Книга жизни

B&R Book Program

ООО «Переводческое издательство Китая» предоставляет исключительное право на издание и распространение данного произведения на русском языке во всем мире ООО «Международная издательская компания «Шанс». Все права защищены. Не допускается копирование и распространение текста без письменного разрешения правообладателя.

© ООО «Переводческое издательство Китая», 2026

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, 2026

© ООО Издательство «Восток Бук», 2026

Глава 1

Я – семечко.

Я пересадил самого себя в город.

Надо сказать, что семечко я вполне зрелое. Мое созревание завершилось еще до того, как мне исполнилось двенадцать. Также должен сообщить вам, что у меня весьма богатый жизненный опыт. У меня было много учителей, каждая травинка в родной деревне была моим учителем… Еще не достигнув двенадцати лет, я познал три тысячи лиц, отведал от каждого растения, что выросло в поле, повидал все разнообразие жизни и смерти. И каждый день моей последующей жизни представлял собой целый процесс, а процесс – это то, что невозможно опередить.

Мой жизненный багаж – пять тысяч семьсот девяносто восемь му[2] земли (не считая площади дома), почти шесть тысяч глаз (не считая нескольких слепых и полуслепых, но и те смотрели на меня), а также почти три тысячи болтающих без остановки ртов (эта болтовня порой была способна оживить мертвого и уморить живого). Брызжущей из них слюны хватило бы, чтобы кого-нибудь утопить.

К чему я все это пишу? Да чтоб вы поняли, что нет на свете одинаковых людей. У каждого свой жизненный опыт. Опыт, полученный человеком в детстве, способен влиять на него всю оставшуюся жизнь. К примеру, звонок телефона и лай собак засели в моем подсознании как вещи одинаково непредсказуемые. Но сейчас все изменилось, да и собаки перебрались в город.

Вы спросите, чего я больше всего боялся в первые десять лет жизни в городе? Ответ будет таким: больше всего я боялся телефонных звонков. Всякий раз, когда раздавался звонок, у меня прямо-таки душа уходила в пятки!

Порой я чувствовал себя веточкой.

Веточкой, насильно привитой к какой-нибудь иве посреди города.

И хотя тело мое сплошь усеяно почками, я не знаю, смогу ли когда-нибудь укорениться в здешней бетонной поверхности и вырасти в полноценное дерево. Потому что оставшиеся в родной деревне старики-односельчане по-прежнему лелеют надежду на сень от моей листвы.

Тридцать лет назад, когда я с заплечным мешком добрался до провинциального центра и сошел с поезда, уже смеркалось. Повсюду зажглись фонари. Огни вспыхивали, будто распускались цветы хризантем, но не было среди них ни одного, который бы цвел для меня. И все же душу по-прежнему наполняло ощущение тепла, потому что теперь у меня было свое «пристанище». Я шел по асфальтовой мостовой, мимо меня проезжали автобусы, тут и там позвякивали велосипедные звонки, улица бурлила потоками людей, которым – я знал это – было куда идти: они возвращались домой. Мне тоже было куда идти, я шел к своему новому месту работы. Я не спешил, так что не стал садиться в автобус. Не потому что было жалко денег (в то время проехать одну остановку на автобусе стоило пять фэней, а три остановки – один мао), просто хотелось измерить шагами этот город, в котором мне, вероятно, предстояло пустить корни.

Через каждые один-два перекрестка мне попадались дорожные указатели, обозначавшие автобусные остановки. Указатели в то время выглядели совсем простенько: выкрашенная в синий и белый цвета металлический столб, к которому прибита выкрашенная красным железная табличка, много табличек, на каждый маршрут своя. На табличках указаны названия остановок маршрута… Эти таблички грели душу. Отныне я житель этого города.

Позволю себе отметить, что поначалу я шагал по асфальтовым улицам провинциального центра такой довольный, словно шествовал по красной ковровой дорожке. Справа и слева от меня выстроились фонари, они освещали путь, излучая разноцветное сияние – это было мое будущее. Отовсюду неслись звонки велосипедов, они услаждали мне слух, характерное шипение автобусов при торможении казалось пульсом самой жизни… Мне хотелось громко кричать, приветствуя этот город: ну вот и я, черт возьми!

