Книга жизни
Можно ли считать первой красавицей школы У Юйхуа из третьего класса, которая выделялась лишь чуть более высоким ростом, оформившейся грудью и округлым задом, да еще имела две длинные косы, которые обычно отбрасывала за спину, – вопрос спорный. Но пока несколько сотен учеников средней школы окружили стадион и стоявшего там офицера и глазели на него, как на обезьянку в вольере…
Старший лейтенант артиллерии Цай Гоинь проторчал на стадионе больше часа. Он прохаживался туда-сюда под баскетбольным кольцом в ожидании ответа от директора. Вероятно, чтобы сбросить нервное напряжение, он дошел до турника и, подпрыгнув, повис на перекладине на обеих руках… Но, сделав всего один оборот, обнаружил, что вокруг уже столпилось несколько сотен человек, которые беззастенчиво пялятся на него.
Цай Гоинь тонул в этих взглядах, прикованных к нему, цепких, как у стрелков, следящих за целью. Девчонки показывали на него пальчиками и, прикрыв рты ладошками, тихонько хихикали; в глазах мальчиков читались сложные чувства, они напоминали ворвавшуюся в овечий загон свору волков… Лицо лейтенанта мигом залил румянец, он не ожидал, что о его сватовстве узнает столько народу. Но, как истинный вояка, закаленный в боях, он не показал своего замешательства. Пробормотав что-то себе под нос, он резким прыжком соскочил с турника. Мгновение спустя ротный командир в чине старшего лейтенанта Цай Гоинь уже стоял навытяжку, пятка к пятке, и торжественно салютовал ученикам, а затем прочистил горло и рявкнул как лев:
– См-и-и-и-рно!
Ученики замерли и, машинально повинуясь приказу, встали навытяжку, также сведя пятки вместе… Не давая им опомниться, старший лейтенант и командир роты Цай Гоинь тем же взрывным голосом отдал следующий приказ:
– Кру-у-у-гом! Шагом марш!
Команды отдавались тоном, не терпящим возражений. Поэтому ученики были вынуждены удалиться… Цай Гоинь вновь остался на стадионе в гордом одиночестве.
Однако ребята так просто не сдавались. Отойдя от стадиона, они направили свой не успевший остыть энтузиазм на другую цель.
Ученица У Юйхуа поначалу тоже побежала было вместе со всеми к стадиону, но на полпути ее окликнула учительница. Выслушав сперва ее, а потом директора и осознав, что ей предлагают, она не знала, куда деться от стыда. Прикрыв лицо ладонями, У Юйхуа выбежала из директорского кабинета, не помня себя добралась до своей комнаты в общежитии и заперлась на ключ. Выходить и общаться с кем бы то ни было она не хотела.
Стоит признать, поначалу у нее возник некоторый интерес к старшему лейтенанту Цай Гоиню, ведь именно ей было поручено вручить ему тот злополучный букет. Как уже было сказано, Цай Гоинь дважды проводил занятия по строевой подготовке для учеников их школы, а в те времена большинство девчонок мечтали о возлюбленном-военном, таково было веяние эпохи. Словом, Юйхуа была горда и взволнована, когда поднималась на сцену в школьном актовом зале с цветами в руках.
Она так распереживалась, сердечко ее колотилось так быстро, а лицо так пылало, что рассмотреть Цай Гоиня толком ей не удалось – собственные эмоции все перекрыли. В сознании отпечатался лишь смутный образ, и самыми яркими в этом образе были его сапоги. Вручив букет, Юйхуа отсалютовала офицеру и мигом сбежала со сцены… Этим все и ограничилось, они даже парой слов не перекинулись. Объективно говоря, у девочки, в сердце которой только начали пробуждаться чувства, конечно, имелась симпатия к военному, к герою. Это были еще не расцветшие чувства, которые таились на дне души, духовное увлечение, не подкрепленное рациональными рассуждениями. И вот теперь этот офицер сам явился к ней в школу.
