Соль между нами

Глава 3

Тронный зал встретил её торжественной тишиной. Единственным звуком было гулкое биение собственного сердца, отдававшееся в ушах. Свет рождался здесь изнутри самого дворца, не нуждаясь в солнце: он струился из причудливых розовых и лиловых кораллов, сплетших высокий купол. По стенам, подобно гобеленам на невидимых станках, медленно и величаво плыли полотнища из живых, светящихся водорослей. Синие, бирюзовые, изумрудные пряди колыхались в толще воды, и в их мерцании проступали и исчезали очертания древних карт, где были нанесены забытые течения и затонувшие континенты. Сама вода в зале была невероятно прозрачной и тёплой, наполненной лёгким, сладковатым ароматом цветущих подводных лилий, что доносился из глубин дворцовых садов.

В самом сердце сияния, под самой высокой точкой купола, возвышался трон. Он был похож на морскую пену, пойманную и застывшую в тот самый миг, когда её целует первый лунный свет. Его основу сплетали изящные тонкие завитки белоснежного коралла и перламутра, а в высокой изогнутой спинке покоилась огромная круглая жемчужина размером с детскую голову. Она источала мягкое кремовое свечение, которое окутывало фигуру того, кто восседал на троне.

Король Марей сидел, выпрямив спину, опираясь о дно трона могучим хвостом, покрытым крупной чешуёй цвета старого тёмного золота и потёртой меди. С поверхности, с той далёкой и недоступной земли, что лежала в миле над их головой, сквозь толщу воды пробился один-единственный упрямый солнечный луч. Он скользнул по широкой груди владыки, высветив рельеф твёрдых мускулов и целую сеть белых заживших шрамов. Луч блеснул на массивных золотых браслетах, обвивавших его мощные руки, где искусный мастер заставил волны застыть в вечном движении.

Обычно спокойное и невозмутимое лицо короля сейчас было омрачено. Беспокойство легло глубокой вертикальной складкой между тёмных густых бровей и сжало его сильную челюсть, отчего скулы стали ещё резче. Волосы цвета тёмных водорослей с седыми прядями медленно колыхались вокруг строгого лица в почти неощутимом течении, а взгляд был прикован к чему-то невидимому перед ним, погружённый в невесёлые раздумья.

— Арабелла, дочь моя, — его голос прозвучал низко и, как всегда, мягко, но где-то в самой глубине этого знакомого тона скользнула какая-то новая, беспокойная нота, которую она раньше никогда у него не слышала.

Он медленно разжал пальцы, и маленькая ярко-синяя рыба-гончик, всё это время беспокойно трепыхавшаяся у него в ладони, тут же метнулась прочь, скрывшись среди колонн и оставив за собой лишь сверкающий след.

— Отец, что случилось? — тихо, почти шёпотом, спросила девушка, подплыв ближе и инстинктивно прижавшись щекой к его большой ладони. Его кожа была привычно тёплой и шершавой от старых мозолей и пересекавших её шрамов, которые так красноречиво напоминали ей о давних легендарных сражениях, о которых с благоговением рассказывали няньки в детстве.

— Люди, Арабелла! — произнёс Марей резко и с внезапным, глухим гневом, от которого вода вокруг него словно содрогнулась, и светящиеся пряди водорослей на стенах качнулись.

Он резко поднялся с трона, его мощный хвост недовольно взметнул с дна лёгкое облачко мелкого перламутрового песка, закружив его в воде, и поплыл к дальней стене. Там, в изящной, но прочной раме из резного тёмно-красного коралла, висел портрет. На нём была изображена женщина неземной красоты, с тёмными, пышными волосами, уложенными в сложную причёску, которую поддерживали шпильки из крошечных кораллов цвета заката. Её плечи покрывал лёгкий, струящийся накид из тончайшего морского шёлка, а грудь обрамлял корсаж, искусно сплетённый из сотен жемчужин, которые переливались в свете мягким блеском. Её глаза цвета спокойной морской лазури в солнечный день, казалось, смотрели прямо на них из глубины времени, светясь тихой мудростью и добротой, а гладкая кожа нежно отливала перламутром, словно её касался первый свет утренней зари. На высоком лбу сверкала небольшая, но изысканная диадема из белого золота с тонкой, покачивающейся подвеской в виде застывшей волны.

