Соль между нами

За массивным столом сидело четверо. В центре, откинувшись в кресле из чёрной кожи, — его отец, Говард Грейс. Мужчина лет сорока семи, с седыми висками, аккуратно подстриженной бородкой и лицом, которое могло бы быть благородным, если бы не ледяной взгляд и вечная тонкая складка презрения у рта. Одет он был в безукоризненно сидящий тёмно-синий костюм, без галстука. На запястье поблёскивали часы, стоимость которых могла бы прокормить небольшой посёлок. Рядом сидела Анна Вэнс, та самая «Медуза». В своём строгом чёрном костюме она выглядела здесь ещё более ядовитой и важной, чем в океанариуме. Справа от отца — управляющий их флотом, коренастый, молчаливый Бруно, чьи руки, сложенные на столе, больше походили на две гранитные глыбы. Слева — его старший брат, Кайл. Такой же чопорный, с ледяными карими глазами и безупречным пробором, точно вылитая молодая копия отца.

— Наконец-то, — произнёс низким и ровным голосом Говард, даже не глядя на вход. — Ты опоздал.

— Я… — начал Дилан, но договорить ему не дали.

— Садись, — голос отца не повысился ни на децибел, но в нём прозвучала та самая интонация, против которой в этом доме не было возражений.

Дилан молча опустился в свободное кресло у самого края стола, чувствуя себя одновременно лишним и пойманным в расставленный капкан.

— Речь идёт о послезавтрашнем мероприятии в «Жемчужине», — продолжил Говард, глядя на разложенные перед ним отчёты. — Оно имеет исключительное стратегическое значение. Мы покажем нашим… партнёрам и всем, кто ещё сомневается, что «Грейс» — не просто крупнейшая рыболовная компания на побережье. Мы — первооткрыватели, которые не только добывают рыбу, а владеют самыми сокровенными тайнами океана.

Юноша почувствовал, как по спине пробежал знакомый, противный холодок. Он знал, о каком «экспонате» идёт речь. Слухи ползли по порту уже больше недели.

— Анна доложила, что подготовка идёт по плану, — кивнул Говард в сторону миссис Вэнс. Та с достоинством склонила голову. — Но одного эффектного показа мало. Нужна абсолютная гарантия, что всё пройдёт безупречно и что наш новый экспонат не доставит нам… неожиданных сюрпризов в самый ответственный момент.

Он наконец поднял глаза от бумаг и уставился прямо на сына. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, как будто Дилан был очередным активом на балансе.

— Именно ты должен проследить за этим лично, особенно после того провала у скал, — Говард нарочно, с лёгким ударением, упомянул ту самую неудачную ночную охоту, где его младший сын якобы «упустил» двух русалок, позволив им скрыться в лесу.

В кабинете повисло напряжённое молчание.

— Нет… — тихо, почти шёпотом, но очень чётко произнёс Дилан, и сам удивился звуку собственного голоса.

Тишина стала ещё гуще. Бруно не шелохнулся, Вэнс лишь тонко улыбнулась одними уголками губ, наслаждаясь зрелищем, а Кайл расплылся в хищной, довольной ухмылке. Он ненавидел Дилана всегда — за его непокорность, за то, что тот не желал слепо следовать правилам отца, за его странную, по мнению Кайла, слабость. Старший брат был идеальным преемником империи Грейс, надеясь, что именно ему достанется всё наследство, пока его мятежный брат будет отстранён.

Говард Грейс медленно поднялся из-за стола. Он был невысок ростом, но его властное присутствие, казалось, заполняло каждый уголок огромной комнаты и давило на плечи.

— Ты отказываешься? — Говард произнёс это тихо, будто услышал нечто совершенно абсурдное и немыслимое в этих стенах. — Ты, Дилан Грейс, мой сын и наследник доли в бизнесе, отказываешься выполнить простую задачу? Задачу, от которой зависят миллионные контракты и будущее этой семьи?

— Это не моё будущее! — вырвалось у Дилана, и он тоже резко встал, стул с грохотом отъехал назад. — Ваше будущее — это деньги и власть, добытые любой ценой, даже если эта цена — чья-то свобода и жизнь! Я не слепой, отец. Я видел то, что вы привезли и это не просто «экспонат» для развлечения толпы!