Время от времени я уточнял дорогу; весь путь занял у меня час и сорок шесть минут. Когда я добрался до института, ощущение, что мне есть куда идти, внезапно испарилось. Старик на проходной сказал: все уже ушли, приходи завтра. Но я должен доложить, что явился к месту службы, возразил я. Старик ответил, что прекрасно меня понимает, но сотрудники отдела кадров уже разошлись по домам. Приходи завтра, повторил он, к восьми утра… Я еще долго стоял у проходной, не зная, куда себя деть.

Сбитый с толку, я бесцельно брел по улицам и думал, куда податься. Я даже голода не чувствовал, мысли мои были заняты перспективой провести ночь на вокзале, прикорнув на корточках. В карманах у меня было сто двадцать шесть юаней и шесть мао (деньги, которые я накопил за время учебы в аспирантуре), но мне даже не пришло в голову, что можно пойти в гостиницу. В моей картине мира просто не было такой опции, как проживание в гостинице. К тому же в то время еще не ввели идентификационные карточки[3], и, чтобы поселиться в гостинице, нужна была официальная бумажка, где написано, кто ты и что ты. Пока я не явился к месту работы и не заявил о себе, мне нечем было удостоверить свою личность. То есть на тот момент я был человеком без какого-либо статуса, а значит, идти мне было некуда.

Так я брел, пока в голове у меня не вспыхнула мысль: «Рапс!» Крепко ухватившись за нее, я снова и снова мысленно повторял: «Рапс. Рапс. Рапс».

Рапс – прозвище одного человека, которое тот носил в детстве. Он, как и я, был родом из деревни Улянцунь, это был сын У Лаогэня, его настоящее имя – У Юцай. У Юцай отслужил три года в инженерных войсках, а после демобилизации устроился рабочим в строительную компанию в Ипине. Я с ним встретился как-то летом, когда он приезжал в деревню проведать родных. На нем была лавсановая рубашка с короткими рукавами, на запястье – часы. Он гордо сообщил мне, что его компания начинает строительство в административном центре провинции. Они собираются возводить многоэтажку, стройка будет на такой-то улице… И если кто из наших когда-нибудь туда соберется, говорил он, пусть непременно разыщут его! Я понимал, что это лишь праздная болтовня, а он понимал, что деревенским никогда не выпадет возможность перебраться в провинциальный центр, вот и разливался соловьем, – как говорится, и другим угодил, и сам не пострадал. Да только вот я взял да и приехал.

Дело было зимой, и пока я брел, пошел снег, совсем небольшой снежок. По ночам город живет благодаря электрическому свету, который дарит чувство уюта – разноцветное и всякий раз разное. Эта разница особенно заметна в самую промозглую погоду.

Тем вечером я брел по городу среди порхающих снежинок. Тогда как раз вошли в моду шубы из овчины, и в витринах универмагов были выставлены модели на любой вкус. Мне казалось, что и по улицам сновали эти самые шубы самых разных цветов: желтовато-бурые, синие, рыжие и черные… Оказавшись на женщине, шуба, стянутая пояском, подчеркивала талию и при ходьбе придавала ягодицам более пышные формы… Модные, современные ритмы доносились до слуха с мостовых, бодрые и мелодичные, заставляющие душу трепетать в предвкушении весны. Позже, когда наконец и я облачился в овечью шубу, в городе их уже никто не носил, они вышли из моды и теперь стали атрибутом разве что эскортниц из ночных клубов.

Планировка города представляла собой пересекающиеся друг с другом продольные и поперечные улицы. От первой продольной улицы я дошел до десятой, а потом с девятой поперечной повернул на первую поперечную: улица Мира, улица Культуры, улица Хуанхэ, Сельскохозяйственная улица, Пекин-Гуандунское шоссе… Город все глубже погружался в ночь, в воздухе по-прежнему кружились снежинки. В ночи при свете фонарей они колыхались розоватым небесным пологом, придавая утонченную поэтичность ритмичному шороху женских шуб. Ну а я все шел, пока вдруг не учуял знакомый аромат.

Легкие нотки хвои и мяты, казалось, источал свет фонарей. Куда бы я ни свернул, всюду ощущал мятный дух, будто исходивший от этого электрического света. Ноги мои постепенно наливались свинцом. На каждом перекрестке я останавливался, читал указатели и вспоминал лицо Рапса… Рапс, на какой же улице тебя искать?