Ученики со всех сторон осаждали комнату Юйхуа: одни стоялиу двери, другие маячили под окнами, десятки пар глаз сверлили взглядами бумагу на окне, которой в ту пору пользовались вместо стекол, от плевков она намокла и в ней появились многочисленные дырочки, а за плевками в комнату проникали со всех сторон ругань и скабрезности. Немало едких замечаний было отпущено в адрес Цай Гоиня, его маленького роста, кривых торчащих зубов, досталось и пышной груди и объемным ягодицам У Юйхуа… Еще и вечер не наступил, а у них обоих уже появились прозвища: Гном и Пампушка. Несчастная У Юйхуа не могла сдержать слез, но довольно быстро вяла себя в руки. Девушка она была гордая и не собиралась давать ни малейшего шанса для новых нападок своим обидчикам. И пусть она испытывает некоторую симпатию к этому низкорослому офицеру, который выступал с докладом у них в школе, но кого это касается? Это дело личное! Теперь же вдруг девушка осознала, что стала предметом для сплетен: до ее ушей доносились обидные слова и прозвища, совершенно чужие люди позволяли себе высказывать самые грязные домыслы о ней. Подумать только, кто-то даже утверждал, будто она прогуливалась с офицером в рощице за стеной школы и держала его за руку, и вообще у них давно уже случилось «то самое»… Эти нелепые, но до крайности обидные слухи убили в зародыше и без того не слишком глубокие чувства к Цай Гоиню. Из страха окончательно потерять лицо У Юйхуа той же ночьюсобрала свои вещи, при помощи двоих верных подруг-одноклассниц незаметно выбралась с территории школы и уехала домой.
Знаменательный визит Цай Гоиня в школу состоялся в субботу днем, а уже к ночи об этой истории знал весь Инпин. Нам, местным, воображения было не занимать, новость быстро передавалась из уст в уста, а когда дошла до восточной окраины и вернулась на западную, где было расквартировано войско, то превратилась в рассказ о том, как «некий офицер бегал в среднюю школу и подглядывал за школьницами в душе».
К несчастью для моего дяди, та самая учительница уездной средней школы оказалась женой одного из комиссаров расквартированного здесь артиллерийского полка. Когда субботним вечером до ушей ее супруга дошла информация, что его жена замешана в скабрезной истории про «офицера, подглядывавшего за ученицами в душе», тот, разумеется, пришел в ярость. Горя праведным гневом и желанием восстановить репутацию своего гарнизона, комиссар тем же вечером объявил экстренный сбор… и приказал арестовать Цай Гоиня.
Дяде моему тогда только исполнилось тридцать два года, шестнадцать из которых он отдал военной службе, а из этих лет восемь провел непосредственно на поле боя, то есть определенные боевые заслуги у него имелись. Словом, его выслушали, постарались отнестись справедливо и посадили под трехдневный арест, а по истечении этого срока выпустили. И что вы думаете? В следующую же субботу, опять же в обед, он вновь стоял в дверях кабинета директора школы:
– Ну, так как там мое дельце?
– Попейте, – любезно предложил директор, – вот, пожалуйста, выпейте водички… Я поручил жене найти вам подходящую партию, это работница хлопкоткацкой фабрики, и ростом вышла, и характер что надо. Да и личико…
– К делу. Ближе к делу.
– Жена говорит, та девушка готова с вами встретиться. Может, найдете время с ней познакомиться?
– Вы же говорили, что все устроите? Ну так что? Говорите все как есть.
– Ох… – замялся директор. – Да вы попейте, попейте водички…
– Ближе к делу.
Директор потупил глазки:
– Командир Цай, забудьте об этом. Ее уже здесь нет, она ушла из школы.
Цай Гоинь опешил:
– Ушла из школы?
– Да, ушла из школы, – подтвердил директор.
– То есть тут вы уже ничего не можете поделать?
– Верно, не могу.
– Ну что ж, славненько. – Цай Гоинь развернулся было к двери, но сделав пару шагов, остановился и отчеканил: – Дайте мне ее адрес.
* * *Так старший лейтенант, командир роты Цай Гоинь впервые появился в нашей деревне – на джипе, с коробкой пирожных в руках.
Когда его зеленый внедорожник проехал по главной улице Улянцунь, все женщины, вытянув шеи, попрыгали со своих каменных валов и, ахая и охая, бросились сообщать другу весть о том, что к ним пожаловал «большой чиновник».
Сегодня, по прошествии пятидесяти семи лет, мне думается, что если бы старший лейтенант Цай Гоинь заранее знал о сложной деревенскойобстановке, в которой жила У Юйхуа, если бы он знал, что сам станет многодетным отцом семейства с окладистой бородой, вряд ли решился бы на это сватовство.
Но тогда в Цай Гоиня словно бес вселился, он упрямо добивался своего и никого не слушал. Внедорожник подкатил прямо к деревенскому гумну, и Цай вновь оказался в центре внимания десятков пар глаз, на сей раз принадлежавших жителям нашей округи.