Марей медленно протянул руку, и его широкая, изрезанная шрамами ладонь с нежностью коснулась поверхности портрета. В его глазах застыла знакомая Арабелле глубокая грусть, которая появлялась там каждый раз, когда он вспоминал о ней. Он сглотнул, словно прогоняя настойчивый горький комок в горле, прежде чем заговорить снова:

— Они уже охотятся в наших водах, их корабли рыщут всё ближе и ближе к священным местам: к Гроту Шепчущихся Раковин и Перекрёстку Подводных Течений. Им мало нашей рыбы и жемчужин, они хотят получить Песнь Океана.

— Что?! — вырвалось у Арабеллы, и она инстинктивно отплыла назад. По её спине, от самых плеч до кончика чешуйчатого хвоста, пробежали противные мурашки.

Песнь Океана — древнейшая сила, хранимая лишь их королевской семьёй, величайшая тайна, передаваемая из поколения в поколение только от матери к дочери. Это был дар говорить с самим океаном, слышать его сердцебиение, усмирять его ярость, исцелять раны на его теле и пробуждать новую жизнь в самых мёртвых глубинах. Сердце их власти, источник благополучия всего народа и самый главный секрет, который никогда и ни при каких обстоятельствах не должен был выйти за пределы этих коралловых стен.

— Они никогда её не получат! Я не отдам! — горячо, почти яростно выдохнула она, и на её тонком запястье вспыхнул в такт гневу личный знак — бледно-голубая волна, пульсирующая изнутри тревожным светом.

— Я знаю, дочь, — голос Марея прозвучал глухо. Он отвернулся от портрета жены, и взгляд его снова стал тяжёлым. — И именно поэтому я принял решение. Пока угроза не миновала, ты не покинешь пределов дворца. На суше, да и в мелких прибрежных водах, теперь слишком опасно.

— Но отец… я не могу сейчас просто остаться здесь, в этих стенах, и прятаться, как трусливая креветка в своей норке! — В голосе Арабеллы звучала отчаянная мольба, и она снова приблизилась, пытаясь поймать его отстранённый взгляд.

Марей глубоко, с усилием, вдохнул, и его могучая широкая грудь тяжело поднялась, а затем опустилась.

— Арабелла, — произнёс он почти шёпотом. — Я уже потерял твою мать, не смог её уберечь. Я каждый день виню себя за это. И я… я безумно боюсь потерять и тебя. Ты — всё, что у меня осталось от неё. Ты — всё, что у меня есть.

— Но если я останусь здесь, мы можем потерять гораздо больше! — воскликнула она, и её руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки пальцев, а плавники на локтях и спине дрогнули от напряжения. — Ты говоришь об их охоте и кораблях, но ты не видел того, что видела я. Они не просто ловят рыбу для еды — они похищают наших подданных, наших свободных детей, берут их в плен и сажают в стеклянные тюрьмы, чтобы показывать другим, как диковинку!

Король нахмурился, и между его тёмных, нависших бровей залегла тревожная складка.

— О чём ты говоришь, дочь? Какие ещё тюрьмы?

— Аквариумы, отец! — Арабелла стремительно приблизилась, её глаза горели огнём. — В своих каменных логовах на суше они строят огромные прозрачные клетки из какого-то твёрдого материала. Туда они бросают детей океана: дельфинов, чьи песни гаснут от тоски, скатов, которым негде расправить свои крылья, осьминогов, которые сходят с ума в четырёх стенах! Они называют это «заботой» или «наукой», но это самая настоящая пытка, медленная, мучительная смерть от одиночества и тоски по родным водам!

Марей молчал, но по напряжённой линии его челюсти, по тому, как белели его обычно полные губы, сжатые теперь в тонкую нить, было ясно — он слушает, и каждое слово дочери вонзается в него, как зазубренный гарпун, застревая глубоко внутри.

— Я изучала их всё это время, отец, не просто так. Я знаю, как устроены эти клетки изнутри до мелочей: фильтры, очищающие воду, насосы, гонящие её по кругу, трубы, служебные каналы, системы освещения. — Она говорила быстро, увлечённо, её пальцы вычерчивали в толще воды сложные, невидимые для постороннего глаза схемы, вспыхивая при этом едва заметным голубоватым свечением. — Если знать схему и иметь доступ изнутри, можно всё это обратить против них. Можно отключить свет в нужный момент, посеяв панику, открыть аварийные шлюзы в сторону океана, создав путь к бегству… У меня почти готов план.

