Книга жизни

– Я за тебя волнуюсь.

– Не надо. Братец Потеряш, ты большая шишка, а я отброс общества. Нам не по пути.

Это была наша вторая встреча. Когда меня распределили в город и я впервые в жизни посетил «Салон мытья ног», меня там обслуживала она… Я знал, что она меня ненавидит. А еще ненавидит своего отца. Она – росток, проросший из семени ненависти. Взгляд ее прямо-таки кипел злобой, словно черными ядовитыми муравьями. Я знал этот взгляд и эти мрачные искры в ее глазах с самого детства.

– А ребенок?..

– Это не твоя забота. Сама разберусь.

– Значит, ты…

– Иди своей дорогой. А я пойду своей. Деньги я тебе верну. И гляди не рассказывай отцу. – После этого она смешалась с толпой и исчезла из виду.

Я ошалело замер на обочине, держась за велосипед.

Я был на грани катастрофы.

Взваленная на меня ноша стала слишком тяжела, деревня Улянцунь грозила окончательно раздавить меня. Великий вождь говорил, что у него нрав обезьяны и мощь тигра[5], а мне хотелось превратиться в лису. Как было бы здорово оказаться лисой, чтобы с легкостью отбросить эту ношу, забраться на высоту и любоваться пейзажем. Так и подмывало сказать: «Я сирота, какое мне дело до вас?» Но я не мог так поступить.

Я стал бояться отвечать на телефонные звонки. Когда я слышал телефонный звонок, у меня кровь стыла в жилах! Я никак не мог понять, откуда у деревенских номер моего института. Сначала подумал на Рапса, много раз я мысленно ругал У Юцая на чем свет стоит: всего-то на одну ночь у тебя остановился, а ты меня сдал… Но в глубине души я знал, что Рапс тут ни при чем. С тех пор как мы распрощались, он ни разу не пытался связаться со мной. Видимо, для деревенских я стал той самой «соломинкой», единственным шансом, за который они могли ухватиться в беде… Когда приходило несчастье, они возлагали все надежды на протекцию со стороны «должностного лица». Вот только я не был должностным лицом.

Мне очень хотелось стать «лисой», я пытался, признаюсь! Я ненавидел себя, презирал, но не мог удержаться от такого соблазна. Когда мне звонили, я менял голос и сыпал фразами с пекинским акцентом:

– Алло, кто это? Кто? Вам кого? А, вам нужен У? У, который пишется как «рот» и «небо»? Нету его, нету. В командировку уехал… Когда вернется? Ой, сложно сказать… Алло, вам кого? Вана? Здесь такие не живут. Ху? Нет, здесь таких нет. Номером ошиблись, вы не туда попали. Здесь организация, а не квартира!.. Алло, кого? Кролика? Какой еще кролик? Кто вам тут кролик? А, это вы Кролик? Вон как, а кто вам нужен?.. Потеряш? Кто-то потерялся? Так ступайте в полицию, чего зря трепаться. А, вам нужен У? У, который пишется как «рот» и «небо»? У Чжипэн, вы говорите? Вроде… да, был тут такой. Но он уехал. Да-да, уехал, его перевели в другое место… Куда перевели? Вот уж чего не знаю, того не знаю…

Иногда я и вовсе пытался валять дурака:

– Алло! Кто я? Вы в Госсовет позвонили. Государственный совет Китайской Народной Республики. Я направлю вам десять тысяч тонн пшеницы. Вы кто?.. А я ваш дядя!

Жить с постоянным чувством вины не пожелаешь и врагу. Каждый раз после очередного телефонного разговора я вновь и вновь прокручивал в голове сказанные мной слова и чуть не плакал от стыда. Я представлял себе бескрайние поля и стойла для скота во дворах нашей деревни, будто наяву видел, как надоедливый говорун Лао Ню ругает меня, выпучив глаза: «У Чжипэн, люди выкормили тебя, а ты неблагодарной свиньей оказался, с виду вроде человек, а на деле дерьмо ослиное!»