Доселе в нашу деревню не заезжал ни один джип, поэтому местный люд с нескрываемым изумлением взирал на эту железную диковинку зеленого цвета: сперва на взрытую им колею и причудливые узоры, которые оставляли на земле колеса; затем на его фары, которые были, как кто-то выразился, крупнее, чем бычьи яйца; потом уже взоры обратились к сидевшему в джипе человеку в военной форме, причем женщины рассматривали не столько самого мужчину, сколько герб на его фуражке, дугу и три «серебряных боба» на его плечах. Настоящий фурор произвели его сапоги, говорят, эти кожаные сапоги при ходьбе постукивают и пружинят. Потом взгляды обратились к коробке с пирожными в руках офицера, а слух деревенских уловил в его путунхуа[10] отзвуки дунбэйского диалекта… Все это чрезвычайно взбудоражило женщин деревни Улянцунь. Откуда им было знать, что джип этот он взял на время из уездной военной части, которую возглавлял его давний боевой товарищ; и тем более им было неизвестно, что сапоги подарил ему пьяный русский, когда Цай Гоинь служил в южных провинциях. Женщины понимали лишь, что это «большой чиновник» и что он приехал свататься.
Весть очень быстро долетела до дома У Юйхуа, так что к ее двору Лао Цай (да, он практически сразу стал для местных Лао Цаем) шагал уже в сопровождении деревенских женщин.
Но подойдя к воротам, Цай Гоинь обнаружил, что они заперты. Да что ж такое, опять его оставили ни с чем, стоять в дорожной пыли да еще с коробкой пирожных в руках!
Надо сказать, что деревня Улянцунь всегда славилась гостеприимством по отношению к чужакам. Однажды много лет назад из другой волости сюда по каким-то своим делам забрел старик, был он странен и грязен, но сельчане поднесли ему чаю, напоили и накормили, а после долго общались. А что же сегодня? Ведь приехал такой редкий, высокопоставленный гость! Дом семьи У Юйхуа окружала низенькая глинобитная стенка, такая, что любой мог без труда через нее перелезть, просто перекинув ноги. Это и сделали самые активные и нетерпеливые местные женщины: перебрались через забор и принялись колотить в двери дома. Они по очереди энергично стучали дверной колотушкой и громко кричали, обращаясь к У Юйхуа по ее детскому имени: «Сяо Хуа, открой тетушке!», «Открывай, это я, бабушка Цзюйэр!» Некоторые взывали к матери Юйхуа, и ее называя детским именем: «Хуань, открывай, что за спектакль вы устроили? Девчонка не маленькая уже!»
Матушке У Юйхуа вовсе не хотелось обижать односельчан, и вскоре она распахнула двери дома, но ее дочь по-прежнему пряталась во внутренних комнатах и выходить не желала. Охваченная смешанными чувствами, она не могла решить, как себя вести теперь, когда дело приняло столь серьезный оборот. Под неумолкаемый гомон собравшихся она неожиданно поняла, что ее отношение к этому в общем-то незнакомому мужчине, который так упорно ее преследовал, немного изменилось. Она вспоминала, как он выступал с докладом, как вел у них в школе строевую подготовку, и вдруг ей очень захотелось еще раз посмотреть, каков же он из себя, этот офицер. Она подошла к решетчатому окошку, отделявшему спальню от гостиной, послюнила палец и проделала в оконной бумаге малюсенькую дырочку… Но все, что ей удалось увидеть – это бесконечный хоровод крепких задов своих односельчанок.
В дом непрерывным потоком устремились женщины со всей деревни – кто со сплетнями, кто с уговорами, кто в качестве переводчика, (последние были уверены, что прекрасно знают путунхуа). Женщины одна за другой переваливались через ограду во двор, передавали друг другу содержание переговоров с семьей У… Услышанное зачастую переосмысливалось сообразно собственному пониманию: убирали то, что было, на их взгляд, лишним, добавляли недостающие детали, история кипела, переваривалась, словно медовый сироп. Обычно подобным образом подбирают ключи к запертой двери: один не подходит – пробуют другой, третий и так далее… И за этими многочисленными попытками минуло четыре часа. Какой ключ в конце концов позволил проникнуть в ее сердце, в конечном счете не могла сказать даже сама У Юйхуа. Когда женщины с молчаливого согласия девушки наконец распахнули ворота во двор и впустили гостя, уже стемнело и пришла пора зажигать фонари.