— И как же ты получила этот доступ «изнутри», о котором так уверенно говоришь? — спросил Марей, и его голос повис в неподвижной воде тронного зала гулким эхом, от которого содрогнулись и отклонились даже светящиеся водоросли на стенах.

Арабелла на миг опустила глаза, увидев в песке на дне смутное отражение собственного тревожного лица, затем снова встретилась с ним взглядом.

— Я устроилась туда на работу. Людям всегда нужны помощники для ухода за… их пленниками. Для чистки стёкол, кормления и наблюдения. Уже полгода я провожу там по несколько часов в неделю, работая под видом обычной девушки. И сегодня, — её голос стал тише, — у меня как раз смена. Если я не выйду, они заподозрят неладное. Вся моя полугодовая работа пойдёт насмарку, и мы упустим, возможно, единственный шанс не только помочь детям океана, но и понять, как далеко зашли их планы.

Марей отплыл назад, его мощный хвост с силой, которой он, казалось, не контролировал, резко взметнул с песка целое облачко мелкой взвеси, закружившееся в воде вихрем.

— Полгода?! — его голос грохнул, как подводный обвал скал, заставив содрогнуться и воду, и самые древние, казалось бы, непоколебимые кораллы на сводах. — Ты жила среди них, дышала их воздухом, рисковала быть узнанной, пойманной и разоблачённой каждую секунду?! Без моего ведома, без охраны?! Ты сошла с ума, Арабелла!

— Я не могла тебе рассказать! Ты бы никогда не разрешил! — вскрикнула девушка, её хвост упруго и нервно бил по воде, взметая мелкие песчинки и заставляя их танцевать в тревожном вихре. — Но теперь ты сам видишь, что это было не зря. У меня есть пропуск, я знаю каждый поворот в их каменных лабиринтах, каждый замок. Я могу это сделать, отец. Я должна.

Она замолчала, давая ему понять всю серьёзность её слов, и смотрела прямо в его глаза, не отводя взгляда. Стража у массивных дверей украдкой, почти неуловимо, переглянулась, но не смела пошевелиться. В тронном зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь медленным, гипнотическим мерцанием светящихся водорослей на стенах и тихим, навязчивым стуком её собственного сердца.

Марей смотрел на дочь, и казалось, он видел перед собой не юную порывистую принцессу, а отражение её матери, такую же решительную, готовую бросить вызов самой смерти и всем стихиям ради спасения других. Он медленно опустил голову и долго, сосредоточенно смотрел на свои широкие, иссечённые шрамами ладони, на массивные золотые браслеты — символы безграничной власти и того невыносимого груза ответственности, который она налагала. Долг отца, дрожащего от страха за своё единственное дитя, велел ему немедленно схватить её, запереть в самой глубокой и неприступной пещере, подвесить несокрушимые замки на все выходы и никогда не выпускать. Но другой долг — долг короля перед своим народом, перед теми, чьи беззвучные крики тоски и отчаяния, казалось, доносились даже сюда, из далёких чужих стеклянных клеток, кричал в нём громче и настойчивее, говоря, что она права. Что иногда один смелый поступок значит больше, чем тысяча осторожных решений.

— Три дня, — наконец произнёс он. — У тебя есть три дня, чтобы завершить своё дело. Вывести тех, кого ещё можно спасти, обрушить и уничтожить то, что должно быть стёрто с лица земли. А на четвёртый рассвет, когда первый луч солнца коснётся поверхности воды…

Он мощным, плавным движением поплыл к ней вплотную, и его огромная тень, искажённая причудливой игрой света от гигантской жемчужины, накрыла её хрупкую фигурку целиком, будто пытаясь в последний раз укрыть и защитить от всех грядущих бурь.

— …врата нашего царства будут запечатаны древнейшим заклятьем Стражей Глубин. Никто не сможет ни войти, ни выйти, пока угроза не отступит. Если через три дня ты не пересечёшь наш порог… — его голос едва заметно сорвался, — …то ты останешься там.

