Книга жизни

Когда лекция завершилась, студенты окружили меня плотным кольцом. Девочки с тетрадками в руках пытались протиснуться поближе, чтобы задать вопросы, то тут то там раздавались нежные девичьи голоса: «Учитель У! Учитель У! Учитель У, разрешите спросить?» Признаюсь, меня не замедлили посетить грязные мыслишки, под маской безразличия я внимательно разглядывал студенток, пытаясь выделить в толпе самых симпатичных: может, вот эта, с овальным личиком? Или эта, круглолицая? Вон та, с прямыми бровями, или вот эта, с изогнутыми? Если бы мог, я бы… Но нет, я должен держать себя в руках. Держи себя в руках, предостерег я сам себя.

У меня до сих пор свежи воспоминания о том дне.

Это было двадцать седьмое мая. Двадцать седьмое мая 1983 года, то есть на седьмой день после той лекции. Получается, три семерки, поэтому я и запомнил. Днем одна из студенток пришла ко мне в общежитие. Ее стук в дверь прозвучал элегантно, но в то же время напористо, словно кто-то отбивал телеграмму: тук-тук, тук-тук. Четыре постукивания сложились в ритм: два постукивания – пауза – два постукивания. Когда я потянул на себя дверь, в комнату вперемешку с солнечными лучами ворвался нежный аромат. Это был не химический запах косметики, а естественный аромат девичьей плоти, напитанный светом летнего солнца, такой свежий, живой и сладковатый. Солнце светило ей в спину, образуя вокруг нее золотистый ореол. На девушке было красное платье с короткими рукавами. Обнаженные руки гостьи казались выточенными из слоновой кости. Она неподвижно стояла в дверях, и солнечный свет играл на ее теле золотистыми бликами, – казалось, гальванизированная лучами света золотистая жидкость обволакивает своим блеском эту прекрасную, лучащуюся ароматом жизни девушку. У нее было все – и внешность, и манеры, и словно сам день был ею опьянен. Ощущение, которое она создала своим появлением (я это сразу понял), было способно озарить весь мир, выдавая в его носительнице созревшую женщину. Именно в этот момент до меня наконец дошел смысл древнего выражения «озарить чье-либо скромное жилище своим появлением». Тогда я понял, что так можно сказать только о женщине.

– Учитель У, – заговорила она, – я с факультета иностранных языков и была на вашей лекции.

Я все еще стоял как громом пораженный и не успел прийти в себя, поэтому смог лишь что-то промычать в ответ.

– Простите, я, наверное, не вовремя?

– Э-э, о-о… – опять промычал я и поспешно добавил: – Нет-нет-нет, что вы…

Она улыбнулась. Улыбка ее напоминала мне засахаренные кусочки теста, любимое лакомство из детства. Она заметила мое смятение. У нее были длиннющие ресницы и огромные, как у олененка, глаза. Рот тоже был большой, с ярко-красными полными губами, зубы белее белого, та самая улыбка пряталась в уголках губ, а на крыльях носа крохотными жемчужинками поблескивали капельки пота, – да все в ней поблескивало, словно она была напитана живительной влагой, наполнена изяществом и очарованием, и казалось, они вот-вот прольются через край. Как же она была прекрасна! Она была прекрасна, как созревшая вишня!

Признаюсь, я изо всех сил прятал эмоции, не позволяя голове передать рукам непотребных команд. Но мне не удавалось обуздать родившееся в сердце желание, сильнейшее желание дотронуться до нее. Ее нежная белая кожа была как шелк, как сверкающая бликами водная гладь… До моего замутненного сознания дошло, что она сказала:

– Моя фамилия Мэй, полное имя – Мэй Цунь.

– Иероглиф «мэй» – как в слове «красивый»?

– «Мэй» – как в слове «мэйхуа», «дикая слива».

– Какая редкая фамилия, – выкрутился я, – из какого вы рода? Потомки правителей государства Шан или потомки служивых маньчжур?

Она удивленно уставилась на меня, потом улыбнулась:

– Даже не знаю… Я маньчжурка, родом с Северо-Востока.

Честно говоря, я чувствовал себя так, словно был совершенно пьян. Да, говорю откровенно, я опьянел при виде женщины. Быть может, сказалось длительное воздержание, но как бы то ни было, душа моя затрепетала от ее сочности и свежести, а сердце мое встрепенулось от красоты. Еще неделю я пребывал в этом опьянении и очнулся лишь семь дней спустя.