Наконец-то Цай Гоинь, простоявший у ворот так долго, смог отведать «яичного чаю» (сейчас я расскажу вам рецепт: растертые с тростниковым сахаром шесть яичных желтков смешивают с молоком и крепко заваренным стаканом чая, все это быстро взбалтывают, чтобы желтки не свернулись, и тут же подают к столу), а ценой этого необычного напитка было согласие войти в дом будущей жены в качестве зятя. Забегая вперед, скажу, что Цай Гоинь решил принимать и другие странные обычаи и обряды нашей деревни.
И вот жених и невеста предстали друг перед другом лицом к лицу. В тусклом свете керосиновой лампы У Юйхуа стояла, опустив глаза долу, и хотя совсем недавно ей самой хотелось посмотреть на суженого, захлестнувшее сейчас смятение не давало девушке поднять взгляд. Лампа разбрасывала скупые желтоватые лучи и выхватывала из тени то силуэт офицера, то многочисленные коробки с угощением, которые Цай Гоинь выставил на стол. Наконец, пересилив себя, Юйхуа посмотрела прямо на своего жениха, о котором знала лишь то, что он участвовал в Корейской войне[11] против американцев, когда Китай направил туда свою армию в помощь северокорейским войскам. Пожалуй, это и сыграло решающую роль – уж больно престижно в те времена было выходить замуж за военных. Были, конечно, и другие факторы, но не столь яркие.
Итак, по устной договоренности Цай Гоинь после свадьбы должен был переехать в деревню Улянцунь, в семью супруги. Говорят, праздник им устроили необычайный. У Юйхуа была первой в деревне девицей, которая в день своей свадьбы разъезжала на джипе. Машина выехала через ворота их дома и, преследуемая толпой зевак, объехала всю деревню, после чего вернулась обратно во двор. Да, вот так-то, сделав круг по деревне на джипе, старший лейтенант и командир роты Цай Гоинь стал дядюшкой – мужем моей родной тетушки.
Зарабатывал Цай Гоинь на тот момент 98 юаней в месяц и относился к той категории людей, чьи доходы считались неплохими. Однако почти все свои сбережения он потратил на эту свадьбу, а также на презенты и благодарности местному люду за коллективную помощь в сватовстве – тут уж ничего не попишешь, такова традиция. Впрочем, семье У тоже пришлось потратиться – мало того что дочке приданое справить, так еще и банкет оплатить! А угощение, уж поверьте, было богатое: блюда сменялись одно другим, тут вам и три жирненьких запеченных поросенка, и десять тарелок доуфу, и более 1700 цзиней[12] крахмальной лапши, а еще были полные корзины сладких «цветочных завитков» из сдобного теста, ну и куда же без сигарет и водки… Да уж, и стар и млад, и мужчины и женщины наелись и погуляли тогда на славу!
Той ночью луна светила над деревней Улянцунь ярче любого фонаря, и чуть не все жители собрались под окном у новобрачных – подслушивать. Под чистым и ясным лунным светом они ждали, когда до них донесется хоть что-то похожее на звуки любовных утех, но прождав до самой росы, так ничего и не услышали.
В конце концов из спальни все-таки послышались звуки – это У Юйхуа плакала навзрыд.
* * *Известно, что каждый из нас рано или поздно вернется в землю.
Знаете, а ведь я никогда особо пристально не вглядывался в свое лицо. Нет, конечно же, я порой смотрелся в зеркало, но это был лишь беглый взгляд. Хотя, говорят, лицо человека хранит на себе печать всех пережитых им страданий… В то время я понятия не имел, что же я за человек, не знал, откуда появился и куда уйду. И никогда не задумывался, почему у меня кожа желтая и почему она именно такая. Теперь я наконец понял: цвет кожи зависит от земли, где родился и вырос человек, так что мы с нашей Лёссовой равниной[13] одного оттенка.
Да, какое-то время я непрерывно восстанавливал и приукрашивал свои воспоминания. Очень многое исказил, включая собственное детство, и угадайте, что я почувствовал, когда открыл глаза и увидел перед собой дядю?