— Именно поэтому ты и будешь там! — голос отца прогремел, впервые за весь вечер потеряв спокойствие. В нём зазвучала сдерживаемая годами ярость. — Чтобы лично убедиться, что наша инвестиция в полной безопасности! Чтобы никто, абсолютно никто не посмел испортить нам этот триумф! Ты думаешь, я не знаю о твоих… сантиментах к этим тварям? О том, как ты таскаешь им лишний корм втихаря, как разговариваешь с ними, будто они тебя понимают? Это слабость, Дилан, и она тебя погубит. Я пытаюсь сделать тебя сильнее, заставляя смотреть правде в глаза. Наш мир строится на силе, а не на жалости.

Он быстрыми шагами подошёл вплотную. От него пахло дорогим, терпким одеколоном и той самой холодной решимостью, что двигала всей империей Грейс.

— Ты будешь на банкете и лично проследишь за каждым движением вокруг изолятора, и доложишь, если что-то пойдёт не так. И если я услышу, что ты саботировал поручение или проявил хоть каплю той дурацкой мягкотелости… — он сделал паузу, и его глаза стали совсем пустыми, как у акулы. — …то твои ключи и доступы ко всем объектам «Грейс», включая ту машину, на которой ты разъезжаешь, будут немедленно аннулированы. Ты станешь нищим, и я заставлю тебя стоять и смотреть, как всё, что ты так наивно пытаешься «спасти», разберут на сувениры и продадут с аукциона коллекционерам. Понятно?

Дилан стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя прямо в эти бездушные глаза. В горле стоял горький ком. Он ненавидел этот дом, этот пронизывающий холод, всю гнилую суть бизнеса отца, но знал, что в словах Говарда не было ни капли пустой угрозы. Он всегда выполнял обещанное, особенно когда дело касалось дисциплины.

— Понятно, — сквозь стиснутые зубы, почти беззвучно, выдавил он.

— Отлично, — мужчина отступил на шаг назад. — Все детали и расписание тебе передаст Анна, можешь идти.

Дилан почти выбежал из кабинета, и дверь бесшумно закрылась за его спиной. В его груди бушевала глухая, бессильная злость, перемешанная с отвращением. Он не глядя прошёл через холл, поднялся по широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж, и свернул в длинный, слабо освещённый мягкими бра коридор. Его комната, единственное его личное пространство, находилась в самом дальнем крыле, подальше от всего.

Дверь открылась, и его сразу встретил влажный ветер с океана, врывающийся в распахнутое окно и пахнущий солью, водорослями и той самой свободой, которая казалась такой недосягаемой. Лёгкие белые шторы на огромных панорамных окнах колыхались, как паруса. Но главное, что бросалось в глаза, был не захватывающий вид на ночной залив, а то, что находилось внутри самой комнаты, вернее, под ней.

Юноша пересёк просторное, минималистично обставленное помещение, и его босые ноги ступили на особый пол — толстое, идеально прозрачное бронированное стекло, холодное на ощупь. Под ним, на глубине нескольких метров, расстилался не бетонный фундамент, а целый подводный мир, слабо освещённый синими светильниками. Это была часть гигантского, безумно дорогого аквариума-лабиринта, опутывавшего весь особняк Грейсов, личная, маниакальная прихоть его отца.

Аквариум не был просто резервуаром с водой. Это была искусно созданная экосистема с коралловыми рифами из особого синтетического полимера, до мелочей копирующими натуральные, с тёмными подводными гротами, зарослями шелковистых водорослей и сложной системой подсветки, имитировавшей смену дня и ночи, рассветов и закатов. Редкие, яркие рыбы, выловленные в самых дальних уголках планеты, медленно плавали среди этих декораций. Стеклянные тоннели и ответвления уходили в стены, в другие комнаты, в кабинет отца, в парадную гостиную. Из любой значимой точки дома можно было наблюдать за этой искусственной, идеально контролируемой жизнью. Для Говарда Грейса это была не красота, а наглядный символ власти, ведь он мог в любой момент, не вставая с кресла, видеть то, что ему безраздельно принадлежит, своё подводное царство.