От телефона я теперь шарахался как от чумы. А включишь дурака – вроде и легче становится. Когда перестаешь вести себя по-человечески, все проблемы мигом решаются. Замазать, закрасить свои чувства тушью. Что ж, я выкрутился. Взял да и закрасил свои чувства тушью, да, выкрутился. Сколько раз я прибегал к таким злым проделкам! Каждый раз, когда мне звонили, я, взяв трубку, упрямо отказывался говорить по-человечески, говорить по-китайски, а бубнил в микрофон: first, second, third, forth… Когда я слышал в трубке голоса людей, которые находятся от меня за двести ли, мне казалось, что я разговариваю с духом земли. Я нес всякую околесицу, изображал поклоны и жег воображаемые благовония.

Иногда отвертеться от разговора не удавалось. Одна коллега как-то раз довольно громко подозвала меня к телефону, и не ответить было нельзя… Но как только я это сделал, тут же пожалел. Звонил дядя, муж тетки по отцу, и отказаться от разговора я не посмел. Потеряш, сказал дядя в трубку, тут кое-что случилось. Душа у меня немедленно ушла в пятки! Набравшись смелости, я спросил, что же произошло.

– Шестая тетушка, жена Иня, помнишь ее небось, она же тебя своим молоком выкармливала. Внучка ее, три годика всего, в прошлом году упала в реку и утонула.

Я охнул, но ответить что-либо не решился…

– Алло, ты слушаешь? – позвал дядя.

Я ответил, что в трубке какие-то помехи, но я слушаю, слушаю.

– К счастью, невестка ее опять смогла забеременеть, родить готовится, тайком от всех проверилась в уездной больнице, оказалось, будет двойня: мальчик и девочка.

Что ни говори, а за трагической вестью последовала радостная, и у меня отлегло от сердца… Но тут дядя заявил, что они направляются в провинциальный центр. Сердце у меня в груди мгновенно ухнуло. Изменившимся голосом, который начал дрожать, я произнес:

– Ч-что случилось?

– Трудные роды. Доктор говорит, придется брюхо разрезать… Потеряш, ты уж их пристрой в больницу получше, чтоб она деток родила без проблем. Иначе вся семья рухнет.

Скрепя сердце, я ответил согласием. Про себя же подумал о том, что мне опять придется пустить в ход связи. Но к кому обращаться? Обратиться было необходимо, я не мог не сделать этого. Порой казалось, будто на лбу у меня горит клеймо, выдающее во мне человека из глубинки. Клеймо, кричащее всем окружающим, – эй, глядите-ка, этого сюда прислали деревенские для того, чтобы он тут их дела устраивал… Я обивал пороги знакомых, обращался как к вышестоящим, так и к нижестоящим, и в конце концов сумел пристроить беременную в хорошую больницу. Наконец-то можно было вздохнуть с облегчением: хоть чем-то помог односельчанам.

Однако не прошло и пары дней, как возникла очередная проблема. Помню, у меня только закончилась очередная лекция, я собирался пойти домой, как вдруг увидел в дверях аудитории сына Шестой тетки, звали его Куньшэн. Он стоял, глядя на меня, выражение лица его было кислым, словно лимон, а наморщенный лоб и сгорбленная фигура делали его похожим на корневище имбиря. У меня сердце оборвалось.

– Родила? – спросил я.

– Родила.

– Двойня?

– Да…

– Поздравляю!

И тут он прямо у порога аудитории медленно опустился на колени, обливаясь слезами. Я был настолько поражен, что смог лишь пробормотать:

– Братец Куньшэн, ты чего это?

В каком-то безумном экстазе он сообщил:

– Я видел владыку ада Янь-вана.

– Кого? – не понял я. – Что случилось?

– Владыка Янь-ван своими чарами искушает, – уточнил он.