В моих воспоминаниях он слился в единое неразрывное целое с деревней Улянцунь: стога сена, полевые воробьи, деревья, хижины, каменные валики, черепица и звериные головы на крышах – все одинакового цвета. Дядя напоминал ту глинобитную стену, что окружала деревню, или же пепельно-серый старый пень у обочины дороги, изъеденный ветром и выщербленный дождями. Лицо его – точь-в-точь карта нашей деревни со всеми канавами, рытвинами и оврагами. Веки его напоминали две высушенные, сморщенные и пожелтевшие корки граната, между которыми маслянисто поблескивали две черные фасолины зрачков. Его темно-серый ватник протерся до дыр, и через прорехи лезла наружу начинка. Он подпоясывался соломенной веревкой, и торс его походил на вязанку хвороста; если же смотреть ниже пояса, то там его наряд и вовсе представлял собой сущие лохмотья, из которых торчали тонкие ноги, обмотанные какой-то ветошью, видимо, выполнявшей роль портянок. Пожалуй, эта деталь его наряда была единственной, выдававшей в нем бывшего солдата.
Болтливость деревенских женщин всем известна, именно она обогатила мои детские воспоминания. История сватовства моего дяди, которая в свое время потрясла весь Инпин, довольно быстро утратила свое очарование. Старший лейтенант и командир роты Цай Гоинь, сняв с себя военную форму, превратился в самого обыкновенного крестьянина, стал рядовым жителем деревни Улянцунь. Особенно досадно было то, что его воинская часть № 4873, точнее – некогда расквартированный в Инпине артиллерийский полк, а еще точнее – северный гарнизон, где дядя служил командиром роты, спустя двадцать пять лет прославился своим генерал-лейтенантом и двумя генерал-майорами, а ведь все трое когда-то служили под началом моего дяди. Дядя же после ссоры с комиссаром полка демобилизовался, и все ради женщины.
Правду говорят – счастье мимолетно. После свадьбы молодожены лишь однажды навестили родню, а именно – дядю У Юйхуа по материнской линии. Медовый месяц закончился, и они, прихватив несколько коробок пирожных в качестве угощения, отправились к нему в гости. Всю дорогу они разговаривали, были друг с другом ласковы и нежны. Но едва прибыли на место, как со всех сторон начали раздаваться смешки. Пара и впрямь выглядела комично: она долговязая, он низенький и коренастый, как пушечное ядро, и этот контраст и вызывал у всех смех. Разглядывая мужа племянницы, облаченного в крестьянское тряпье, дядя обронил:
– Хуа, это чего такое? Он же у тебя вроде офицер? А куда погоны девал?
С тех пор У Юйхуа больше не появлялась на людях вместе с мужем – видать, затаила в душе обиду: выходила замуж за офицера, а он оказался простым крестьянином.
Вскоре после свадьбы начались ссоры, а потом и драки, тетушка дралась с дядей всю жизнь. Сколько раз им приходилось покупать домой новую глиняную посуду, уже и не счесть, а все потому, что во время бурного выяснения отношений в ход шло все, что попадалось под руку, и хрупкие глиняные кувшинчики и плошки нередко разбивались прямо о дядюшкину голову. Говорят, во время этих ссор У Юйхуа не раз вопрошала мужа, чем же она ему так приглянулась, но тот всякий раз отвечал молчанием. Оно было довольно красноречивым ответом на ее вопрос.
По современным меркам чувство прекрасного у Цай Гоиня, на тот момент старшего лейтенанта и командира роты, было что надо. У Юйхуа, девица ростом метр семьдесят два, была чертовски привлекательна: стройная, с упругой грудью, шикарными длинными ногами и крепкими ягодицами – сейчас красавицы с такими формами вышагивают по подиуму.
Может быть, высокая и стройная девушка напоминала старшему лейтенанту Цай Гоиню о тонких и гибких березках его родного Дунбэя, а ее роскошные длинные ноги и округлый зад вызывали смутные воспоминания о юных годах, когда он служил в кавалерии? Думаю, много позже дядя понял, что такие формы свойственны всем женщинам нашей деревни, потому что они с самого детства катают тяжелые каменные валики, плетя циновки.
Кому дано выразить словами такую непростую вещь, как чувства? Даже материальные предметы со временем меняются, так разве может оставаться неизменной такая призрачная, эфемерная штука, как чувства? Но старший лейтенант Цай Гоинь никак не ожидал, что совместная жизнь с той, чьей любви он с таким упорством добивался, будет состоять из сплошных пререканий и ругани.
О военной карьере нечего было и думать; деревенская жизнь постепенно поглотила дядю: поначалу столь выпуклые, черты бравого вояки сперва потускнели, а после и вовсе стерлись. Досужие сплетники болтали, что первое время жизнь в деревне была для него невыносимой, такой, что он порой не выдерживал и уходил в сторону болот, чтобы там, в камышах, криком выразить всю свою тоску. И тогда в золоте солнечных лучей, которые разбрасывало солнце, он вставал лицом к бескрайним зарослям и тонувшему в них мандариново-рыжему светилу и громовым голосом командовал: «А-а-артиллерия! К бою!» За этой командой следовала еще одна, и еще – прямо-таки полный набор для строевой подготовки…
С тех пор как Цай Гоинь оставил военную службу, жизнь его, как говорится, дала крен. Сельчане все чаще позволяли себе бросать на него взгляды, в которых сквозило презрение, а самые бойкие из местных женщин и вовсе откровенно насмехались над ним, балагуря и сплетничая, пока под их ногами перекатывались каменные валики. Болтали, например, что видели, как он подбирал возле торговой лавки окурки с земли и жадно затягивался вонючим дымом. А еще однажды на ярмарке в селе по соседству видели его в штанах с порванной ширинкой, да штаны-то это были женские! Видать, откопал на дне сундука, в котором хранилось приданное У Юйхуа, да и надел не глядя. Едва завидев Цая, женщины с высоты своих каменных валиков кричали ему: «Лао Цай, ты ростом чуть выше этих валиков! Скажи-ка, а как в постели управляешься? Ты жену обнимаешь или она тебя?»
Но тут насмешницы явно ступали на зыбкую почву, ведь несмотря на их издевки, доказательства того, что дело свое в постели дядя выполнял исправно, были, как говорится, на виду. За минувшие после свадьбы десять с лишним лет У Юйхуа родила ему пятерых детей, но выжило из них только трое. Возможно, это также оказало свое влияние, и семейная жизнь тетки и дяди становилась хуже год от года.
Труднее всего приходилось первые несколько лет. Цай Гоинь терпеливо сносил насмешки местных острословов, но не таков был характер его жены У Юйхуа. И вот однажды вечером, уже лежа в постели, она необычайно доброжелательно сообщила мужу, что в сельскую коммуну направили Лао Ху, бывшего начальника уездного военного комиссариата, того самого, что одолжил им на свадьбу джип, и более того – он уже прибыл.
– Вы ведь давние боевые товарищи, почему бы тебе не проведать его, может, он тебе чем подсобит? – мурлыкала У Юйхуа.
– Нет, – отрезал дядя, который несмотря ни на что сохранил остатки самолюбия.
После этого муж с женой повернулись друг к другу спинами и больше не перемолвились ни словом.
У Юйхуа проплакала всю ночь, а наутро, причесавшись половинкой деревянного гребня, который сама же и сломала, швырнув об землю, отправилась в коммуну.
Несколько лет тяжелого деревенского труда сожрали красоту У Юйхуа. После рождения второго ребенка ее груди иссохли и обвисли, как два старых высушенных на солнце баклажана, и она уже не могла похвастаться стройной талией, как в былые дни. Длиннющие косы цвета воронова крыла пришлось срезать и продать. Теперь волосы на голове топорщились разные стороны, и прическа больше всего напоминала гнездо. Лицо, испещренное пятнами, которые появляются при беременности, утратило прежний здоровый цвет. Вся она как-то отощала и походила теперь на гигантского богомола. Единственное, что осталось от ее былой красоты, – это ноги, длинные и худые, как жерди.
Вот эти-то длинные ноги и понесли ее в то утро в коммуну, где она и учинила скандал, сопровождавшийся руганью и оскорблениями. У Юйхуа обзывала Лао Ху обманщиком, кричала, что они с этим Цаем одного поля ягоды, топала ногами и проклинала обоих на чем свет стоит. Лао Ху вовсе не был готов к такому повороту событий, да и разве можно подготовиться к подобному взрыву женской ярости? На лбу начальника комиссариата вспухли вены, он изо всех сил старался унять эту бурю и в конце концов пообещал разгневанной женщине некоторые преференции для мужа. Вот так благодаря напору У Юйхуа Цай Гоинь все-таки получил причитавшуюся ему военную пенсию за боевые ранения, которых у него было целых семь. Пенсия эта составляла аж семь юаней, видимо, по одному на каждую из его ран.
* * *Знаете, а ведь дядя был моим благодетелем и тем самым испортил мне жизнь.