В тот день я ощущал, как у меня похолодела макушка, это было чувство, будто вся моя энергия сконцентрировалась и готова вырваться наружу!.. Уже не помню, что я тогда ей говорил, но знаю, чувствовал себя совершенно не в себе.

Любой из нас хоть раз в жизни испытывал опьянение, но оно может выглядеть по-разному. Вы даже не представляете, как проявлялось мое опьянение. Семь дней подряд я бегал, словно одержимый… Мэй Цунь, ее зовут Мэй Цунь! Она жила в общежитии для девушек, в самом крайнем ряду, который располагался напротив большого стадиона. Я купил себе красный спортивный костюм, какой раньше никогда бы не купил, и, нарядившись, как сумасшедший, как полный придурок, бегал по этому стадиону. На протяжении семи дней я только и делал, что бегал, у меня начала кружиться голова, я еле переставлял ноги, но продолжал бегать. Утром, под трели звонка, возвещающего начало занятий, я мчался мимо комнаты электрика и мимо студенческих общежитий к стадиону только ради того, чтобы увидеть ее хоть одним глазком! И бегал на стадионе до самого вечера, пока не звучал сигнал к отбою… Ради возможности взглянуть на нее хоть одним глазком!

И за это время мне удалось ее увидеть всего-то три раза.

Возле стадиона имелись умывальники, то есть несколько торчащих из бетона водопроводных кранов, – здесь студенты могли умыться и почистить зубы. В первый раз я увидел ее рано утром, когда она, только проснувшись, вышла из общежития с тазиком для умывания. Волосы ее были стянуты на затылке в хвост. Она встала перед одним из кранов и принялась умываться. Я замедлил бег и оказался напротив умывальников в тот самый момент, когда она подняла голову. Я помахал ей рукой и максимально сдержанно поздоровался: «Доброе утро». Она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Учитель У, на пробежку вышли?

– Да вот, физкультурой занимаюсь…

Я махнул ей рукой и неспешно побежал дальше. На лице ее, еще хранившем сонный румянец, застыли капли воды, словно хрустальные бусинки росы на лепестках бегонии, а улыбка согрела мое сердце. Во второй раз я увидел ее вечером. Вернее, видел я лишь силуэт, неясный, подернутый дымкой, это было нефритовое деревце на ветру, летний лотос, осенняя яблоня, и хоть видел я его издалека, но уже был счастлив… Я бегал по стадиону в забытьи, словно одержимый демоном, а перед глазами все стоял этот силуэт. В третий раз я увидел ее под вечер возле аудитории с амфитеатром. Стоя у лестницы, она слегка улыбнулась мне, и тут будто вспышка света, стрелой разорвав завесу темноты, угодила прямо в меня… Я любил ее до умопомрачения, практически до безумия! Однажды среди ночи, не в силах больше сдерживать себя, я, словно ведомый бесами, оказался у ее двери и постучал… Но в последний момент вопрос «Кто там?» заставил меня очнуться. Сердце в груди отчаянно колотилось, я бросился бежать. На всех пара́х я добежал до тополиной рощицы к югу от стадиона. Там я почувствовал себя в безопасности и перевел дух, жадно глотая воздух. Я проклинал себя последними словами… Но сколько бы ни ругал себя, от грязных мыслей избавиться не мог. Всю ночь я бегал по стадиону, мысленно выкрикивая ее имя: «Мэй Цунь! Мэй Цунь! Мэй Цунь!»

Скажите, смогли бы вы справиться с таким искушением? Кто вообще способен противостоять такому искушению?!

Но я справился.