– Вставай, вставай. Что случилось-то, в конце концов?

– Братец, ты человек уважаемый, образованный, дай имя нашим детям.

– Да встань же! – сурово потребовал я.

Но он неожиданно подался вперед и обхватил меня за колени:

– Церебральный паралич. Врачи говорят, церебральный паралич у них… Братец, спаси детишек.

Ох ты!.. В голове у меня будто произошло короткое замыкание. Что я мог ему сказать, как успокоить?..

Меж тем он, крепко обхватив меня за колени, продолжал:

– Братец, с девочкой-то совсем все плохо, о ней и не прошу, но мальчик, у него в легкой форме, ты должен его спасти, умоляю тебя!

Я принялся его утешать, поднял с пола. Но растерян я был не менее, чем он, и только смог проговорить:

– Успокойся. Что-нибудь придумаем. Мы что-нибудь придумаем…

Я вдруг обнаружил, что он где-то на дне бездны и пытается утащить за собой и меня. Мне вдруг стало страшно и захотелось бежать от него со всех ног.

А братец Куньшэн тем временем совсем обезумел. Словно помешанный, он намертво вцепился в меня и принялся объяснять:

– Потеряш, братец, мне больше не к кому обратиться, кроме тебя. Невестке твоей брюхо разрезали, она до сих пор на больничной койке, а оба маленьких – в инкубаторе… За срочную медицинскую помощь пришлось заплатить пять тысяч семьсот, у меня было только три тысячи, нужно еще собрать. Говорят, придется заплатить еще двадцать тысяч, иначе они прекратят давать ей лекарства! Братец, бог с ней, с девчонкой, не нужна она мне, но мальчика еще можно спасти, спаси его… – Тут он опять собрался плюхнуться на колени, но я его удержал, не дал снова оказаться на полу.

– Значит, церебральный паралич? – переспросил я.

– Церебральный паралич, – ответил он внезапно осипшим голосом.

Продолжая его утешать, я говорил:

– Хватит передо мной на коленях стоять, так делу не поможешь… Пойдем-ка, пройдемся, тебе нужно выйти на свежий воздух…

Да, это и вправду была бездна. Одалживать денег было не у кого, да никто бы больше и не стал иметь со мной дела. Действительно, сколько можно злоупотреблять чужой добротой? Ругая себя мысленно последними словами, я подхватил братца Куньшэна под руку, и мы с ним влились в людской поток вечерних городских улиц.

Стемнело, повсюду зажглись разноцветные огни, то тут, то там вспыхивал неоновый свет, приводивший в смятение своим ослепительным сиянием. Я посмотрел вверх: как было бы здорово, если бы с неба посыпались деньги! Но деньги не появлялись ни с неба, ни из-под ног… Братец шел за мной следом, не отставая ни на шаг. А мне хотелось лишь одного – отвязаться от него поскорее, только вот не удавалось сообразить, как это сделать. Честно говоря, я был готов к тому, чтобы просто затеряться в толпе, позорно сбежать, испариться.

Наконец в наших скитаниях мы оказались около редакции одной крупной газеты, и тут меня осенило. Я подвел его ко входу и сказал:

– Братец Куньшэн, ты не думай, что я не хочу тебе помочь, но я зарабатываю семьдесят девять юаней в месяц, а из деревни ко мне постоянно кто-то обращается за помощью, я уже по уши в долгах, мне неоткуда взять столько денег, хоть убей. Но у меня есть план.

Он растерянно уставился на меня:

– Ты что, предлагаешь мне банк ограбить?

Что он несет?.. Какой еще банк, подумал я и вдруг увидел крупные иероглифы прямо напротив. Надпись гласила: «Китайский народный банк». Мне на мгновение стало страшно, я понял, что Куньшэн и правда в отчаянии, а человек в таком состоянии может решиться на что угодно.