Арабелла почувствовала, как по спине снова, уже знакомой волной, побежали мурашки.

— Отец, ты не можешь просто…

— Могу! — прогремел Марей, и его голос заставил содрогнуться воду во всём зале. — Я — король! И моя первая и последняя обязанность — защищать наш народ, даже от безрассудной храбрости собственной крови. Три дня, Арабелла. Только три дня. Больше я не могу тебе дать.

Он резко отвернулся, снова уставившись на безмолвный, вечный портрет жены. Его широкие, сильные плечи слегка ссутулились. Он словно искал в знакомых до боли чертах понимание, прощение за ту жестокую необходимость, на которую был вынужден пойти.

— Иди на твою «смену». — Он выдохнул это слово с горечью. — И считай каждый восход солнца.

Арабелла медленно отплыла назад. Она смотрела на спину отца и видела, как тяжело ему даётся это решение. В горле образовался ком, казалось, она сейчас заплачет, но слёз не было, вместо этого во взгляде расцвела решимость.

— Я спасу их и обязательно вернусь.

Не дожидаясь ответа, не решаясь взглянуть ему в глаза ещё раз и увидеть там отражение собственной, загнанной глубоко внутрь боли, она резко развернулась и помчалась прочь, к высокому арочному выходу, оставив отца наедине с молчаливым портретом и тишиной зала. У неё было три дня. Всего три дня, чтобы совершить невозможное.

Выплыв на широкую, всегда оживлённую улицу Семи Течений, где воды разных глубин встречались, создавая постоянное лёгкое кружение, Арабелла резко остановилась, чтобы перевести дух и хоть немного унять дрожь в руках. Стайка разноцветных рыбок-зебр, следовавшая за ней по привычке от самых ворот дворца, в неразберихе носом ткнулась ей в спину, метнулась в стороны и проплыла мимо, недовольно пощёлкивая и разбрасывая за собой искорки бирюзового и лимонного света.

«Я призналась…»

От этой мысли по коже снова побежали мурашки, а в животе закружилась лёгкая дрожь. Тайна, которую она хранила все эти долгие, напряжённые месяцы, больше не была тайной, и самое невероятное — он отпустил её. Не запер, не приказал страже схватить, а отпустил.

«Значит, я была права. Значит, он видит то же, что и я. Я должна спасти их, несмотря ни на что, несмотря даже на этот срок».

— Арабелла!

Она резко обернулась на оклик, и прямо перед ней, словно из ниоткуда, возникла Силия, подплывшая так стремительно, что созданная ею волна едва не отбросила девушку назад. Подруга тут же закружила вокруг неё беспокойным кругом. Фиолетовый хвост нервно вздрагивал, а огоньки на его кончиках мигали, выдавая внутреннюю панику.

— Он что, узнал? Узнал про то, что вас чуть не поймали?!

— Силия! Тихо! — Арабелла бросилась к ней и зажала ей рот ладонью, яростно оглядываясь по сторонам, убеждаясь, что никто из проплывающих мимо обитателей океана не мог их расслышать. — Конечно, нет! Если бы он узнал про тот инцидент, меня бы уже давно заперли на самом дне бездны, в той самой пещере.

Девушка замычала что-то неразборчивое, пытаясь высвободиться, и лишь спустя несколько долгих секунд Арабелла убрала руку, позволив ей наконец вдохнуть.

— Силия, я ему всё рассказала, — выдохнула она, глядя прямо в её широко раскрытые глаза.

Подруга вытаращила глаза, став похожей на рыбу-прилипалу, застывшую от шока. Её нежные жабры на шее раздувались в такт учащённому, неровному сердцебиению, выбрасывая мелкие пузырьки.

— Я… я боюсь даже спросить… — прошептала Силия, медленно моргая. — Что именно ты подразумеваешь под словом «всё»?

— Да, именно так, — подтвердила Арабелла, кивнув. — Я рассказала ему о работе в океанариуме.

Слово повисло в воде между ними. Силия медленно начала опускаться вниз, словно камень, потеряв всякую плавучесть. Арабелла едва успела подхватить её под руку, чтобы та не угодила прямо на спины семейки морских коньков, проплывавших мимо с надменным, полным достоинства видом.

