Книга жизни

Со временем я стал замечать, что он все чаще уходит из дома с циновкой. Летом, прихватив любимый коврик, дядя шел на бахчу или на болото в камыши. Иногда – чтобы сопровождать кадровых работников из уезда или коммуны, в другой раз – на собрание кадровых работниц, заведовавших производством циновок. Бывали дни, когда он с самого утра и до позднего вечера таскался со своей циновкой под мышкой с места на место: посидит под деревом – идет на гумно, оттуда – к реке… Объяснял он это одним словом: комары. Там комары, говорил дядя.

Видимо, какие-то особые комары терзали тогда не только его тело, но и душу.

Я рассказывал, как из-за моего злополучного укуса остатки дядиной репутации разлетелись в клочки. Хочу лишь добавить, что после того случая по деревне стали распространяться самые нелепые слухи, они обрастали всевозможными подробностями и в итоге превратились во что-то уж совсем невообразимое. В год окончания моей учебы в средней школе высшей ступени директор деревенской начальной школы Мяо Гоань привез с совещания в уезде важную новость: объявлен набор в университет! Студентов брали по рекомендациям, были выделены квоты – три человека от каждой коммуны. Спешно оседлав свой старенький велосипед, Мяо Гоань помчался в деревню, чтобы как можно скорее рассказать обо всем моему дяде. Ведь секретарь партячейки мог и похлопотать, чтобы одно из мест досталось его племяннику!

Напомню, что в деревне меня считали вредителем и паразитом, объедающим своих односельчан. Мое поступление в университет позволило бы местным скинуть наконец это многолетнее ярмо, да и меня подобный расклад вполне устраивал. Учеба в университете тогда была бесплатной, более того – студентам платили стипендию и выделали общежитие, так что резон отправить меня подальше был очевиден. Правда, директор начальной школы сказал, что два из трех мест, выделенных на нашу коммуну, уже распределены между детьми кадровых работников, осталось всего одно место, на которое претендуют тридцать производственных бригад, и удастся ли отвоевать его для меня – большой вопрос… Словом, пора было подключать Лао Цая.

Кинулись его искать, забегали во дворы, звали-звали, нет его – как сквозь землю провалился! Десятки человек, надрывая глотку, орали: «Лао Цай, а Лао Цай!? Где ты?», но дядюшка не откликался. Наконец директор Мяо Гоань подал идею:

– Звоните в колокол! Может, заслышав звон, он поймет, что дело срочное…

Колокол прозвонил трижды, и действительно, спустя некоторое время явился Цай Гоинь. Он выбрался из зарослей тростника, зажав, как обычно, под мышкой свернутую в рулон циновку и придерживая рукой штаны. Толпа на улице его явно озадачила, он обвел ее недоуменным взглядом и смущенно пробормотал:

– Твою ж мать, пошел отлить, тут ремень-то и порвался…

Все уставились на него. Никто не слушал его объяснений. Все смотрели только на штаны… Значит, пока тут люди бегают в поисках, в колокол звонят, он преспокойно сидит себе в кустах? Да и кто же так долго отливает?

Сквозь толпу пробралась У Юйхуа, ведя за собой ребенка. Она встала перед мужем, внимательно оглядела его с головы до пят и неожиданно для всех влепила ему две звонкие пощечины, после чего молча удалилась, не выпуская руку ребенка.

Дядя аж присел. Первое, чему он научился, перебравшись в Улянцунь, это сидеть «стогом», то бишь на корточках. Итак, Цай Гоинь уселся «стогом» и с затравленным видом прислонился к той самой софоре, на которой висел колокол, после чего сконфуженно проговорил:

– А в чем, собственно, дело? Случилось, что ли, чего?

Все прекрасно понимали, что ремень порвался вовсе не потому, что дяде приспичило отлить, но предпочли поверить. У нас в деревне принято верить должностному лицу, если оно поясняет свое поведение, вот все и сделали вид, что верят. Поэтому к вопросу с порванным ремнем больше не возвращались.

Директор начальной школы Мяо Гоань принялся рассказывать дяде о наборе в университет по рекомендации.

– Не упусти этот шанс, – твердил он. – Всего одно место на тридцать деревень, и я слышал, решать будут уже завтра. Может, кому-нибудь подарок надо сделать?

Деревенские подхватили:

– Надо, надо подарок сделать!

Слово «подарок» вырывалось криком из каждой глотки, звуча мощно и убедительно.