Всё это безумие началось после смерти матери Дилана. Элеонора Грейс, женщина, любившая море искренне и бескорыстно, погибла в шторм, упав за борт во время одной из своих исследовательских экспедиций. После этой потери Говард Грейс словно сошёл с ума. Его деловая хватка и расчётливость превратились в маниакальную одержимость. Он больше не просто ловил рыбу, а начал охотиться на тайны самого океана. Финансировал самые рискованные глубоководные экспедиции, скупал древние, полуистлевшие морские карты и легенды рыбаков, искал доказательства того, во что разумный мир уже перестал верить, и в конце концов нашёл.

Русалки.

Для всего мира они были мифом, красивой сказкой для детей, но для Говарда Грейса они стали новой, самой важной графой в отчёте о доходах, самой ценной «биоресурсной находкой» века, скрываемой под грифом «совершенно секретно». Пока что только «Грейс» охотилась на них в строжайшей тайне, имея все рычаги и ресурсы, чтобы скрывать свой чудовищный улов, но после банкета, когда «экспонат» покажут избранным, самым влиятельным и жадным людям, Дилан был абсолютно уверен, что на них начнётся охота по всему миру. Его отец откроет ящик Пандоры, из которого уже не будет возврата.

Юноша подошёл к стеклянному ограждению балкона, выходившего прямо из его комнаты, и сжал холодный поручень. Он вглядывался в тёмную, бескрайнюю даль океана, где где-то в глубине жили те, кого его семья превратила в цель.

— Что же они сделали с тобой, отец? — прошептал он в пустоту.

В этот момент его голую ногу коснулось что-то тёплое и мохнатое. На лице Дилана расцвела улыбка, к нему подошёл Риф, его золотистый ретривер. Пёс, названный в честь кораллового рифа, который так любила его мать, тыкался влажным носом в ладонь, карие глаза полны безраздельного обожания и вопроса: «Что случилось?».

Юноша с лёгкой улыбкой опустился на колени на прохладный пол. Он обнял собаку, зарывшись лицом в её густую, пахнущую солнцем и морем шерсть, и принялся чесать её за ухом, слушая довольное поскуливание.

«Русалки…»

Память, вызванная тяжёлым разговором, отбросила его на много лет назад. Ему было лет шесть, не больше. Они были на семейной яхте, в спокойных лазурных прибрежных водах, которые его мать обожала. Она сидела в шезлонге с книгой, а он устроился на самом краю палубы, свесив босые ноги так, чтобы пальцы касались прохладной воды, и смотрел, как солнце играет в волнах, создавая на дне танцующие золотые блики. И тогда он увидел Её. Это была не рыба и не игра света. Это было лицо девочки, чуть старше его. Оно мелькнуло среди изумрудной толщи всего на секунду — бледное, почти сияющее, с огромными глазами, которые смотрели на него с таким же детским любопытством, с каким и он смотрел на неё. Длинные струящиеся волосы облепили её щёки и плечи. Потом она улыбнулась и быстро погрузилась в глубину, оставив на поверхности лишь лёгкую рябь и пару серебристых пузырьков, лопнувших с тихим звуком.

Он закричал от восторга и изумления, позвав мать, указывая пальцем на воду: «Мама, смотри! Там девочка!». Элеонора подошла, положила тёплую руку на его мокрые волосы, посмотрела туда, где уже не было ничего, кроме глади, и мягко улыбнулась.

«Иногда, мой мальчик, океан решает раскрыть нам свои самые сокровенные секреты, — тихо сказала она, и в её глазах светилась та самая, знакомая ему, любовь ко всему живому. — Но такие секреты… их лучше хранить в своём сердце. Никому не рассказывай, потому что не все смогут их понять и не все захотят их беречь».

Он тогда кивнул, серьёзный, унося в себе это видение как самую драгоценную тайну. Теперь он понимал, что мать, возможно, знала гораздо больше, чем говорила. И он никому не рассказал, даже отцу. Эта тайна осталась тёплым воспоминанием на самом дне души, пока годы спустя он не начал случайно находить в документах отца пугающие засекреченные отчёты. Пока не услышал в порту сдержанные пьяные шёпоты старых моряков о «странных уловах» и «невиданных тварях», которые якобы попадали в сети «Грейс».