– Тебе жить, что ли, надоело? – одернул я его. – Кто тебе про банк говорит? Смотри туда, рядом – редакция газеты. Я сейчас напишу на листке бумаги пару строк, а ты возьмешь это послание, встанешь на колени рядом с редакцией и будешь держать его над собой. От этого уж точно больше проку будет, чем передо мной на колени падать. Когда народ будет выходить или заходить в здание, начинай плакать и рассказывай свою историю. Может быть, так удастся привлечь внимание к твоей беде и найти помощь.

Он беспомощно смотрел на меня:

– Братец, а ты?

– А я постараюсь найти для тебя денег, сколько получится. И помни: пока в газете не согласятся напечатать твою историю, не вставай с колен… – С этими словами я его и оставил.

Ну вот как меня назвать после такого? Самый настоящий мерзавец. Бросил его посреди улицы и ушел… Я поступил жестоко, чуть ли не бегством спасся. Не оборачивайся, только не оборачивайся, твердил я сам себе. Стоит только обернуться, и жалость возьмет свое. Я прошел немного по улице и свернул на перекрестке, затем повернулся боком и осторожно оглянулся на дверь редакции. Куньшэн и впрямь преклонил колени на ступенях с моей запиской в руках. Он выглядел совсем беспомощным и время от времени озирался по сторонам, ища глазами меня. У меня навернулись слезы.

Если честно, я не собирался искать для него деньги. Я и так уже достаточно унижался, ведь брать у кого-то взаймы – это всегда очень непросто. Где это видано, чтобы столь почтенная фигура, как университетский преподаватель, постоянно просил деньги? Ну и бессовестный же я, еще какой бессовестный, и сам это понимаю. В детстве я объедал Шестую тетушку, ел собственноручно приготовленную ею лапшу с руколой, а еще жареный батат дядюшки Иня: однажды в сильный снегопад дядюшка Инь отыскал меня в моем соломенном шалашике, отнес домой на закорках и накормил жареным бататом. А когда я поступал в университет, Шестая тетушка сунула мне в руку шесть с половиной мао… Все это я помню. Как гласит пословица, за каплю милости надо воздавать многократно, а чем я воздам за оказанную мне милость?

Меня охватывали то печаль, то гнев, грудь переполняли смешанные чувства, и мне хотелось проломить лоб об стену. Ну почему я такой никчемный, такой беспомощный? Университетский преподаватель, прикрываюсь на людях маской приличия и благопристойности. Но чего я сто́ю на самом деле?! Почему не разорвать эти отношения? Почему не сбросить с себя эту «крестьянскую» шкуру? Мне казалось, что эти отношения сведут в меня в могилу. Так больше продолжаться не может, решил я.

Наутро я поругался с деканом. Лао Вэй вообще-то человек неплохой. Всегда был ко мне внимателен и заботлив. Именно он добился для меня ученого звания и должности преподавателя. Для этой должности нужно было иметь три опубликованные статьи в научных изданиях национального уровня, а у меня на тот момент имелось только две и еще парочка были на подходе… Именно Лао Вэй отстоял мою кандидатуру перед комиссией и добился для меня рекомендации на должность. Но потом и он начал ко мне придираться. Распаляясь, Лао Вэй обычно стучал по столу. Вот и теперь он колотил по углу своего рабочего стола костяшками пальцев и кричал:

– Чжипэн, если ты решил посвятить жизнь науке, то должен полностью сосредоточиться на ней! Проявить наконец себя и доказать всем, что ты чего-то стоишь! Расскажи-ка, чем ты все это время занимался?

– А что не так?

Тыча пальцем мне в лицо, Лао Вэй процедил:

– Ты деградируешь. Только посмотри на себя! Человек науки, который наукой толком не занимается. Только и делаешь, что кланяешься и заискиваешь направо и налево, связи налаживаешь. И ходишь с протянутой рукой, у всех деньги клянчишь! Для интеллигента деньги должны быть на последнем месте! А ты? Все с деревенскими замашками никак не расстанешься!