Я в это время прятался за дядиной спиной: он опирался на ствол софоры с солнечной стороны, а я – с обратной. От волнения кровь прилила к моим щекам, сердце неистово билось – так, будто готово было выскочить из груди. Да, тогда я еще умел краснеть, потом разучился.

Все с нетерпением ждали, что же скажет дядя, но он молчал. И я понимал, почему, ведь для того, чтобы попытаться протолкнуть меня в университет, ему нужно было отправиться на поклон к начальнику военного комитета коммуны Лао Ху, своему бывшему боевому товарищу, именно его следовало одаривать. А дяде вовсе не хотелось ничего выпрашивать у Лао Ху, это больно било по его самолюбию.

Но и наши деревенские отступать не собирались. Они окружили Цай Гоиня плотным кольцом, требовали ответа и обсуждали разные варианты подарков, которые могли бы понравиться начальнику военного комитета. Кто-то предлагал кунжутное масло: у производственной бригады ведь еще оставалось несколько бочонков? Другие советовали подарить несколько пачек дорогих сигарет: взяли бы вскладчину в лавке. Им возражали, что одних сигарет недостаточно, к ним еще нужно добавить алкоголь…

Я весь извелся от волнения, ведь решалась моя судьба! Мне так хотелось дотянуться до дяди, встряхнуть его, сказать что-нибудь, чтобы он поддержал меня. А еще меня переполняло чувство благодарности к односельчанам, подумать только, я и предположить не мог, что стольких людей будет заботить мое будущее.

Десятки пар глаз буравили дядю, и в них читался немой вопрос не только о том, намеревается ли он помогать мне, но и про злополучный порванный ремень. Цай Гоинь опять повторил, что ремень «лопнул», но никто не стал слушать его объяснений. Собравшиеся все настойчивее убеждали дядю, приводили аргументы, не последним из которых был и тот, что я сирота, и поэтому мне следует обязательно помочь. Что тут сказать, в этой ситуации правда очевидно была на их стороне, хотя, конечно, за любой правдой на свете скрывается множество факторов, но озвучивают обычно только самый очевидный.

Дядя мой выглядел таким беспомощным, он продолжал сидеть под софорой с видом провинившегося ребенка. Однако делать ему было нечего – домой не пойти, там война, соседи окружили со всех сторон и требуют ответа. Медленно и с неохотой выпрямившись во весь рост, он тихо произнес: «Стыдоба-то какая…»

Тем же вечером Цай Гоинь повез подарки нужным людям, а вернулся лишь на следующее утро. Возможно, подъехав к дому Лао Ху, он еще долго сидел на корточках перед дверью, не решаясь постучать. Ему очень хотелось «сохранить лицо», но выхода не было. Потом они пили всю ночь со своим бывшим боевым товарищем, а теперь – значимым должностным лицом из коммуны. Вернувшись в деревню, дядя, не обмолвившись ни с кем ни единым словом, рухнул в стог сена, словно сраженный тяжелой болезнью.

Местные принялись ходить вокруг него кругами – шутка ли, всем было интересно, чем закончился его визит. Наконец дядя пробормотал одно-единственное слово: «Уладил».

Вот так и вышло, что я не поступал в университет, как это делали вы или ваши знакомые, вовсе нет! Меня приняли без экзаменов, как тогда было принято говорить, отослали. За единственное оставшееся по квоте место боролись тридцать производственных бригад, но в конце концов оно досталось мне. Ради этого деревенские пожертвовали своим кунжутным маслом и деньгами на покупку сигарет и спиртного, а дядя – собственным лицом. Представляете себе, что я почувствовал, когда получил заветную бумажку – извещение о зачислении в вуз? «Ну все, прощай, Улянцунь, – сказал я себе. – Больше мне не придется чувствовать на себе взгляды, полные ненависти, которыми меня встречают, куда бы я ни пришел».