На восьмой день – да, шел восьмой день после моей первой встречи с ней – знаете, что я понял? Я понял, что я беден. Беден и внутри, и снаружи, с головы до ног. Не гнушаясь ничем, не боясь утратить собственное достоинство, я затесался в бригаду, которая занималась проверкой чистоты и гигиены в общежитиях, чтобы под предлогом проверки попасть в ее комнату. В ее общежитии стояли четыре двухэтажных кровати, то есть восемь койко-мест. Мэй Цунь занимала нижнюю кровать в глубине комнаты, рядом с окном. Я простоял перед ее кроватью, источающей едва уловимое благоухание, чуть меньше десяти секунд (как же мне хотелось туда прилечь!). Кровать ее была застелена простеньким, но изысканным постельным бельем в сине-белую клетку, внешний край которого был накрыт длинным и узким махровым полотенцем; на полке у изголовья лежал изящный чемодан из бычьей кожи. На чемодане была сложена стопкой ее одежда, и вся она прекрасно друг с другом сочеталась. В изголовье лежало аккуратно свернутое одеяло, дорогое одеяло из шелковой ваты – подобные в универмагах того времени были большой редкостью… Под кроватью стояла пара миниатюрных женских туфель с Т-образным ремешком и на каблуке средней высоты – тоже не из дешевых. На столе помимо книг и учебников лежали журналы, которые обычно выписывают за свой счет: «Кино для всех», «Поэзия» и тому подобные. Оказалось, что она из тех девушек, кто любит часто перекусывать: на подоконнике стояла украшенная цветными рисунками жестяная коробка с печеньем, сухое молоко, молочные конфеты «Белый кролик». Рядом – крем с экстрактом тремеллы[4] и жемчуга и флакончики с шампунем и другая косметика… все шанхайского производства. В восьмидесятые годы это были классные и дорогостоящие предметы роскоши. Так я косвенно узнал о ней больше: что семья ее отнюдь не из бедных, что она одна из лучших студенток в группе, что ей свойственно чувство превосходства, а еще она единственная в группе оплачивает обучение из собственной зарплаты. Теперь, узнав обо всем этом, я запаниковал: о Небо, да смогу ли я себе позволить такую женщину?

Я провел ночь в тяжелых раздумьях, твердя: раз ты решил заделаться городским, раз тебе нравится эта девушка, раз ты собрался покорить этот город, у тебя должен быть долгосрочный «план охоты» – «волчий план». Действовать надо постепенно, спешка ни к чему.

Как бы там ни было, у меня появилась цель в жизни: я должен заполучить эту женщину. Я должен жениться на городской красотке. Тут я снова себя предостерег: всему свой черед. Нужно набраться терпения.

Итак, я приступил к исполнению своего «волчьего плана». Мне нужна была какая-нибудь научная работа, чтобы повысить свой статус лектора. Потом надо будет написать монографию, только монография даст мне шанс на ученое звание профессора, а на все это нужно время… Я перестал бегать на стадионе – каждая минута стала для меня на вес золота. Я всеми клетками своего тела жаждал впитывать и усваивать каждый иероглиф, оставленный нам предками… А потом превратиться из гусеницы в бабочку. Я должен отшлифовать себя, заточить остро-остро, чтобы прочно закрепиться на одном месте. Я должен натянуться, как лук, чтобы потом выстрелить! Завидев Мэй Цунь, я сразу же отворачивался и поспешно удалялся. Я прикусывал язык, зажимал сердце в тиски, а зубы мои были остры как гвозди!.. Да, я должен взять себя в руки, должен выдержать.

Надо сказать, если бы не звук телефонного звонка, который так меня пугал, я бы вполне мог жениться на красивой студентке из того института. Нацепив очки в золотой оправе, обмотав шею кашемировым шарфом цвета верблюжьей шерсти (с детства о нем мечтал), я бы шаг за шагом поднимался по карьерной лестнице: лектор, доцент, профессор, научный руководитель магистрантов, научный руководитель докторантов… и так со временем стал бы именитым ученым.

Но раздался телефонный звонок.

Когда я в первый раз снял трубку, произошло нечто странное.

В трубке зазвучала какая-то деревенская болтовня, и на том конце провода сказали:

– Потеряш, это я, твой дядя.

Ну и разозлился же я! Угу, а я твоя бабушка, мысленно ответил я.

– Вы кто?

В это время в трубке послышался женский голос: «Дай мне, дай я сама с ним поговорю!»

А дальше я просто онемел. Я не мог выдавить из себя ни слова, а лишь мычал в трубку: «Угу, угу». Звонила жена Гошэна, которая по старшинству приходилась мне третьей теткой. Когда я был младенцем, она кормила меня грудью, я помню, что на груди у нее была черная родинка…

– А, Третья тетушка, вы…

– Потеряш, – перебила она, – послушай, Потеряш, я ведь никогда ни о чем тебя не просила.

– Говорите же, тетушка.

– Мой племянник, родной мой племянник, сынок моего брата, в университет поступает. Ты же в городе, похлопочи, чтобы его приняли!

– Тетушка, сколько баллов он набрал? В какой университет поступает? В приоритетный?

– Потеряш, слушай, давай лучше дядя с тобой поговорит. Брат мой. Твой дядя, пусть он расскажет…

В продолжение разговора сказать мне было нечего. Я же не мог сказать ей, что здесь, в провинциальном центре, я никто, лишь ассистент на кафедре, и все, что у меня есть – одно несчастное койко-место… Ответ следовало дать самый неопределенный.