В моей памяти раз за разом всплывал его большой рот. Когда Рапс махал рукой, у него на запястье ослепительно сверкали часы. «Шанхайские, корпус металлический, противоударный». Очень модные в то время у рабочих-строителей вроде Рапса. В этом состояло тогда различие между городом и деревней: там фонари, здесь собаки, здесь шерстяная ткань с начесом, там лавсан. Одетый в лавсан, с шанхайскими стальными противоударными часами на запястье, он махал мне рукой… Утомившись от ходьбы и коченея от холода, я время от времени прислонялся к очередному электрическому столбу и осторожно рассматривал этот город. Будет ли он когда-нибудь и моим городом?

В какой-то момент мне показалось, что я вспомнил название нужной улицы – Суншаньлу. Спросил у прохожих, где это, нашел ее, но потом вспомнил, что Рапс вроде называл Хэншаньлу. Потом я стал перебирать в памяти другие названия: Сяншаньлу, Хуаншаньлу, Юйшуцзе, Чуньшуцзе, Гулоуцзе, Цинсюйцзе… В окнах зданий вдоль улицы огни постепенно стали гаснуть, и в конце концов остался только свет фонарей. Я продолжал идти, механически переставляя ноги. Уговаривая себя вернуться на вокзал и переждать эту ночь там, я в то же время не хотел сдаваться и ругал себя за свою короткую память.

Вдыхая морозный воздух, я шагал по городским проспектам, словно брел по пустыне, душу мою наполняли уныние и одиночество. Все вокруг было мне чужим: улицы, лица прохожих… Я мечтал хотя бы о маленьком лучике тепла. Где же ты, тот, кого в детстве звали Рапсом?

Но тут я спросил себя, а зачем, собственно, мне все это? Ради чего я весь вечер болтаюсь по улицам, прошел пешком полгорода в поисках человека, которого в детстве звали Рапсом? Как можно быть таким дураком? Почему бы просто не остановиться в какой-нибудь скромной гостинице? Или позвонить кому-нибудь из бывших однокашников. Но мне почему-то и в голову не пришло кому-то позвонить, нет в моей картине мира такого понятия, как «позвонить». Потом я понял, что шел не сам, меня подталкивали история моей жизни и деревня, откуда я родом. Я не мог не идти. Я искал не конкретного человека, я искал убежища.

Лишь много времени спустя я понял, что для выживания в городе необходимы три вещи: статус, работа и связи. Причем необходимы все три компонента. Если хотя бы одного не хватает – статуса, работы или связей, – то ты никто, просто бродяга. Город – словно заколдованный лабиринт, где на каждом углу может поджидать опасность.

Понятное дело, в газетах «связи» всегда осуждаются. Как будто там не в курсе, что «связи» для человека – это почва, позволяющая ему твердо стоять на ногах, и в жизни никак не обойтись без «связей». А уж в духовном мире человек и подавно выживает только благодаря «связям». Как говорил Карл Маркс, человек есть совокупность всех общественных отношений. Так что все, кто осуждает «связи», осуждают лишь других, но не себя. Никто бы не стал выступать против самого себя. Мне, можно сказать, повезло: ночью, в два часа двадцать семь минут, я наконец нашел пресловутые «связи».

Я нашел Рапса на одной из стройплощадок. То есть не Рапса, а Юцая. Теперь уже нельзя называть его детским именем, это уронило бы его авторитет. Старик-охранник на стройке ответил мне: да, есть тут такой человек.

Рабочий-строитель У Юцай отдыхал в бетонных стенах (пока еще даже без окон) строящейся семиэтажки. В одних трусах он вскочил с кровати и уставился на меня, выпучив глаза и широко раскрыв рот. Руки его от холода ходили ходуном, будто два веера, которые он вдруг решил схватить прямо посреди зимы и теперь не знает, то ли бросить их, то ли оставить. Он совершенно не ожидал, что в такой час кто-то к нему заявится!

В общем, Рапс обалдел.

Обхватив себя за плечи и стуча зубами от холода, Рапс проговорил:

– Потеряш! – назвал он меня моим детским прозвищем. – Т-т-ты… что ли? Откуда ты здесь взялся?