Знаете, нельзя недооценивать внешнюю форму, порой она все-таки отражает содержимое. Когда у меня в руках оказался документ, где черным по белому было написано, что я стал студентом, отношение деревенских ко мне изменилось. Люди приглашали меня в гости, старались угостить чем-нибудь вкусным, всячески расхваливали, припоминали мельчайшие детали моей биографии, каждый поступок рассматривался так и эдак, а важность их раздувалась до невероятных размеров. Я вдруг перестал быть вредителем и превратился чуть не в самого смышленого юношу в деревне. Всякий раз, когда меня звали на ужин, дядя составлял мне компанию. Однажды он напился допьяна, и, облокотившись мне на плечо, выдохнул прямо в ухо вместе с винными парами то, что все это время так и не выходило у него из головы: «Э-э-х, возвели на меня напраслину, дружок… в тот раз у меня правда ремень лопнул…»

В день отъезда провожать меня вышла вся деревня. Чувства народ тогда испытывал, судя по всему, смешанные: для начала, это было проявление некой «коллективной доброты», но не стоило забывать и о том, что в будущем я вполне мог стать уважаемым человеком, «важным чином», на что, вероятно, многие и рассчитывали. Как бы там ни было, белье и постельные принадлежности для меня собрали женщины всей деревни, тазик для умывания был куплен на общие деньги, а продуктовый мешок набит яйцами и сушеной хурмой… Многие плакали, да и у меня глаза были на мокром месте.

– Потеряш, ты же еще вернешься? – спрашивали сельчане, окружив меня.

– Вернусь, – отвечал я. – На каникулы приеду.

Однако в то же время у меня было чувство, будто я вырвался на волю. Я прекрасно понимал, что без той заветной бумажки о поступлении я по-прежнему был бы для них никем. Нет, я ни за что не вернусь.

Подумать только, как же искренне я верил тогда, что сумел выбраться…

Тем временем раздор между дядей и У Юйхуа принял совсем крутой оборот.

Поводом к очередному взрыву ярости послужил тот самый порванный ремень. Когда Цай Гоинь в тот день вернулся домой, У Юйхуа на его глазах выхватила из кроватки их годовалую дочку, третью по счету, и, перевернув вверх ногами, злобно прорычала:

– Неблагодарные твари! Шмякну ее об пол, и дело с концом!

Цай Гоинь перепугался до смерти – девчушка была его любимицей. Жена родила ему пятерых детей подряд, все девочки. Выжили из них только трое, и У Юйхуа все дни проводила в заботах о них – мыла, кормила, подтирала, убирала, и все это вымотало ее донельзя. Дети представлялись ей маленькими орущими засранцами, настоящей катастрофой, виновником которой был, разумеется, ее муж. Так что без малейшей жалости У Юйхуа схватила дочурку за лодыжку и подняла вверх ногами, готовая в любой момент разжать руку. Сама малышка, казалось, не видела в этом ничего страшного, ее миндалевидные глаза искрились жизнью и как будто улыбались.

Дядя пулей рванул к жене, отобрал ребенка и, подцепив У Юйхуа ногой, повалил ее на пол. После того как ребенок вновь оказался на кровати, супруги сцепились уже не на шутку. Они катались по полу, опрокинули тумбу с умывальным тазом, сбили связку готовых циновок, разбросали стебли тростника, потом кто-то из них наткнулся на стоявший в углу глиняный чан, словом, точь-в-точь как два дворовых пса в уличной грязи, разве что шерсть клочьями не летела.

Стены дома моих дяди и тети были испещрены следами их совместной жизни. Некоторые располагались повыше, другие – пониже, были среди них яркие и едва заметные, а кое-где эти отпечатки даже складывались в целые цепочки, и все они появились вследствие таких вот драк. Это были битвы не на жизнь, а на смерть: супруги колотили друг друга лбами, катались по полу, таскали друг друга за волосы, отталкивались от стен ногами, да с такой силой, что штукатурка отваливалась целыми кусками. Дядюшка, помнится, круглый год носил прорезиненные ботинки военного образца времен Освобождения[16], которые купил за два с половиной юаня. Крупные черные отпечатки с грубым рельефом – это его ног дело, а светло-серые следы матерчатых или кожаных подошв (к свадьбе дядя купил У Юйхуа две пары разных туфель) были оставлены ногами его жены. Отпечатки иногда перекрещивались или накладывались друг на друга, петляли и образовывали зигзаги, словом, рисовали типичную кривую человеческой жизни.