– Хорошо, – только и мог сказать я, – постараюсь все узнать.

Напоследок тетушка сказала:

– Если нужно будет кому-то денег дать, подарок сделать, я тебе все потом верну.

Эти слова резанули как ножом по сердцу. В голодные годы она выкормила меня своим молоком, и я не мог не выполнить просьбы. Но к кому обращаться по таким вопросам? Начал с декана Вэя, тот отправил меня в институтскую приемную комиссию: у них там полно связей с провинциальной приемной комиссией.

– Но я же никого там не знаю, – растерялся я, – кого мне там спросить?

Декан смотрел на меня, пока лицо мое не стало пунцовым, и наконец ответил:

– Спроси заведующего Хэ из институтской приемной комиссии, я ему позвоню.

Тем летом я на протяжении трех дней восемнадцать раз мотался в канцелярию приемной комиссии, чтобы попасть к заведующему Хэ. Заведующий был рябой, он стеснялся своего усеянного оспинами лица и предпочитал как можно меньше видеться с людьми. Поэтому я пустил в ход те немногочисленные и не особо прочные связи, которыми успел обзавестись за это короткое время в институте благодаря улыбкам; подавив в себе чувство стыда, я даже обратился к студентам, которые жили в провинциальном центре и имели собственные связи… В общем, в конце концов я сумел навести нужные справки и выяснил, какой балл получил на вступительном экзамене родственник Третьей тетушки, «сынок дяди».

Он набрал триста восемьдесят семь баллов. Проходной балл на едином вступительном экзамене в тот год составлял триста восемьдесят восемь, ему не хватило всего одного балла. И без этого балла надеяться ему было не на что.

И вот, когда я горько вздыхал о его неудаче, вновь зазвонил телефон. Это была Третья тетушка:

– Потеряш, ну как там? Все в порядке у сына твоего дяди?

– Нет, ему одного балла не хватило.

– Сколько у него?

– Триста восемьдесят семь, на один меньше, чем нужно.

– Ай, всего-то на один? Ты уж там замолви за него словечко, а?

Я запаниковал:

– Тетушка, такие вопросы не я решаю, проходной балл устанавливается на государственном уровне, и никто не может…

– Потеряш, – перебила меня тетя, – но ты же там, в городе работаешь?

– Да я… я… я…

– Потеряш, умоляю тебя, ну помоги разок, уладь дело для мальчика, а? Помнишь, когда я тебя грудью кормила, ты мне все соски изгрыз, а я ведь ни фэня не взяла за то, что тебя выкормила!.. (да подожди, дай я с ним сама поговорю) Потеряш… мы с твоим двоюродным братом завтра сами к тебе приедем, ты обязательно должен решить вопрос с его поступлением, во что бы то ни стало!

Тем же вечером, стиснув зубы, я с двумя бутылками вина и двумя блоками сигарет отправился к заведующему Хэ на поклон. Я хотел попросить заведующего Хэ из приемной комиссии посоветовать, как сделать так, чтобы «дядиного сынка» все же приняли в университет, тогда я буду считать, что выполнил долг перед односельчанами. Для начала я разведал маршрут, а затем по имеющимся приметам добрался до второго корпуса общежития для членов управления внутренних дел, нашел шестой подъезд, мне нужен был третий этаж, комната триста два (поговаривали, что его свояченица работала в управлении внутренних дел, а здесь как раз пустовала одна комната, вот в ней он и укрылся). В комнате горел свет, а значит, я пришел куда надо. Это была первая в моей жизни попытка самостоятельно добиться чего-то с помощью подарков; будучи неискушенным в таких делах, я сильно волновался, боялся, что меня кто-нибудь увидит. Я долго стоял в коридоре, трижды поднимался и трижды спускался, и каждый раз, когда уже набирался храбрости и готов был подняться и постучать в дверь, в это время обязательно кто-нибудь спускался… Стоя в темноте, я обнаружил, что сюда приходит немало посетителей, все искали здесь решения своих вопросов. Спрятавшись под лестницей, я услышал, как по ступенькам вниз идут два человека, и женский голос спрашивал: «Достаточно будет тысячи? Не маловато?» А мужской голос ей отвечал: «Нормально, этого достаточно». Конечно, когда у тебя есть записка от начальника, ты со всеми на короткой ноге… В коридоре было темно, я видел, как с верхних этажей то и дело кто-то спускается, и хотя не мог разглядеть лиц, постепенно наполнялся уверенностью, что эти люди пришли сюда за тем же, за чем и я… Дождавшись, когда все разойдутся, я наконец поднялся.