– Охранник на проходной любезно подсказал мне, что ты живешь на седьмом этаже.

– Лао Чжу что ли? Мастер Чжу – земляк, он из нашего уезда.

Рапс спешно накинул на плечи что-то из одежды и взглянул на часы:

– Вот черт, уже полтретьего. Как же ты сюда добрался-то в такой час? Ты не это… чего-нибудь… а? – он машинально взглянул на неоштукатуренную стену: на гвоздике висела корзина, из которой выглядывали его пиала и палочки.

– Конечно, давно поужинал, времени-то уже вон сколько. Еле нашел тебя, просто умираю от усталости. Ты же говорил, чтоб я к тебе обращался, если соберусь в город.

Услышав, что я уже поел, он успокоился и закивал:

– Ну конечно, конечно, чего же ты раньше не приехал?

Я объяснил, что не успел вовремя явиться в отдел кадров по месту работы.

– Тогда поспи, третий час уже, давай спать, – зачастил он и указал на кровать напротив. – Вот здесь можешь лечь, этот сукин сын отпросился, домой поехал, – отрекомендовал он своего соседа.

Напряжение мое спало, и одновременно навалилась невыносимая усталость, мне начало казаться, что я вот-вот развалюсь на части. Я прилег на кровать «этого сукиного сына»: деревянные доски устланы свежей рисовой соломой, поверх лежит свежевыстиранная простыня – до чего же мягко и приятно! Одеяло толстое и теплое! Красота… Я так устал, мне так хотелось спать, что веки слипались, будто их намазали клеем. Но я должен был говорить, я обязан был говорить, такова плата за постой.

Лежа каждый в своей кровати, мы вели задушевную беседу о родной деревне. Чтобы улавливать его слова, мне приходилось изо всех сил держать глаза открытыми, я с трудом хватался за ниточку ускользающего сознания, пытаясь хоть как-то поддержать разговор. Речь Рапса напоминала запутанный клубок, она была хаотична и порой бессвязна, казалось, ей не было ни конца, ни начала. «Рапс, – мысленно молил я, – пощади, дай мне поспать».

– Потеряш, – тем временем не унимался он, – университет-то закончил?

– Закончил.

– А эту, как ее, аспирантуру?

– Тоже.

– И тебя, значит, распределили сюда на работу?

– Да.

– То есть теперь у тебя кадровая должность от государства?

– Ага…

– Во дела! То есть, ты теперь университетский преподаватель?

– Ага…

Он резко сел в постели, закутался в одеяло и сложил ноги по-турецки.

– Потеряш, а я ведь чуть не ушел в ВВС служить. Военным летчиком.

– Да ладно?.. – промямлил я.

– Серьезно. Потеряш, у меня лишай нашли, а то, кабы не лишай, если б мать мне его раньше вылечила, я бы сейчас был военным летчиком.

– Да, сейчас бы по небу летал…

– Сперва-то Вторая тетка мне девчонку просватала, да ее семья меня не одобрила, и чего они добились? Дешевка… Потеряш, а этот сукин сын Лао Цай – все так же секретарь партячейки? Его третья-то девчонка будто и не его дочь вовсе, вон какая красавица, кожа белая-белая!..

Я лежал и поддакивал, но сознание мое уже уснуло… Кровать была такая теплая и удобная!

Наутро Рапс расщедрился на роскошное угощение: соевое молоко, жареные лепешки, хворост, острый супчик, да еще овощные соленья. Потом я отправился в университет и доложил, что готов приступать к работе. Ну а после всех этих волнительных событий я наконец получил в этом городе и собственное койко-место.

Комната на троих, и одна из этих трех кроватей – моя.

У каждого города своя атмосфера и свой характер.

Чувствуете атмосферу этого города? Ветер и воздух здесь как будто с примесью песка, вам не кажется? Вроде бы это песок…

Город стоит на реке Хуанхэ, и в самой его песчаной атмосфере содержатся воспоминания об истории.