Поначалу они дрались только в доме, старались, как говорится, не выносить сор из избы, а на улице позволяли себе угостить друг друга незначительным тычком или царапиной. Однако спустя некоторое время драки переместились сначала во двор, а потом и вовсе на улицу. Хотя стоило им оказаться у всех на виду, дядя переставал отвечать на удары, и тогда уж У Юйхуа мутузила его абсолютно безнаказанно. Брань ее неслась по деревне, как новости из репродуктора, причем вещание это велось исправно каждый вечер в назначенный час. Тонкие теткины губы выплевывали ругательства, словно это были жареные бобы – сочные, обжигающие! Подобно тому, как артист жанра сяншэн[17] сыплет остроумными, язвительными и полными скрытых смыслов намеками, выразительными и очень яркими, У Юйхуа атаковала дядю своими репликами. Говорят, это мастерство она унаследовала от Седьмой бабки, которая славилась на всю деревню своим умением сквернословить. В начале драки она всегда приговаривала: «Все-то у тебя через одно место: в гречневую лапшу клейстер добавляешь, в косу кроличье дерьмо вплетаешь, за исцелением в храм покровителя города ходишь, совсем совесть потерял?! Свинья ты, собака, хорек!» Поначалу люди пытались ее урезонивать, но потом перестали…

А дядя-то и вправду давно уж потерял совесть – она испарилась как туман над бескрайними полями Улянцунь.

Объективно говоря, хоть слухи и оставались недоказанными, репутация Цай Гоиня будто бы пострадала не просто так. Я не стану называть имена тех женщин, которые, если верить сплетням, имели с ним отношения куда более близкие, чем могли бы простить их мужья, да разве мое это дело? Вероятно, многие из них действительно нуждались в том, чтобы кто-то на них «дыхнул» – времена были тяжелые, не только еда была в дефиците, но и простое человеческое участие. Да и дядю тоже можно было понять – семейного благополучия у него не сложилось, дома его ждали извечные ссоры да драки, а ему ведь тоже хотелось дать волю чувствам, ощутить тепло и ласку. А может, сыграли свою роль и обычаи, и чувства: взять с собой циновку и расстелить ее в бескрайних полях, под звездным небом – правда ведь, на такой переносной кровати замечательно спится? Кстати, слово «спать» у нас в деревне тоже имеет двойное значение…

Ну а далее развернулась настоящая партизанская война. Каждый вечер дядя, прихватив с собой циновку, ходил по округе, а за ним тенью следовала У Юйхуа. Порой она теряла его из виду и тогда бросалась на поиски, разведывала, вынюхивала и устраивала засады. Частенько, пристроив себе за спину самую младшую дочь, она с электрическим фонариком в руке быстро шагала сквозь вечерний сумрак, путь ее пролегал от гумна через всю деревню и до самой реки, где она обшаривала прибрежные заросли камышей. Площадь поисков непрерывно расширялась, ее длинные худые ноги могли без устали кружить по деревне часами, наматывая десятки километров. Бывало, время уже за полночь, а она стучит в дверь к какой-нибудь вдове, чтобы проверить, не там ли заночевал ее муж.

Месяц за месяцем, год за годом такая семейная жизнь выработала в У Юйхуа чутье не хуже, чем у полицейской собаки-ищейки: в любом месте и в любое время при нужном направлении ветра она могла учуять запах дяди. Более того, ей каким-то чудом удавалось делать самые разнообразные находки: к примеру, прилипший к мужниной спине длинный волос, пустой спичечный коробок в камышах, повисший на ветке кусочек красной ткани… Обнаружив такую зацепку, У Юйхуа воодушевлялась и пускалась в погоню с новыми силами. Иногда, забывшись, она вопила в ночи, обращаясь к звездному небу: «Хватайте негодника! Ловите голозадого бандита!» Луч ее фонаря удлинялся, выхватывая из темноты все предметы на расстоянии в половину ли. Этот длинный столб света раз за разом разрезал ночное небо, а вся округа испуганно пряталась по домам.

У дяди тоже имелся ручной фонарик (это я ему подарил в первый год учебы в университете – купил на стипендию; сам дядя не получал на руки ни фэня из тех семи юаней пособия, что ему ежемесячно платили как получившему ранение на войне: все деньги оседали в руках У Юйхуа). Всякий раз, когда два луча от фонарика светили вместе – будь то на гумне, в камышах или поле, – в их свете можно было разглядеть лица обоих супругов, на которых запечатлелась смертельная ненависть. Когда У Юйхуа светила фонариком в лицо дяде, в глазах у нее порой проскальзывало недоумение, словно она спрашивала себя: как ее угораздило выйти замуж за этого человека? Дядя при этом молчал и почти сразу же гасил свой фонарик, как будто не желая смотреть на свою мучительницу.