Постучал, дверь открылась, и заведующий Хэ застыл в изумлении.

– У Чжипэн, ты что здесь делаешь? – спросил он, уставившись на меня.

Заведующий Хэ оказался персонажем незаурядным, даром что рябым. В таком огромном вузе, где работает и учится столько народу, он запомнил мое имя всего лишь после пары встреч! Это подбодрило меня.

– Заведующий Хэ, – начал было я…

Однако заведующий покачал головой, чтобы я замолчал, потом протянул руку и неохотно пригласил:

– Войди. Внутри поговорим.

Растерянный, я послушно вошел, и тогда заведующий Хэ заметил, что я не с пустыми руками.

– У Чжипэн, и ты туда же? Ты же и так неплохо справляешься…

– Заведующий Хэ, тут один парнишка из моей родни… – не успел я договорить, как заведующий Хэ заулыбался, прямо-таки засиял. Он вновь покачал головой, как будто понимающе, но в то же время нетерпеливо, и машинально разгладил волосы, которых, впрочем, было не слишком-то много. Одна жиденькая прядь на лбу была щедро смазана гелем и тщательно уложена, но выглядело это довольно комично.

Покончив с символическим ритуалом приглаживания волос, он без всяких эмоций произнес:

– Да ты садись.

Страшно нервничая, я уселся на диван, а подарки положил на журнальный столик. Заведующий же внезапно заговорил со мной совсем другим тоном. Глядя на меня, он строго сказал:

– Сяо У, не то чтобы я тебя упрекаю, но ты совсем молоденький, не надо так делать. Ты чего это… а? – он небрежно прицокнул языком. – Знаешь что, со мной такое не работает, я не приму. Если есть ко мне дело, давай обсудим, а вот это все забери! – После этих слов он меня и выпроводил. Я понимал, что дары мои не слишком-то достойны (отнюдь не высшего сорта, но на высший сорт у меня денег не было), да и сам я слишком убог, у меня с собой не было записки от какого-нибудь начальника.

Сердце мое кровью обливалось, я не знал, как сказать тетушке о своей неудаче.

Потом мне стали звонить чаще, неожиданно я стал всем очень нужен. Жена Баосяна рыдала в трубку:

– Потеряш, беда!

– Тетушка, успокойтесь, что за беда приключилась?

– Твой дядя на грузовике в Лохэ человека сбил, и его тамошние полицейские задержали. А грузовик тот мы вскладчину купили на шесть семей: Четвертая тетушка, Пятая тетушка, Шестая тетушка, семья Чуньчэна… Позвони в участок, пусть хотя бы грузовик отдадут.

– Тетушка, разве я могу тут помочь…

– Но ты же в городе живешь, сделай один звонок, всего и делов-то!

– Но я… я… я…

Дребезжащий старческий голос бабушки Цзюйэр зудел в трубку:

– Ой, как обидели меня, Потеряш! Так обидели, что жить не хочется! Седьмой дядюшка-то твой шестнадцать лет отпахал в народной школе, а теперь его сокращают… А все потому, что некому за нас заступиться! Потеряш, ты там в городе большой человек, позвони в уезд, поговори. Скажи, что твоего Седьмого дядюшку увольнять нельзя, скажи, что он уже несколько дней ничего не ел, уморить себя хочет, как нам быть теперь?

Жена Хайлиня вопрошала:

– Потеряш, не забыл еще свою нищую тетку-то? Подсоби, а? Племянник твой совсем непутевый стал! В тюрьму угодил! Ты же этого так не оставишь? Потеряш, спаси его, хоть какую-нибудь работенку ему подыщи, там, в городе, чего тебе стоит, тебе же достаточно слово сказать…

И всякий раз душа моя разрывалась от боли, меня словно поджаривали на медленном огне. Я понимал, что в долгу перед ними, обязан им очень многим. Но как же им было объяснить… Эх, и почему я не губернатор провинции?! Был бы тут главным – все их проблемы решил бы. Я готов был подкупить кого нужно, но у меня не было такой возможности…

Двести двадцать седьмой телефонный звонок поступил из отделения общественной безопасности района Дунчэн. Когда я снял трубку, в ней раздался мужской голос:

– Ваша фамилия У? – Я ответил утвердительно, и мужчина продолжил: – У Чжипэн?

– Да.

– Несите залог. Нужен залог, чтобы выпустить задержанную.