— Эй, что с тобой? Соберись!

— Мы… мы обречены, — прошептала Силия, и её голос дрогнул, выдавая настоящий ужас. — Он вечно закроет нас в той самой пещере, где даже светящиеся планктоны не живут от скуки…

— Не выдумывай ерунды! — Девушка встряхнула её за плечи. — Отец дал нам три дня. Целых три дня, чтобы всё исправить и спасти наших подданных.

— Что?! — воскликнула Силия, и её тело буквально вздрогнуло от неожиданности.

Преображение было мгновенным. Лицо её озарилось широкой, беззаботной улыбкой, а щёки заиграли нежным перламутром, отражая блики с поверхности.

— Правда? Нас не запрут в пещере?!

— Кажется, это единственное, что тебя по-настоящему беспокоит, — рассмеялась Арабелла, чувствуя, как спадает напряжение, сковывавшее её с момента выхода из тронного зала.

— Ну, не единственное… — Силия заёрзала, слегка смутившись, но, поймав насмешливый, полный понимания взгляд подруги, тут же сдалась и добавила: — Ну ладно, конечно, после спасения всех несчастных, само собой!

— Да-да, даже рыба-клоун врёт убедительнее тебя, — фыркнула Арабелла, отпуская её руку.

Силия лишь театрально закатила глаза, изобразив обиду.

— Тогда пусть они тебе и помогают с этим безумным планом, — парировала она. Но тут же снова нахмурилась, и её изящный нос сморщился от неподдельного беспокойства. — Серьёзно, Белла. Три дня… Это же мало. Как мы всё успеем?

— Не знаю, — тихо, уже без улыбки призналась Арабелла, выпуская длинную, печальную вереницу серебряных пузырьков. — Но придётся, другого выхода нет. Мы должны что-то придумать, и сделать это очень быстро.

Её взгляд упал на тонкую, извилистую струйку ила, что поднималась со дна и подсвечивалась изнутри слабым, но нарастающим бирюзовым свечением. Это светились водоросли-часовики, пробуждающиеся и начинающие сиять, когда солнце на поверхности достигало определённой точки. Это означало лишь одно: до начала их очередной смены в океанариуме оставалось меньше двух часов.

— Смотри! — воскликнула она, указывая на мерцающий поток. — Нам нужно торопиться, иначе мы опоздаем на смену, и всё пропало!

И, не дав подруге опомниться и начать задавать новые вопросы, она мощно оттолкнулась хвостом от кораллового основания колонны. Вода сомкнулась за её спиной с тихим бульканьем, когда она помчалась вперёд, в сторону верхних террас города.

— Постой! Мы же даже не подготовились как следует! — Силия бросилась вдогонку, её фиолетовый хвост беспокойно сверкнул. — У нас же нет даже плана Б!

— Времени нет! — крикнула ей в ответ Арабелла, не сбавляя скорости. — Всё необходимое у меня припасено в укрытии возле рифового перевала. Плывём туда прямо сейчас!

Две стремительные, изящные тени устремились вверх, прочь от уютных коралловых шпилей, певучих садов анемонов и размеренной жизни дворца, оставляя за собой лишь медленно расходящиеся завихрения воды и тревожное, сгущающееся предчувствие большой беды. Их путь теперь лежал к суше, к чужому, шумному и смертельно опасному миру людей, где песочные часы судьбы уже перевернулись и время начало свой неумолимый отсчёт.

Глава 4

Океанариум «Морская жемчужина» стоял на самом берегу, сверкая на солнце белоснежным, почти ослепительным фасадом, который отражал в своих панорамных окнах и бездонную синеву океана, и безжалостно-яркое небо. В Порт-Клейр почти всегда царила жара, от которой воздух дрожал над раскалённым асфальтом, и только в короткий, бурный сезон дождей наступала долгожданная прохлада, приносящая с собой запах мокрого бетона и влажной земли.

