозь любую стражу, обойти любую ловушку.

Он сжал кулак, костяшки побелели. В его словах сквозила глубокая тревога.

— У нас нет достоверной информации о них, ничего, кроме баек перепуганных торговцев и бреда наёмников. И все они твердят одно: они не люди, а порождение тьмы.

Мужчина наклонился ближе, понижая голос до шёпота, полного мрачных предчувствий.

— У них необычная внешность: белоснежные волосы, синие глаза. Они словно не от мира сего, Адриан. — Он тяжело вздохнул. — Не просто так ходят слухи, что они прокляты.

Адриан провёл рукой по лицу, пытаясь стереть усталость и сомнения. Пальцы нервно взъерошили волосы, он замер, уставившись в пустоту.

— Я знаю… — тихо выдохнул он. — Но если бы они вправду были порождением тьмы, отец не стал бы настаивать на восстановлении договора. Не стал бы связывать с ними последнее завещание.

Он повернулся к другу, и в глазах появился проблеск не сомнения, а упрямой ясности.

— Здесь есть что-то, чего мы не понимаем. Что-то, что он знал, но не успел или не смог рассказать.

Брайан сжал губы, лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось тяжёлое раздумье.

— У нас слишком мало информации, — повторил он.

Юноша криво, безрадостно усмехнулся.

— Вот и узнаем больше, если они вообще согласятся говорить, — бросил он с напускной бравадой, хотя в глубине души сомневался, что эти асуры удостоят его послание даже взглядом.

….

Столица пребывала в смятении. Весть, пришедшая с утренним туманом, вползла в узкие улочки Белграда раньше первых лучей солнца. Она просочилась сквозь плотные ставни богатых особняков, прокралась в дымные трубы бедняцких кварталов, где воздух был густ от запаха дешёвой похлёбки и влажного пепла, и зашептала на ухо спящим горожанам, нарушая покой ледяным дыханием. К полудню, когда солнце разорвало пелену облаков, весь город уже знал — король Люциус Д'Альбон мёртв.

У дворцовых ворот, украшенных позолотой, столпился народ. Старый пекарь, в муке до локтей и потёртом фартуке, сжимал в мозолистых пальцах помятый берет. Рядом замерла худая пряха, чьи ловкие пальцы бессильно повисли вдоль простого шерстяного платья из грубой колючей нити. Даже городской глашатай, всегда такой важный в своём бархатном камзоле, сейчас молча кусал губу, пряча дрожь в голосе и глядя в землю. Короля любили не за золото карет и не за пышные балы, на которые простой народ мог лишь заглядывать через высокие заборы. Его любили за то, что в голодное время он сам объезжал окраины в простом сюртуке, раздавая тёплый хлеб из собственных запасов, и за то, что мог зайти в душную лавку кожевника и говорить с хозяином о тонкостях выделки. А теперь толпа замерла в тягостном молчании, придавленная грузом неведомого будущего. Лишь у фонтана всхлипывал ребёнок, да ветер играл чёрными лентами на приспущенных флагах.

В наступившей тишине витали невысказанные вопросы: что ждёт их дальше, кто взойдёт на трон, справится ли Молодой Принц? Люди шептались на улицах, на рынках, пряча тревожные взгляды, но один слух волновал их больше всего — слух о приходе проклятых людей. Заключить мир с Севером для многих означало заключить мир с самой тьмой.

Даже сквозь пелену всеобщего горя Сертанский рынок продолжал жить своей буйной жизнью. Воздух, пропитанный запахами жареного миндаля, пряностей и свежей выпечки, гудел от криков торговцев, смешанных с перезвоном монет, создавая странный контраст с мрачной тишиной, окутавшей город. Пёстрые тенты колыхались над головами, отбрасывая пляшущие тени на мостовую. Стая голубей суетилась под ногами, но сегодня птицы были странно нервны — взлетали при каждом резком звуке и тут же опускались обратно.

На углу, у лотка со специями, старый Харви, сутулый торговец с сединой в бороде, дрожащими пальцами перебирал мешочки с корицей и кардамоном. Его привычное «Свежие пряности с юга!» сегодня так и не сорвалось с губ. Вместо этого он, понизив голос до шёпота, склонился к соседу-торговцу керамикой:

— Ты слышал? Они напали на повозку виконта Лорана. Ни один не выжил.

Молодая Луиза, что торговала лентами и брошами, аккуратно расставляла товары на подносе, но пальцы её предательски дрожали, а взгляд ускользал куда-то вдаль.

— Говорят, они не отбрасывают тени, — сказала она невпопад, будто вспоминая чей-то шёпот в тёмном переулке.

У лавки оружейника, где витрина слепила блеском начищенных кинжалов, собралась небольшая толпа. Бравый капитан городской стражи, грузный, с густыми усами, обычно не прочь был перекинуться словом, но сейчас мрачно разглядывал новый клинок в руке.