Говард Грейс сам, когда Дилан подрос и начал интересоваться делами семьи, посвятил его в самую суть своих «исследований». Юноша до сих пор с содроганием вспоминал тот промозглый туманный день, когда отец привёл его в секретную лабораторию на борту одного из своих самых современных, исследовательских судов. В центре стерильного, пахнущего формалином помещения на холодном металлическом столе лежало Оно. Существо с бледной, почти прозрачной кожей, длинными, уже потускневшими и слипшимися волосами цвета морской тины и мощным, изящным хвостом. Чешуя на нём поблёкла, но всё ещё слабо переливалась зелёно-голубым. Это была русалка. Дилан едва смог сдержать подкативший к горлу ужас и тошноту, но ещё страшнее был взгляд отца, скользнувший по безжизненному телу.

«Совершенно бесполезна для изучения их истинной силы. В следующий раз должны привести живую, и непременно молодую, жизнеспособную особь», — сказал тогда Говард своим ровным, безэмоциональным голосом, и в нём не было ни капли сожаления ни о жизни, ни о тайне, которую они так грубо вырвали из глубин.

С тех пор охота началась по-настоящему, превратившись в навязчивую идею. Корабли «Грейс» уходили всё дальше в открытый океан, в самые тихие, изолированные воды, где, по старым легендам и полустёртым картам, могли обитать целые племена. Отец использовал наработки матери — её подробные дневники, карты течений и миграций, тонкие записи о поведении морских животных. Она изучала океан с любовью и благоговением, а он цинично превратил её научное наследие в точный, безжалостный инструмент для охоты. Они вычислили закономерность: дикие животные необъяснимо тянулись к определённым местам, чувствуя, как предполагал Говард, древнюю, успокаивающую силу русалок. И он, выслеживая китовые тропы и маршруты дельфиньих стай, набрасывал на эти координаты свои невидимые сети. Он всё твердил о некой «первородной силе океана», которой они якобы владеют, силе, которую можно добыть и изучить.

Как же Дилан тайно радовался, когда каждая такая дорогостоящая экспедиция заканчивалась пустыми трюмами и раздражёнными отчётами. Он сам, когда отец в воспитательных целях брал его на корабли, улучал момент и, пока никто не видел, «случайно» сбрасывал за борт какой-нибудь хлам, создавая на сонарах шум и помехи. Он шептал в набегающие волны предупреждения, в которые сам почти не верил. Тихо, с хитрой изобретательностью саботировал чувствительное оборудование, едва заметно смещая настройки. Запускал портативные сонарные «глушилки», чей звук был неприятен китам и дельфинам, чтобы те, встревоженные, уводили свои стаи подальше от смертоносных маршрутов кораблей отца.

Та же самая, унаследованная от матери, глубокая любовь и уважение к океану привела его в стены исследовательского института. Он грезит стать морским биологом, но не таким, каким его видит отец. Его мечта иная — он хочет постигать лишь те секреты, которые сам океан, добровольно, в своё время, позволит ему раскрыть: шёпотом волны, намёком течения или доверчивым взглядом дельфина, подплывшего к борту лодки.

И теперь, глядя в вечернюю темноту, он вспомнил лицо девушки с работы — Арабеллу. Её странный, едва уловимый перламутровый отлив кожи на скулах, когда луч солнца падал из окна медпункта. Её глаза были не просто голубыми, а цвета самой изменчивой морской глубины, в которых, казалось, плескались настоящие бури и был слышен далёкий шёпот прибоя. Её моментальная паника при их мимолётном рукопожатии, что была глубже обычной человеческой застенчивости или страха перед незнакомцем.

«Это точно она».

Уверенность росла с каждой секундой, наполняя его не страхом, а странным интересом. Русалка. Здесь, на суше, прямо у них под носом. Работает в их же океанариуме, носит их форму, дышит воздухом их мира. Ирония судьбы была настолько горькой, совершенной и невероятной, что Дилан сначала лишь фыркнул, а потом не смог сдержать короткий безумный смешок. Он запрокинул голову, и тёмные непослушные волосы упали на лоб. Проведя большим пальцем по той самой маленькой родинке под нижней губой, он прошептал имя в ночную тишину комнаты:

— Арабелла…

Его карие глаза в этот миг озорно и решительно блеснули.

Глава 9

Настал день банкета. Все долгие, тщательные приготовления к их операции были завершены, и теперь оставалось только ждать наступления вечера и действовать, не оглядываясь назад.