Центральная часть здания была открыта небу, обнажая огромный бассейн с бирюзовой водой, где несколько раз в день дрессированные дельфины выписывали безупречно синхронные пируэты под восторженные аплодисменты и непрерывный треск фотокамер. Над главным входом, под козырьком из матового стекла, висела изящная, подсвеченная изнутри вывеска с изображением стилизованной раковины, из которой выкатывалась сияющая жемчужина. Это был не просто логотип, а герб и гордый, узнаваемый символ семьи Грейс. Все в Порт-Клейр знали и повторяли шёпотом: Грейсы — самые удачливые и безжалостные рыболовы в регионе. Их белоснежные суда с позолоченными, вызывающими носовыми фигурами регулярно возвращались в порт, и трюмы, пахнущие рыбой и льдом, ломились от дорогого, ещё трепещущего улова.

За автоматическими стеклянными дверьми, бесшумно раздвигавшимися перед очередной группой улыбающихся посетителей, начиналось иное волшебство. Здесь, в просторном и намеренно затемнённом атриуме с высокими потолками, воздух был густой и влажный, пахнувший хлоркой, морской солью и слабым, но стойким ароматом свежего кофе, доносящимся из кафе за углом. Главной и подавляющей достопримечательностью океанариума была гигантская, изогнутая стеклянная стенааквариум, вздымавшаяся на три этажа, за которой колыхался целый мир, освещённый холодным, безжизненным синим светом. Стайки мелких серебристых сардин, сверкая чешуёй, то вдруг сбивались в один огромный пульсирующий шар, то рассыпались веером, повинуясь невидимому сигналу. Мимо них, лениво помахивая хвостами, проплывали неповоротливые груперы, а по самому дну медленно двигались скаты, их плоские тела взметали облачка светлого песка. Выше, в средней толще воды, скользили тунцы, а ещё выше, почти у самой поверхности, проносились акулы. Их плавники рассекали воду беззвучно и мощно, и казалось, они обречённо нарезают один и тот же бесконечный круг, давно забыв о свободе открытого океана. Всё это плавное, завораживающее движение сопровождалось тихой медитативной музыкой, в которую были вплетены грустные и протяжные записи китовых песен.

Вокруг этой гигантской инсталляции по спирали поднимались открытые галереи с тёмными, почти чёрными перилами. Лифты в прозрачных шахтах бесшумно скользили вверх и вниз. В специальных нишах на каждом уровне, будто в музейных витринах, были встроены меньшие аквариумы, больше похожие на интерактивные дисплеи, с сенсорными экранами, которые показывали сухую информацию о видах, их среде обитания и тревожном статусе популяции в дикой природе. В них среди искусственных, но правдоподобных коралловых садов жили свои маленькие, замкнутые миры: стайки неоновых рыбок, метавшиеся от стены к стене, медузы в высоких цилиндрических колоннах, пульсирующие призрачным розовым и сиреневым светом, хитрые осьминоги в «умных» резервуарах, которые по строгому расписанию меняли цвет и текстуру дна, окончательно сбивая с толку своих растерянных обитателей.

Пройдя чуть дальше, посетителей окутывал густой, сладковатый запах жареного попкорна и сахарной ваты. Этот праздничный аромат шёл из небольшого, ярко освещённого киоска в углу, где продавали не только лакомства, но и сувениры: пластиковые парусники, блестящие браслеты из ракушек и мягкие игрушки в виде улыбающихся дельфинов. Из невидимых динамиков лилась спокойная, убаюкивающая мелодия, которая тонула в весёлых криках детей, прилипших носами к прохладному стеклу, и неторопливых голосах взрослых, обсуждавших увиденное или искавших лучший ракурс для снимка на телефон.

Всё здесь, от кристальной воды до безупречных, натянутых улыбок персонала, было создано для одной цели — восхищать, развлекать и казаться абсолютно безопасным и добрым местом, но не для дочери морского царя. Арабелла, проходя по бесконечным галереям, замечала то, что навсегда ускользало от восторженных взглядов посетителей: старый групер с обтрёпанными, поблёкшими плавниками снова и снова, с монотонным упорством, тыкался мордой в одно и то же место на толстом стекле, словно пытаясь найти выход, оставляя на безупречной поверхности мутные, быстро стираемые отпечатки. Акула-нянька, некогда грозная охотница, безостановочно нарезала один и тот же круг — восемь метров туда, резкий разворот, восемь метров обратно. В глазах осьминога, следившего за мельтешением толпы по ту сторону барьера, читалась глубокая тоска и усталость от этого вечного, бессмысленного цирка.