Честно говоря, в этот момент самообладание покинуло меня; казалось, он разбередил мою самую болезненную рану, втоптал меня в грязь, слова «деревенские замашки» больно резанули по сердцу, это самое неприятное, что я только мог услышать в свой адрес. И тут я просто взорвался! Швырнув на стол книги, которые держал в руках, я ответил:

– Да мать вашу, я и есть деревенский! А кто тут не из деревни? Если копнуть на три поколения вглубь, кто посмеет сказать, что его предки не из деревни?!

Лао Вэй разозлился так, что в уголках рта выступила пена. Он не ожидал от меня такого хамства, не ожидал, что я посмею ему перечить. Внезапно понизив голос, он крайне огорченно сказал:

– Ладно, чтобы больше такого не было. Разговор окончен. Ступай.

Я застыл на месте, попытался спасти положение:

– Декан Вэй, простите меня, я не нарочно…

Он махнул рукой:

– Хватит, разговор окончен.

Если задуматься, Лао Вэй был прав. Я – человек науки, мне стоило огромных трудов выбиться в люди. Чего это я? Надо порвать все связи с деревней Улянцунь. Я должен разорвать эти назойливые, зловредные отношения, которые приводят в смятение мой разум. В противном случае мне не светит ни дня спокойной жизни!

Возвращаясь от декана, я утешал себя: дело не в том, что ты не хочешь помочь, просто у тебя нет возможности им помогать. Этим невежественным людям не понять, что такое церебральный паралич. А я наводил справки, церебральный паралич – это врожденная гипоксически-ишемическая энцефалопатия, синдром, сопутствующий травме головного мозга, и на данный момент в мировой медицине еще не изобрели средства для его лечения… Это буквально приговор, самая настоящая бездонная пропасть! И я не позволю утянуть в нее себя. Хватит, я достаточно унижался, больше я не буду обивать чужие пороги и ходить с протянутой рукой.

И я сказал себе: беги.

Той ночью я тайком, словно вор, прокрался к детской больнице. Мучимый совестью, я хотел понять, удалось ли мне сбросить с себя бремя. У ворот больницы были люди, повсюду стояли мамаши с детьми на руках. Дети заходились плачем, словно их пытали на раскаленной сковородке; но еще страшнее были взгляды мамаш, которые пронизывали, как острие ножа… По возможности обходя их стороной, я протискивался бочком, у меня не было смелости оказаться с ними лицом к лицу.

Я осторожно пробрался к корпусу стационара на заднем дворе и через огромные окна принялся заглядывать внутрь, в палаты. Я заглянул и в палату для новорожденных, и в палату интенсивной терапии для новорожденных, но так и не понял, которые из детей были теми самыми двойняшками из семьи Шестой тетушки. Это были не «золотой отрок и яшмовая дева»[6], спустившиеся с небес в мир людей, но «маленькие чертенята-судьи», присланные владыкой ада Янь-ваном, чтобы взыскать на земле долги. Подойти ближе я не решился из боязни, что меня заметят. Если бы в этот момент кто-нибудь окликнул меня именем «Потеряш», я, наверное, умер бы от испуга!

Прильнув к оконному стеклу, я рассматривал лежащих в инкубаторах под гудящим электрическим светом больных младенцев… Дитя, ты еще совсем мал, и уже так страдаешь. Малышка, ты уж на меня не серчай. Ведь могла бы родиться в богатой семье, что тебе мешало? Родилась бы дочерью греческого корабельного магната и от рождения стала бы наследницей миллиардера, была бы на попечении у целой толпы врачей; или появилась бы на свет в Букингемском дворце у кого-нибудь из младших членов английской королевской семьи, и вокруг тебя хлопотала бы армия королевских медиков… Ты родилась не там где надо, кто заставлял тебя родиться в семье простолюдинов? Дитя, если обида терзает тебя, пожалуйся владыке ада Янь-вану. Но только не взваливай всю вину на меня, я этого не вынесу… На душе было тяжко. Да уж, я не волк, пока я еще не стал волком. Я стал лисом, который трусливо бежит, поджав хвост. Быть может, завтра или послезавтра дядюшка приедет сюда вместе с односельчанами, и они меня «сожрут». Тыча пальцем мне в лицо, они будут называть меня неблагодарной тварью!