— Говорят, принц слишком молод… — прошипел тощий торговец шелками, поправляя бархатную повязку, скрывавшую пустую глазницу.

— Отец его был мудр, — добавил кто-то из-за спины.

— А сын... слишком мягок, — отрезал капитан, не поднимая взгляда от стали.

— А кто тогда? Совет? — вскинулась женщина в потёртом сером платье, от которого пахло сухими травами и сыростью. — Эти старые вороны только и ждут, чтобы урвать свой кусок.

В тени под навесом сгрудились гильдейские информаторы, их лица оставались каменными, но глаза бегали, ловя каждое слово.

— А если договор подпишут? — перебил молодой подмастерье, вытирая сальные руки о заляпанный фартук.

Старый моряк, с кожей, высушенной солёным ветром, хрипло расхохотался:

— Договор с северянами?.. — он сплюнул в сторону. — Это как договориться с бурей.

Седовласый крепкий мужчина стоял поодаль и краем уха ловил эти перешёптывания. Резко захлопнув книгу, он направился внутрь старой лавки. Щелчок замка прозвучал громко. Прихрамывая на правую ногу, он прошёл между высоких стеллажей, где в строгом порядке стояли кожаные фолианты и древние трактаты с потрескавшимися печатями. Воздух пах воском, старой бумагой и сушёными травами. В дальнем углу, где свет едва пробивался сквозь пыль, его костлявые пальцы нашли неприметный том в выцветшей синей обложке. Он нажал и в стене что-то провернулось, каменная кладка застонала, и книжный шкаф отъехал в сторону, открывая узкий проход. Холодный сырой воздух ударил в лицо.

Спускаясь по истёртым ступеням, он насвистывал странную, протяжную мелодию. Уголки губ, скрытые густой бородой, дёргались в едва заметной улыбке. С каждым шагом становилось прохладнее, лёгкий иней окутывал камни, пока внизу их не засыпало хрустящим снегом. Воздух звенел от морозной свежести, и где-то внизу послышались шорох и странное щебетание. Он остановился, переводя дыхание, старая рана на ноге ныла.

Небольшое помещение внизу встретило его молчаливым сиянием: каждый камень был затянут прозрачной ледяной плёнкой, с края стола свисали длинные сосульки. Лёгкие обжигало при каждом вдохе. Шум на секунду стих. Со всех сторон, на заледеневших выступах, словно живые статуи, восседали белоснежные птицы. Их перья переливались, как лунный свет, а чёрные глаза-бусины неотрывно следили за ним. Мгновение, и комната наполнилась радостным гулом. Птицы зашевелились, защебетали, узнавая хозяина.

— Я тоже рад, — прошептал он на языке, который мир считал мёртвым.

Он прошёл к столу, провёл рукой по столешнице, оставляя тёмную полосу талой воды, и развернул пергамент. Острое перо заскользило по поверхности, выводя аккуратные буквы. На край стола бесшумно опустилась одна из птиц, её длинные когти нетерпеливо царапали лёд, а голова склонилась над текстом с любопытством. Она защебетала. Мужчина усмехнулся.

— Ты? Ну ладно...

Когда последняя строка была закончена, он скрутил пергамент в тонкую трубочку и обвил лентой из тонкой кожи лапку птицы.

— Готово, малютка.

Птица взмыла и опустилась на его рукав, острые коготки впились в ткань. Поднимаясь обратно, он почувствовал, как леденящий холод от тела птицы начал медленно проникать в его руку, начиная с кончиков пальцев. Крошечные кристаллики инея ползли по коже, оставляя за собой замысловатые узоры, похожие на морозные цветы, а рука постепенно теряла чувствительность, но он знал, что это ненадолго, ведь он давно привык к этой странной особенности своих пернатых посланников.

Окно распахнулось с тихим скрипом, и в комнату ворвался ветер, принося с собой аппетитный запах горячего хлеба и отдалённый гул встревоженного города. С мостовой донеслись взволнованные голоса двух служанок, горячо споривших между собой:

— Твоя леди Элинор слишком стара для принца!

— Зато не пустая кукла, как твоя леди Изабелла!

Мужчина тихо усмехнулся.

«Какие всё-таки простые у них заботы».

Птица на его руке встрепенулась, радостно защебетала и, не теряя ни секунды, выпорхнула в открытое окно, устремляясь навстречу ветру. «Лети», — проводил он её взглядом. Белое пятнышко взмыло в небо, поднимаясь к облакам, пока совсем не скрылось в их мягкой глубине. Мужчина не переживал, знал, что послание донесут. Они всегда доносят. Встряхнув рукой, он сбросил с рукава остатки инея и вернулся к делам. Теперь оставалось только ждать.

А птица, несмотря на малый размер, обладала поразительной силой и выносливостью. Усиленно работая крыльями, она без устали устремлялась туда, куда её так неудержимо влекло.