Едва первые робкие лучи солнца коснулись лица, Арабелла открыла глаза. Глубокий, восстанавливающий сон так и не пришёл — вся ночь прошла в тревожном полусне, где реальность смешивалась с кошмарами о поимке, стеклянных стенах и потерянном навсегда океане. Она лежала на жёсткой, продавленной койке в дешёвом хостеле в двух кварталах от океанариума и бездумно смотрела в потолок. Треснувшая, осыпавшаяся по углам штукатурка складывалась в причудливые узоры, похожие на сплетения морских водорослей, и в этих тенях снова и снова виделись лица двух русалок — Марины и Кэрал.

Они встретили их прошлой ночью у старого, полуразрушенного причала, вдали от чужих глаз. Сначала в темноте показались лишь бледные, как отсвет лунного света на волне, лица со сверкающими во мраке глазами. Затем из воды вынырнули дрожащие от холода и напряжения руки, вцепившиеся в скользкие от водорослей и мидий камни. Их глаза, огромные от страха и лихорадочного волнения, сверкали в потёмках, как у пойманных в сети глубоководных рыб, увидевших свет. Когда они, подтянувшись, попытались встать на новые, непривычные и слабые человеческие ноги, те подкосились, и им с Силией пришлось подхватить девушек под руки, почти неся на себе к укрытию за скалами.

«До сих пор вся спина ломит», — с лёгкой усмешкой подумала Арабелла, вспоминая, как тащила на себе Марину.

В тесной, пропахшей сыростью и табаком комнатке хостела, при тусклом свете одной лампочки, они с Силией провели краткий, но насыщенный инструктаж. На развороте старой газеты Арабелла чёрным маркером чертила схему океанариума: квадраты залов, линии коридоров, стрелочки переходов. Она показывала, где находятся главные вольеры и какие служебные тоннели ведут к ним, особо обвела жирным кругом то самое загадочное место — Карантинный блок «А». Учила, как выглядят электронные замки, как по щелчку магнитной карты зелёный индикатор сменяется красным. Терпеливо, по несколько раз объясняла запутанные планы эвакуации, которые они с Силией изучали и выверяли по крупицам все последние недели.

Но самым безумным и напряжённым был урок вождения. Старый, пахнущий рыбой и бензином фургон для перевозки живого груза они «одолжили» с ночной стоянки, пока его вечно пьяный водитель храпел в каморке. На пустыре за портовыми складами Арабелла показывала Марине, которая была чуть смелее подруги, где газ, где тормоз, как включать фары и поворотники. Марина молча кивала, судорожно сжимая руль, будто это был штурвал корабля в девятибалльный шторм.

«Просто веди прямо, — шептала Арабелла, кладя свою руку поверх её. — По этой широкой дороге вдоль берега до старого маяка и пирса. Остановишься ровно там, где я покажу, и главное не паникуй, что бы вокруг ни случилось. Дыши ровно, мы всё предусмотрели».

Эти слова, произнесённые в холодном предрассветном воздухе, звучали как молитва, в которую она сама отчаянно хотела верить.

Наутро, когда они, не выспавшиеся и полностью опустошённые, словно выжатые водоросли, вышли с Силией на обычную смену, им пришлось ещё сложнее. Впереди был самый опасный этап подготовки — получить карточки служебного допуска в закрытые зоны. Они сделали их сами, с помощью старого, скрипящего и периодически зажёвывающего бумагу принтера в подсобке Джо. Пока добродушный юноша, ничего не подозревая, ушёл подкармливать скатов в другом конце здания, Силия пробралась в его крохотную, заваленную инструментами каморку. Она нашла на гвоздике у двери потрёпанную связку ключей и дрожащими руками стянула с кольца обычную пластиковую карту-пропуск с чипом — ту самую, что открывала почти все служебные двери. Они отсканировали её на древнем компьютере, скопировали дизайн и распечатали два дубликата на глянцевой фотобумаге, украденной из кабинета администрации. Настоящую карту вернули на место ровно через два часа, пока Джо с громким аппетитом уплетал огромный сэндвич в шумной столовой, даже не подозревая о визите. Самодельные пропуски выглядели грубовато, края были неровными, а чипы просто кусочками пластика, но вечером, в полутьме служебных коридоров, под рассеянным взглядом уставшей за день охраны, они вполне могли сойти за настоящие.