Но ведь это не так, это несправедливые обвинения. Я погряз в долгах, даже перестал обедать в университетской столовой, боясь, что на меня будут смотреть как на нищего. Я хожу туда, только когда никого нет, и беру только соленья за пять фэней… А еще я знаю, что та студентка по имени Мэй Цунь начала проявлять ко мне интерес. Я это заметил. Но мне было уже не до того. Красавицы, как и свежие цветы, предназначены для достойных людей, а я дерьмо собачье, так что нечего маяться ерундой.

Эх, а мне-то мечталось, что через несколько лет я получу звание профессора, а может быть стану научным руководителем докторантов. Но я не в состоянии разобраться даже с собственными делами, куда уж мне консультировать других?

Мне и самому консультация не помешала бы.

Всю ночь я бродил по улицам, размышляя.

Неужели я потерял работу и стабильную зарплату?

За эти несколько лет у меня были опубликованы девять научных статей, ожидался выход моей новой монографии, меня должны были рекомендовать на должность доцента, а еще эти прекрасные глаза студентки Мэй Цунь, ее влажные и полные нежности взгляды, которые я ощущал на себе… Я не хотел от всего этого отказываться.

До чего же она обворожительна! Ее голос, одновременно плавный и бодрый – соблазн, которому невозможно сопротивляться. Я предостерегал себя: наберись терпения. Не берись за то, что тебе не по зубам. Но все же не мог удержаться и украдкой поглядывал на нее. Как я уже говорил, бегать я перестал. Стиснув зубы, я засел за учебу, установил для себя суровую дисциплину. Но теперь Мэй Цунь сама стала приходить ко мне, время от времени заглядывала «кое-что спросить». Несколько раз я сталкивался с ней в столовой, и она говорила: «Учитель У, вы чего так поздно? Тут уже и еды не осталось». «Ох, дела были, – отвечал я, – вот и припозднился». Я старался сдерживаться и не смотреть на нее, да, я нарочно на нее не смотрел! Бывало, что я несколько раз сталкивался с ней по дороге к столовой и так постепенно понял, что у нее есть ко мне интерес. Она часто меняла наряды и всякий раз возникала передо мной совершенно неожиданно. Так мы и ходили вокруг да около, ни я, ни она не делали первый шаг. Эффект отталкивания одноименных зарядов. Порой чем больше расстояние, тем слабее центробежная сила. Но что я мог поделать?

Как-то раз Мэй Цунь сказала мне, что нужно чаще пить кефир, потому что он полезен для желудка. Ох, вот оно как! Я последовал ее совету. Потом Мэй Цунь сказала, что на завтрак лучше всего есть яйца, а на ночь выпивать стакан молока и съедать яблоко. О-о, вот оно как… Только где деньги взять? Деньги. А еще она спросила: «Вы любите музыку? Музыка японского композитора Китаро дает ощущение, словно ты одна в огромной, бескрайней и унылой пустыне». Да знаешь ли ты, что такое одиночество в пустыне? У вас, городских, в семье кадровых работников твоим воспитанием занимаются четверо стариков, какое тут может быть одиночество? Она не знает, что я придавлен неодолимой силой. И я не скажу ей, никогда не отважусь сказать ей, кто я есть на самом деле. Но я все еще хочу видеть ее, пусть и издалека… А мальчишка-то из крестьянской семьи выжил… ну и ладно.