– Что случилось?

– Вы еще спрашиваете! – возмутилась трубка. – Хорош старший брат, вы за своей сестрой вообще не следите? Нужно внести за нее залог восемьсот юаней. А потом хорошенько вправить ей мозги.

– Вы кто? Нет у меня никакой сестры, почему я должен отдавать восемьсот юаней?

– Я сотрудник отделения, – ответили в трубке. – Вы знаете женщину по имени Цай Вэйсян?

Я немного помедлил и ответил:

– Знаю, а что с ней?

– Вы еще спрашиваете? Она разбила стеклянную дверь в «Салоне мытья ног»… Будете забирать? Если нет, отправим ее в трудовую колонию.

– Постойте, подождите. А можно хотя бы сумму залога снизить?

– У нас тут рынок что ли? Торговаться он вздумал. Такова сумма штрафа!

– Тогда… тогда… где отделение находится?

– Отделение где? Вы еще спрашиваете? Ну вы даете!

«Бац!» – на том конце бросили трубку.

На тот момент моя зарплата составляла всего семьдесят девять юаней в месяц, и то потому что мне ее недавно повысили, а раньше я зарабатывал пятьдесят два юаня. А с меня потребовали восемьсот сразу, где я столько достану? Но это была дочь мужа моей тетки по отцу, которую я разыскивал уже больше двух лет, нельзя было ее бросать.

Я оседлал велосипед и помчался в отделение общественной безопасности района Дунчэн, всю дорогу голова у меня гудела, словно бочка, кажется я даже чуть кого-то не сбил. Страшно хотелось на кого-нибудь наорать или даже убить! Связи, которыми я с таким трудом обзавелся в провинциальном центре, исчерпали себя: я слишком много раз обращался за помощью и за деньгами. Коллеги, едва завидев меня, старались поскорее улизнуть, пока я опять не попросил у них взаймы. Но у меня не было выхода, мне приходилось занимать деньги…

В отделении общественной безопасности я, серьезный вузовский преподаватель, был вынужден как мальчишка всем кланяться и почтительно выспрашивать дорогу, пока не добрался наконец до канцелярии дружины.

– Вы У Чжипэн? – обратился ко мне тучный полицейский.

– Да, это я.

– Деньги принесли?

– Принес.

– Значит, она вам не родная сестра?

– Можно считать, родная. Мы из одной деревни.

– Вон как! Ну, ждите здесь. – Он отошел на несколько шагов и оглянулся на меня: – Девчонка совсем непутевая. Второй раз уже попадается, горбатого могила исправит. Если бы не ее беременность, отправил бы ее на трудовое перевоспитание…

Я удивленно уставился на него:

– Она… беременна?

Когда Цай Вэйсян предстала передо мной, на ней было так мало одежды, что смотреть на нее было даже и неудобно – какой-то бежевый шелковый топ, едва прикрывающий грудь, бежевые же шелковые шортики, волосы завиты и напоминали птичье гнездо, на ногах – красные шлепанцы, она притулилась на корточках и действительно напоминала птицу. На дворе стояло лето, но вчера всю ночь шел дождь, и она наверняка продрогла до костей. Она обхватила себя за плечи и так скрючилась, что я ее еле узнал. Прямо при полицейском она жалобно сказала:

– Братец, ты чего так долго?

Когда мы вышли из полицейского участка, я собрался было позвонить дяде, чтобы за ней приехали, но она впилась в меня взглядом и спросила:

– Сколько заплатил?

– Восемьсот.

– Хорошо, я верну. Только отцу не рассказывай. Никому из нашей деревни – ни слова. А то пущу слух, что ребенок от тебя, понял?

Я аж дар речи потерял на мгновение, подумать только! Самая настоящая шпана, а не девушка!

– Сян, я куплю тебе билет, езжай домой.

– Не поеду я. Пока не заживу по-человечески, я туда ни ногой.

– Сян, твой отец там с ума сходит…

– Не напоминай мне о нем. Не упоминай отца.

– Так ты…

– Какой смысл об этом говорить? Все к рукам прибрал и делаешь вид, что ты ни при чем. Отец все лучшее тебе отдал. Ты воспользовался всеми возможностями, какие были, что дальше будешь делать?

– Полицейский говорит, тебя уже второй раз задержали. Скажи, ты…

– Ты же свои возможности покупаешь за подарки? Простая торговля. А я себя продаю, не тебя, чего так волнуешься? Может, из-за денег? Я же сказала, что верну.