Каждый шаг был риском, каждое действие — возможным провалом всей миссии. Технически всё готово, а вот эмоционально — нет. Каждая секунда давалась с трудом, будто она плыла против сильного штормового течения. Поверх ворованных карт, планов и украденных ключей в памяти снова и снова всплывало другое лицо. Дилан. Его бархатный голос, который звучал то насмешливо, то вдруг становился тихим и задумчивым. Его карие, слишком внимательные глаза, будто видевшие не её человеческую оболочку, а то, что скрывалось под ней. И та самая маленькая тёмная родинка прямо под полной нижней губой. Она думала о нём постоянно, и эта мысль жгла изнутри, как едкий морской ёж, смешивая страх, недоверие и что-то ещё, смутное и тревожное, чего она боялась даже назвать.

Дилан Грейс, сын Говарда Грейса. Сама фамилия звучала в её ушах как зловещий удар трезубца о подводную скалу, и от одного её звука по спине пробегали мурашки, а воображение рисовало содрогание её настоящего, золотистого хвоста, готового рвануть в бегство. Это его отец — главный охотник, архитектор всех этих стеклянных тюрем, первопричина того самого страха, что витал в водах её родного дома, заставляя отца запечатывать океан. И он — его прямой сын. Плоть от плоти, кровь от крови, наследник империи. Такая же абсолютная угроза, просто заключённая в другую, более молодую, обманчиво привлекательную и загадочную оболочку.

«Но зачем он тогда отпустил нас?»

Вопрос жалил её снова и снова, не давая покоя, как ядовитое жало медузы. Та ночь в сыром лесу, жёлтый луч фонаря, выхвативший из тьмы его напряжённое лицо, его спокойная ложь своим же людям: «Здесь пусто». Он видел их, должен был если не понять, то хотя бы заподозрить, кто они такие, но отпустил. Почему? Порыв милосердия? Сомнения в деле отца? Или… это была часть какого-то более хитрого плана?

Её мысли метались в панике, строя и тут же разрушая самые мрачные догадки. Может, он знал с самого начала? Выследил тогда и позволил уйти, чтобы проследить за ними до самого поселения? Чтобы выйти на целое подводное царство? А её работа здесь, в океанариуме… Не была ли она ловушкой с самого первого дня? Может, он всё это время просто наблюдал, как глупая русалка сама втирается в доверие, собирал доказательства, ждал, пока она по своей воле раскроет все тайны и маршруты своего народа?

От этой чудовищной мысли в груди так сжалось сердце, что стало нечем дышать. Она резко села на краю кровати, обхватив голову руками. Пальцы наткнулись на тугую резинку, стягивающую волосы в хвост. Она дёрнула за неё, и тёмные, пахнущие солью и тревогой пряди рассыпались по плечам и спине.

«Нет, — пыталась она успокоить себя, сжимая виски пальцами. — Если бы он всё знал, меня бы уже здесь не было. Давно бы схватили или следили бы за мной круглосуточно».

Но тут же в голову лезла другая, куда более страшная мысль: «А что, если он просто играет? Наслаждается самой охотой? Как косатка, которая подбрасывает тюленя над водой, позволяя тому в панике метаться, прежде чем нанести последний удар?»

Она встала и подошла к маленькому окну, всматриваясь в предрассветную мглу. Из окна был виден силуэт здания океанариума. Сегодня вечером он вспыхнет огнями и наполнится музыкой и чужими голосами.

«Он точно будет там».

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти болезненно впиваются в ладони, и сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над разбегающимися мыслями и трясущимися руками. Неважно, кто он на самом деле и что задумал. У неё есть миссия, которая важнее её страхов. Десятки жизней зависят сегодня от её хладнокровия и решимости. Она должна сделать это ради океана, ради Айлы, Телуссы, Орфея, маленького Оранжа и всех тех, кто ждёт свободы за толстыми стёклами, и ради той неизвестной, что, возможно, томится в карантинном блоке.

Арабелла провела руками по лицу, смахивая остатки тревожных мыслей. Встала с койки, потянулась, чувствуя, как каждая мышца в теле застыла от напряжения за ночь, и огляделась. Рядом, на других узких койках, спали Силия, Марина и Кэрал. Их лица в предрассветных сумерках были удивительно спокойны, а дыхание ровным и глубоким. Они спали безмятежным сном, совершенно не чувствуя той тревоги, что железным обручем сжимала её сердце. Глядя на них, она почувствовала одновременно благодарность и тяжесть ответственности, ведь именно она, своей убеждённостью и жаждой справедливости, втянула их в эту опасную авантюру.