Неужели я и дальше буду перед ней притворяться?

Сколько лет я еще должен притворяться?

Толпы на улицах поредели, затих шум машин, на небе повисла смертельно бледная и лишенная половинки луна. Я скользил взглядом по зданиям вокруг, по уличным фонарям и думал о том, что до сих пор не обзавелся своим собственным, личным «фонарем». Мне предстоит еще много лет томиться, прежде чем я отыщу собственный свет в «клетушке» одного из этих зданий. Но даже если так, я готов ждать. С самого рождения я был обречен на тяжелую жизнь и трудностей не боюсь. К тому же я и сейчас живу куда лучше, чем раньше… Если бы еще не эти телефонные звонки, которые выдергивают меня из мечтаний о жизни специалиста и гонят прочь из дома.

В голове непрерывно звучала трель телефонного звонка. Этот проклятый телефон взял меня в тиски, я вот-вот погибну, опутанный телефонным кабелем. Телефон – поистине страшная вещь, он внушил мне настоящую фобию.

– Потеряш, – говорит мне Кролик в телефонную трубку, – знаю, что крупные дела ты не сможешь уладить, но мелочь-то тебе под силу? Купи мне несколько бутылок ядохимикатов, у меня в земле жуки завелись…

– Потеряш, – просит меня Уфан, – подай от моего имени жалобу. Сходи в провинциальное правительство, отдай жалобу прямо им, а еще лучше расскажи лично губернатору провинции о моем деле, меня незаслуженно обидели…

– Потеряш, – умоляет Железное яйцо, – раздобудь мне удостоверение, можно поддельное, чтоб я перед этими ублюдками мог им помахать…

– Братец, – говорит Гоцань, – выправь мне один документик, лицензию на торговлю, а то я торгую лапшой, и меня, блин, за каждый чих штрафуют.

– Потеряш, – просит Ляньчэн, – ты же там в городе знаешь всех, замолви в банке словечко, чтобы нам ссуду дали…

– Потеряш, эй, Потеряш, – восклицает в трубку Баогуй, – достань мне две тонны химических удобрений, так их разэдак! Мы потом на пятерых разделим, еще и откат получишь…

Проклятый телефон!

Вот почему меня так захватила мысль о побеге. Да по правде сказать, не просто мысль, а жгучее желание сбежать! Я должен уйти, сказал я себе, я должен покинуть это место. Иначе…

Как же мне было тяжело! Очень тяжело на душе. Я бросил Куньшэна на пороге редакции, и он остался там стоять на коленях. Сколько же он так простоял? Не представляю, как теперь посмотрю ему в глаза… Деньги, здесь имеют вес только деньги, именно они дают власть. Деньги загнали меня в угол, в безвыходный тупик. О владыка Деньги, о супруга владыки, о почтенные предки владыки, моим землякам пришлось стать на колени, осмелюсь ли я после этого называть себя человеком?!

Я слонялся по городу, словно бесприютный дух: пройдя Университетскую улицу, дошел до моста Дашицяо, потом до мостов Цзюкунцяо и Чжанцяо, миновал улицы Хубэйлу, Наньцзинлу и Хуаюаньлу… Уволься, говорил я себе. У тебя нет выхода. Ты не способен никого спасти, ты бросаешь всех на произвол судьбы. А раз так, тебе не место в этом городе, ты не достоин здесь находиться.

На душе было тоскливо, тревога прямо-таки съедала меня. Я бродил до рассвета, пока на улицах не начали появляться лотки торговцев, продающих завтрак. Я подошел к лоточнику, торгующему острым супом и газетами и купил у него утренний выпуск. Едва я раскрыл газету, как мне в глаза бросилась фотография Куньшэна, он попал на главную полосу второго разворота! На фото Куньшэн стоял на коленях, держа над головой лист бумаги с моим текстом… И кричащий черный заголовок: «Спасите детей!».