– Теперь!.. – воскликнул он, поднимаясь, как вполне счастливый человек.
– Надеюсь, я сохранила мою свободу, – сказала она, останавливаясь между камином и столом и звоня слуге.
– Антон, велите отнести эту записку по адресу, барин обедает здесь.
Калист возвратился домой в два часа ночи.
Сабина, прождав его до половины первого, легла спать. Она спала, хотя лаконическая записка мужа и задела ее, но она постаралась найти объяснение. Истинная любовь всегда старается оправдать любимого человека.
– Калист, верно, очень торопился, – говорила она себе. На другой день ребенок был здоров, и волнения матери улеглись. С сыном на руках, с веселым смехом, Сабина подошла за несколько минут до завтрака к Калисту, забавляясь и болтая тот вздор, какой обыкновенно говорят молодые матери, играя с ребенком. Эта семейная сцена дала Калисту возможность не выдать себя. Он был очень нежен с женой, хотя в душе и считал себя чудовищем. Он играл, как ребенок, со своим сыном, играл даже слишком много, чересчур утрировал свою роль. Но Сабина не дошла еще до такого недоверия, чтобы подмечать такие тонкие оттенки.
За завтраком Сабина спросила:
– Что ты делал вчера?
– Портандюэр оставил меня обедать, – отвечал он, – потом мы отправились в клуб и играли там в вист.
– Что за бестолковая жизнь, – сказала Сабина, – молодые люди нашего времени должны бы позаботиться о приобретении земель, прожитых их отцами. Для того, чтобы жить, не достаточно курить сигары, играть в вист, ничего не делать, давая полную возможность выскочкам занимать лучшие места, и отдаляться от народа, которому они должны были бы отдать ум и душу, и служить ему Провидением. Вместо того, чтобы составлять партию, вы составляете только мнение, по выражению Марсей. Если бы ты знал, сколько я передумала, пока кормила ребенка. Мне бы хотелось, чтобы древнее имя дю Геник сделалось известным в истории.
Вдруг пристально смотря в глаза Калисту, который задумчиво слушал ее, она проговорила:
– Признайся, что твоя первая записка ко мне была немного суха.
– Я хотел только предупредить тебя, что в клубе…
– Но ты писал мне на бумаге женщины: она так пахла духами.
– Ты знаешь ведь, сколько причуд у этих директоров клуба!.. – отвечал Калист.
Виконт Портандюэр и жена его представляли собой прелестную семью. Они настолько сблизились с дю Гениками, что взяли пополам итальянскую ложу. Дружба молодых женщин, Урсулы и Сабины, началась с разговоров о детях.
В то время, как Калист, не умея еще обманывать, думал пойти предупредить Савиньена, Сабина думала: «кажется мне, что на бумаге была корона!..» Мысль эта промелькнула у нее в голове, и она упрекнула себя за нее, но все же решила отыскать письмо, которое вчера, в заботах о ребенке, бросила в свой ящик с письмами.
После завтрака Калист ушел из дома, сказав Сабине, что скоро вернется. Он сел в маленькую низкую каретку в одну лошадь; эти экипажи начали заменять неудобные кабриолеты наших предков. В несколько минут он доехал до улицы С.-Пэр, где жил виконт, умоляя его солгать, если Сабина обратится к виконтессе за расспросами, обещая в свою очередь услужить ему при удобном случае. Затем приказал ехать как можно скорее, и в несколько минут очутился из улицы С.-Пэр в улице де Шартэ. Ему хотелось узнать, как провела Беатриса остальную часть ночи. Несчастная счастливица только что вышла из ванны. Свежая и хорошенькая, она завтракала с большим аппетитом. Калист, любуясь, как этот ангел кушал яйца, восхищался золотым сервизом, подарком одного лорда, страстного любителя музыки. Конти посвятил ему несколько романсов, в которых мысль принадлежала лорду и которые лорд издал за свои собственные. Он выслушал несколько колкостей, остроумных замечаний своей богини, поставившей себе задачей забавлять его. Каждый раз, как Калист собирался уйти, она раздражалась и плакала. Думая пробыть здесь полчаса, он просидел до трех. Красивая английская лошадь, подарок виконтессы Грандлье, была вся в мыле. Сабина стояла у окна, выходящего на двор, безотчетно волнуясь отсутствием Калиста. Вид лошади с ценой у рта поразил ее.
– Откуда он?
Этот вопрос был подсказан ей той силой, которую нельзя назвать ни совестью, ни демоном, ни ангелом, но которая видит, предчувствует, объясняет нам известное, заставляет верит в существа высшие, в создания, вымышленные нашим умом, рождающиеся, умирающие и живущие в неведомой сфере идей.
– Откуда ты, мой ангел? – спросила Сабина Калиста, спускаясь на первую площадку лестницы. – Абдель Корд совсем разбит, и ты ушел на минутку, а я жду тебя целых три часа.
Калист, начинавший уже привыкать к обману, подумал: я выручу себя подарком.
– Милая моя, – сказал он жене, ласково обнимая ее, что никогда бы не сделал, если бы не был виноват, – Я вижу теперь, что от женщины, которая любит нас, нельзя скрыть никакого секрета, как бы невинен ни был он…
– На лестнице нельзя поверять секретов, – ответила Сабина, смеясь.
– Войдем.
В зеркале зала отразилась фигура Калиста. Он не думал, что за ним наблюдают, и не мог скрыть своей усталости и волновавших его чувств. Улыбка исчезла с его лица.
– Какой же секрет? – спросила Сабина, обернувшись.
– Твое геройское кормление сделало еще дороже для меня наследника дома дю Геник. Мне хотелось приготовить тебе сюрприз, совершенно как буржуа в улице С.-Дени. Я заказал тебе туалет, над которым работают лучшие артисты; мама и тетя Зефирина очень способствовали этому, – говорил он.
Сабина обняла Калиста и опустила голову к нему на плечо, слабея под наплывом счастья, не от подарка, а оттого, что подозрения ее рассеялись. Это был один из тех чудных порывов, которые и при сильной любви бывают редки, иначе жизнь сгорела бы слишком быстро. Мужчины, в те минуты, должны были бы падать к ногам женщин, боготворя их. В этот чудный момент слезы сердца и ума льются, подобно воде, струящейся из наклоненной урны нимфы. Сабина плакала.
Вдруг, как бы ужаленная змеей, она отскочила от Калиста, бросилась на диван и упала в обморок. Переход от восторга в разочарованию чуть не убил ее. Отдаваясь своей радости, обнимая Калиста, она вдруг почувствовала духи письма…
Значит, голова другой женщины касалась груди его, и запах ее волос и ее лица еще не исчез. Сабина целовала место, где оставались еще следы горячих поцелуев соперницы!..
– Что с тобой? – спрашивал Калист, приводя Сабину в чувство, вспрыскивая ей лицо и давая нюхать соли.
– Поезжайте за доктором и акушером: я чувствую, что молоко бросается мне в голову, – говорила Сабина. – Поезжайте сами, иначе они не приедут….
Это «вы» поразило Калиста, и, перепуганный, он быстро вышел.
Когда дверь за Калистом закрылась, Сабина встала и, как испуганная лань, начала бегать по зале с безумным криком:
– Боже, Боже мой!
В этих двух словах выразилось все ее горе. Болезнь, придуманная, как предлог, теперь давала себя знать на самом деле. Волосы кололи ее, как раскаленные иглы, казалось, из пор выходила воспаленная кровь, и на минуту Сабина потеряла зрение.
– Я умираю! – вскрикнула она тогда. На этот ужасный крик прибежала горничная, подняла ее и уложила в постель. Когда к Сабине вернулось зрение и соображение, она первым долгом послала за своим другом мадам Портандюер. Мысли кружились в голове Сабины, как соломинка в вихре урагана.
– Они проносились в голове моей целыми мириадами, – говорила она позднее.
Позвонив лакея, Сабина, пересиливая лихорадку, написала следующее письмо. Вся она горела желанием узнать истину.
Баронессе дю Геник.
«Милая мама! Когда вы приедете в Париж, как вы обещали, я лично поблагодарю вас за чудный подарок, которым вы, тетя Зефирина и Калист хотели порадовать меня за исполнение моих обязанностей. Счастье мое вознаграждает уже меня за все… Я не в состоянии выразить вам, как я довольна этим туалетом, я скажу вам это при свидании. Поверьте, что, надевая такую драгоценность, я, как римлянка, буду думать каждый раз, что лучшее мое украшение – это наш маленький дорогой ангел» и т. д. и т. д.
Письмо это она отослала в Геранду. Когда вошла мадам де Портандюер, Сабина вся дрожала от лихорадки, которую вызвало сильное возбуждение.
– Урсула, я умираю, – говорила молодая женщина.
– Что с вами, моя дорогая?
– Куда отправились вчера после обеда у вас Савиньен и Калист?
– Какой обед? – возразила Урсула, не предупрежденная еще своим мужем, – мы обедали вчера вдвоем, а потом поехали в Итальянскую оперу, но только без Калиста.
– Милая, дорогая Урсула! Ради твоей любви к Савиньену сохрани в тайне все, что ты сказала, и все, что услышишь от меня. Ты одна будешь знать причину моей смерти… Мне изменили через три года, мне, двадцатидвухлетней женщине!..
Зубы ее стучали, глаза смотрели холодно и тускло, лицо приняло зеленоватый оттенок старого венецианского стекла.
– Вам, такой красивой!.. И ради кого же?..