Чувство жгучей ненависти на протяжении этого мучительного сосуществования копилось день за днем и постепенно стало для них вполне привычным образом жизни. Бывало, они начинали бранить друг друга, едва встав с постели – кинуть сквозь зубы пару проклятий было обычным делом, как жареных бобов поесть. Чаще всего в их взаимных оскорблениях звучало слово «сдохнуть», мощное и такое же регулярное, как смена дня и ночи: «дохлая черепаха», «сдохни, сволочь», «пойди и сдохни», «тупая дохлятина»… Но ни единого раза в этих ссорах никто из супругов не заговорил о разводе, ни один не предложил другому уйти.

Возможно, в глубине души дядя испытывал потребность в этой домашней войне. Он шестнадцать лет сражался по-настоящему и теперь, даже спустя годы, никак не мог привыкнуть к тому, что вокруг не свистят пули и снаряды. Иначе разве стал бы он кричать «Где ты, мать твою?», вернувшись однажды домой и не застав там У Юйхуа, – видать, испугался, что поскандалить будет не с кем.

Позже я заметил, что ненависть и взаимная зависимость друг от друга часто идут рука об руку. Для У Юйхуа это было противостояние длиною в жизнь, душевные терзания и обмен испепеляющими взглядами, однако победить тут не мог ни один. И в то же самое время во всей этой абсурдной ситуации, как ни странно, была доля заботы друг о друге, скрытая под маской вражды, молчаливое признание свершившихся фактов и негласное взаимопонимание между двумя противниками, которые ведут, на первый взгляд, бой не на жизнь, а на смерть. И не поэтому ли У Юйхуа нет-нет да и скажет: «Чтоб ты сдох, где ты, мать твою?»

Тем временем жизнь шла своим чередом, перебранки между супругами были как волны на море и задавали ей некий усредненный темп, подобный песне, что выводят зубья пилы. Если в семье хотя бы день проходил без ссор, это было из ряда вон. Односельчане удивленно говорили: «Что-то больно тихо у них. Чудно́!»

Но однажды случилось вот что. Вэйсян, младшая дочь, любимица отца, та самая, которую мать держала за лодыжку головой вниз и угрожала размозжить ей череп, улыбчивая и милая шестилетняя Вэйсян укусила Цай Гоиня за ногу, да впилась мелкими и острыми, как у мышонка, зубами так глубоко, что едва не отгрызла кусок мяса!

Мать брала Вэйсян с собой на поиски мужа с тех пор, как той исполнился год, глазенки малышки горели любопытством, она крепко держалась ручонками за мамину шею, а У Юйхуа знай таскала ее по камышам. Слушая ругань и проклятия матери, девочка вертела головой по сторонам, с интересом разглядывала поля, заросли тростника, гумно и мельницу… Физически Вэйсян росла крепким и здоровым ребенком, но материной ласки она не знала – У Юйхуа только и делала, что била ее или ругала. Отец же, напротив, души в ней не чаял и втайне от остальных угощал леденцами.

И вот однажды вечером Вэйсян, которой в ту пору исполнилось шесть лет, увидела, как У Юйхуа сцепилась в очередной схватке в камышах. Недолго думая, девочка подбежала и впилась зубами в отцовскую лодыжку. От неожиданности тетка с дядей аж драться перестали, он было замахнулся на дочь кулаком, но тут же бессильно опустил руку, закашлялся, из глаз брызнули слезы. И как только У Юйхуа смогла наполнить столь крохотное сердечко такой лютой злобой, подумал дядя.

А сама У Юйхуа подумала, что у нее появилась неожиданная союзница.

Долг платежом красен.

Я отучился, окончил аспирантуру, начал работать, и тут пришло письмо от дяди, в котором он просил меня разыскать Вэйсян.

Таких писем потом я стал получать великое множество, дядя буквально завалил меня ими, так что в итоге, как вы уже знаете, мне пришлось буквально сбежать – уволиться из университета и пуститься в свободное плавание, занявшись бизнесом. Это одна из причин моей ненависти к дяде.

Малышка Вэйсян неожиданно исчезла, когда ей было семнадцать. Она уже отучилась в первом классе средней школы высшей ступени и была вполне оформившейся девицей, настоящей красавицей, словом, пошла в мать. И вот Вэйсян приехала домой в Улянцунь на летние каникулы, а на третий день пропала.