Я тщательно изучил информацию об этом городе, распластавшемся по земле. Несмотря на хорошо развитый транспорт, свой отпечаток накладывает расположение в самой глубине Центральной равнины: ритм жизни тут несколько замедлен по сравнению с крупнейшими развитыми городами «первой линии», – пожалуй, медленнее на полтакта… Этот неспешный ритм дает больше возможностей для человеческого общения, поэтому и отношения между людьми здесь более сложные и разнообразные. Отношения эти составлены из разрозненных «единиц» – «организаций». Днем душа города – это «организации», и люди существуют в этих разрозненных «единицах»; а с наступлением вечера душой города становится свет фонарей. Этот свет привлекает публику и показывает направление куда идти. Если бы его не было, город умер бы. Ну а мне очень повезло, что я пристроен и у меня есть работа.

Когда я только приехал в город, то часто спрашивал: у меня что, на лбу написано, что я не местный?

Коллеги смеялись: не написано, нет. Но почему же тогда даже торговец в лавке, где я покупаю завтрак, смотрит на меня особым взглядом и спрашивает: «Ты здесь недавно?» Что значит «я здесь недавно»? Почему я не могу быть местным, городским? Я же теперь преподаватель вуза, у меня есть городская прописка, я перевелся в здешнюю парторганизацию, так в чем же дело?

Вначале мне предстояло пройти год практики в качестве ассистента на факультете. Я подходил к работе со всей ответственностью: утром являлся первым, набирал воду, подметал полы и протирал столы, а уходил всегда последним. Со всеми здоровался, почтительно улыбался старшим… Как-то раз иду я по двору, вдруг ко мне обращается какой-то пожилой профессор: «Сяо Доуцзы? Тут вот коробка для посылки… Ой, ты новенький?» Я был крайне удручен. Как получилось, что меня называют «Сяо Доуцзы»? И с чего я вдруг новенький? У меня что, деревенский загар на лице? Вернувшись к себе, я принялся рассматривать себя в зеркало. Неужели я выгляжу как приезжий? Как они все определяют, что я «новенький»?

Знаете, мне кажется, я в некотором роде волк. Ну то есть у меня волчий нрав. Я как тот самый волк, который пытается прикрыться овечьей шкурой. Проникнув в город, я должен вести себя осторожно, понимаете? Притворяться овцой. Я уже упоминал, что со всеми здоровался, улыбался. Но даже свой приветственный кивок головой мне приходилось контролировать, чтобы не переборщить. Я понимал, что люди науки – как колючие ежики, с ними нужно держать дистанцию. Нельзя подходить слишком близко, нельзя слишком лебезить перед ними и нельзя слишком назойливо им улыбаться, для всего важна правильная дозировка. Это как при встрече с давним знакомым: легонько кивнул, показал свое расположение, но не навязываешься. Так вот с налету это не получится, тут нужна тренировка.

Я от природы человек чувствительный, чувствительность эта усвоилась у меня вместе со злаками, взращенными на наших полях, вскормлена во мне молоком всех женщин нашей деревни. И я принялся неустанно работать над собой, чтобы стать частью города. Я заметил, что хожу быстрее, чем другие, прямо-таки ношусь как ошпаренный, – может, это и есть один из признаков моей незрелости, выдающий, что я «новенький»? Надо замедлиться, принять невозмутимый вид. Но и совсем черепашья скорость не годится, это уже будет выглядеть подозрительно, охранники около парадного входа могут меня остановить и спросить: «Вы кого-то ищете?» Пара книг под мышкой, взгляд спокойный, смотреть вперед, но не пялиться – вот как надо. Свою новую – не быструю и не медленную – походку я отрабатывал довольно долго: по вечерам, оставаясь в одиночестве, расхаживал по университетскому городку, мне хотелось добиться непринужденности движений…

Прежде чем стать волком в овечьей шкуре, мне нужно было подыскать подходящий прикид. В то время слово «прикид» еще не успело войти в разговорную речь, и я был немало удивлен, обнаружив его в повседневной жизни. Как-то получив зарплату, я прикупил кое-какие обновки на оптовом рынке близ вокзала, вся одежда – подделка под известные марки, но этого все равно никто не заметил бы. Теперь я чувствовал себя намного свободнее и увереннее как на территории университета, так и на улицах города. Больше никто не называл меня новеньким. И не беда, что в этом городе у меня не было ничего, кроме одной-единственной кровати.

Я стал много читать, все свое свободное время проводил в библиотеке. В восьмидесятые люди читали запоем. Все новые книги, как отечественные, так и зарубежные, я отыскивал и прочитывал от корки до корки: начал с истории, потом добрался до философии и психологии, и наконец в моих руках оказались биографии известных личностей; Гегель и Шекспир, Гитлер и Никсон, Жорж Помпиду и Какуэй Танака – читал всех авторов, какие попадались под руку, и попутно делал заметки… Это было мое оружие. Я понимал, что в университете сможет удержаться лишь человек образованный и начитанный. А еще понимал, что для общения с городскими у меня всегда должны быть наготове модные словечки.

За главным корпусом располагалось здание в форме самолетика, называемое также «солнечным», так как главным фасадом оно было обращено на юг и в его помещения всегда попадало много солнечного света. Здание покрывала черепица в традиционном старинном стиле, стены красные, тоже в традиционном стиле. Снаружи прилегала галерея с колоннадой, выстроенная в гармоничном сочетании восточного и западного стилей. Коридоры внутри были выстланы паркетом красного дерева, за простотой которого скрывались достоинство и благородство, выглядел он очень солидно и торжественно. Перед главным входом – две клумбы геометрической формы, в рядок высажены кусты сирени, пурпурная стена увита лозами с красными листьями. Здесь располагались общежития для профессорско-преподавательского состава, каждое из которых представляло собой трехкомнатный домик с гостиной. Время от времени из галереи выходила, шаркая, горничная в клеенчатых шлепанцах с продуктовой корзинкой, как у лоточниц… Ради места в этом общежитии я и прикладывал столько усилий.

И вот наконец настал мой день. Один доцент заболел прямо накануне лекции. Ко мне в срочном порядке обратился декан и временно назначил меня на замену – провести одно занятие. Я уточнил, что за предмет и о чем говорить со студентами.

– Лекции Лао Чжоу лежат на столе, просто читай по написанному, – ответил декан Лао Вэй и доверительным тоном добавил, что у этих студентов база слабовата, вот над ней и надо поработать… Так я практически экспромтом оказался за преподавательской кафедрой.

Хотя, сказать по правде, это был для меня отнюдь не экспромт, я давно ждал чего-то подобного.

Немного волнительным было лишь то, что мой дебют должен был состояться в самой большой аудитории института, имевшей форму амфитеатра. Это была поточная лекция. Сжимая в руках свою тетрадь с записями, я вошел в зал. В нем собралось три-четыре сотни студентов, поначалу стоял гомон… Уже не помню, о чем я тогда говорил. Оказавшись перед таким количеством зрителей, я поначалу растерялся, но сразу вспомнил совет, который мне в детстве дал секретарь партячейки большой производственной бригады Цай Гоинь: «Когда выступаешь на трибуне, представь, что перед тобой капуста, целое поле кочанов пекинской капусты!» Ну, была не была, подумал я и приступил к лекции для целого поля кочанов пекинской капусты… Прежде чем войти в аудиторию, я полистал лекцию Лао Чжоу, укрывшись от посторонних глаз на кафедре. Лао Чжоу было пятьдесят девять, то, о чем он вещал, относилось к временам до «культурной революции» и давно устарело. Я же обратился к новым материалам. И лекция моя прошла на ура!

Представ перед рассевшимися в амфитеатре студентами, я секунды три помолчал, после чего вывел на доске три больших иероглифа: У Чжипэн. Это мое имя. Я же понимал, что они меня не знают. Но отныне, подумал я, они будут знать, кто я такой.

– Дорогие студенты, – начал я, – знаете ли вы, о чем говорили Маркс и Энгельс, работая над «Манифестом Коммунистической партии» в Брюсселе в тысяча восемьсот сорок восьмом году?.. Знакома ли вам знаменитая фраза из «Геттисбергской речи», которую произнес американский президент Авраам Линкольн в период Гражданской войны в США?.. Известно ли вам высказывание британского премьер-министра Уинстона Черчилля, произнесенное им на заседании палаты общин, где он присутствовал в статусе премьер-министра в годы Второй мировой войны? – Тут я мысленно добавил, что для начала неплохо бы вас хорошенько напугать, дорогие мои кочаны.

Поймав кураж, я говорил без остановки, пока не прозвенел звонок, а студенты сидели, уставившись на меня во все глаза… А потом аудиторию сотряс гром аплодисментов.