По деревне немедленно поползли слухи и сплетни, наиболее популярной была версия, что ее похитил парень на мотоцикле, который приезжал в деревню скупать волосы.

Исчезновение дочери немедленно вызвало в семье очередной скандал и драку, после чего У Юйхуа и Цай Гоинь вместе принялись искать девчонку по всей деревне и окрестностям и даже заявили в полицию.

Прошло три дня, о Вэйсян по-прежнему не было никаких вестей, и тогда дядя с оказией передал мне записку, в которой просил заняться ее поисками.

Что ж, родне я был обязан многим, так что оседлал взятый напрокат велосипед и несколько дней колесил по Инпину в поисках пропавшей, обшарил все закоулки, заглянул во все гостиницы и спрашивал во всех полицейских участках. Я даже обратился к бывшим однокашникам, которые теперь работали на административных постах, чтобы те помогли с поисками. Время шло, но мне так и не удалось выяснить, куда подевалась Вэйсян. И тогда я, скрепя сердце, отправился в Улянцунь, чтобы рассказать тете и дяде о том, что помочь их беде у меня не получилось.

Когда я, нагруженный подарками, явился к Цай Гоиню, дома его не оказалось.

– Тетушка, а дядя где? – обратился я к У Юйхуа.

– Сдох, – отрезала она.

Обнаружил я дядю мертвецки пьяным в стоге сена на гумне, и как я ни пытался, разбудить его мне не удалось.

С подачи односельчан за минувшие годы дядя постепенно превратился из компаньона на застольях в человека, который не прочь выпить без особого повода, а потом и просто в пьяницу. Начав пить, он уже не мог остановиться до тех пор, пока не валился с ног и не засыпал. Не раз сердобольные соседи приносили его во двор дома и там укладывали на циновку – чтобы пришел в себя на свежем воздухе. Однажды дядя так всю ночь и проспал на улице, очнулся поутру весь в собственной блевотине, а рядом с собой обнаружил двух спящих собак – черную и белую, – говорят, что даже псы были тогда пьяны.

Когда эта история о пьяных собаках разлетелась по деревне, над дядей и вовсе стали откровенно потешаться: алкаш – он и есть алкаш… В разговорах с ним все чаще слышался пренебрежительный тон, но тому, помимо дядюшкиного пьянства, была и еще одна причина – как раз тогда поменялась политика партии, и людям все реже стала требоваться его печать. Так что теперь, завидя дядю на улице, односельчане уже не улыбались ему так лучезарно, как прежде, что, вероятно, сильно его огорчало.

Лето прошло, наступила зима, и я отправился в наш провинциальный центр для участия в научном симпозиуме. И там, в большом городе, случай столкнул меня с Вэйсян.

Я уже упоминал, что старался построить карьеру ученого. В то время я работал простым лектором в провинциальном Институте финансов и торговли, но уже имел много публикаций в академических изданиях и был известен в научных кругах нашей провинции. На этом симпозиуме, посвященном родоплеменным культурам равнин, я встретил бывшего однокашника, занимавшего тогда довольно высокое положение, насколько я помню, он дослужился до какой-то значительной руководящей должности. Во время учебы в аспирантуре у него было прозвище Верблюд, мы целых три года делили с ним комнату в общежитии и неплохо ладили. Помню, как-то вечером мы поспорили, является ли культура жителей китайских равнин в большей степени «культурой ног» или же «культурой лица»[18], и вдруг он сказал:

– А знаешь, что… давай-ка сходим с тобой в одно место.

– Приятель, я ведь не пью, – ответил я.

– Да мы не пить пойдем, просто хочу расширить твой кругозор, – пояснил он. Помолчал минутку, и добавил:

– Ничего такого, там ноги моют.

И в тот же вечер мы с Верблюдом отправились в «Салон мытья ног». Это заведение располагалось на самой большой и оживленной улице провинциального центра, над входом висели красные фонарики, фасад заведения был неброский, зато внутри царила совершенно особая атмосфера. Оказавшись внутри, посетитель попадал в длинный коридор со множеством входов в отдельные кабинки, на каждой двери висела табличка. Верблюд прошел вперед, я растерянно семенил следом, сердце колотилось от волнения, как у бабушки Лю, которая попала в Сад Роскошных зрелищ[19]. Послышался женский голос: «Входите!» Мой приятель вошел в ближайшую кабинку, а когда я собрался войти следом, он обернулся и, лукаво улыбнувшись, указал мне на соседнюю: