Книга жизни

– Приятель, тебе туда, и чур – не подглядывать!

После чего дверь за ним захлопнулась. Я в замешательстве топтался в коридоре, пока какой-то парнишка не проводил меня в другую кабинку. Это было мое первое в жизни посещение подобного салона, и я понятия не имел, чем тут занимаются.

Кабинка была обставлена простенько, с роскошью нынешних заведений не сравнить: всего-то диванчик и одна массажная кушетка. Взволнованный, я уселся на диване, и тут вошла Вэйсян.

В руках у нее был деревянный таз, наполненный горячей водой с целебными травами, от которой шел душистый пар. Ошеломленный, я замер и уставился на Вэйсян. Она меня не узнала: я уже много лет как покинул Улянцунь. Но я-то ее узнал, у нее над правой бровью родинка – древние считали, что такая родинка, называемая «скрытой в бровях жемчужиной», сулила счастье и богатство. Вот только Вэйсян, уехав из деревни в уездный центр, теперь зарабатывала на жизнь тем, что мыла ноги чужим людям.

Одета она была так же, как все городские девушки, но я с первого взгляда ее узнал, и не только по родинке над бровью – я учуял особый запах, характерный для всех выходцев из нашей деревни. День за днем, месяц за месяцем этот запах юго-восточного ветра въедался в каждого жителя Улянцунь, он не выветривался и не отмывался.

Другой причиной моего потрясения стало преображение малышки Вэйсян во взрослую девушку, знаете, ведь она была куда красивее, чем ее мать в те же годы. Я обратил внимание, что Вэйсян уже не выглядела как невинная простушка, а скорее походила на созревший, сочный персик. Ее прекрасные большие глаза сияли, округлая, налившаяся грудь выдавалась вперед, а тонкую талию и упругие ягодицы подчеркивало нежно-розовое платье в обтяжку. Эти роскошные женственные формы манили, буквально вынуждали смотреть на нее с вожделением.

Она присела передо мной на корточки и сказала на корявом путунхуа:

– Господин, меня зовут Вторая, к вашим услугам, – она разула меня и стянула с меня носки…

Мое тело сковало нервное напряжение, я боялся даже взглянуть на нее. Только когда она погрузила мои стопы в таз с горячей водой, я наконец очнулся и вышел из нервного оцепенения.

– Девушка, откуда вы родом? – осторожно спросил я.

– Из Шаньдуна. – Врать она научилась.

– А говорите как будто с местным акцентом.

Вэйсян взглянула на меня и ответила:

– Мой город на границе.

– Да нет же, судя по вашему произношению…

Метнув в меня острый взгляд, она перебила:

– Господин, вы что, из полиции? Прописку проверяете? – В этот момент она с силой мяла рукой мои ступни.

Тоскливое чувство охватило меня, вдруг вспомнился дядя, сидящий под софорой, и тоска в его глазах. Да уж, бывший старший лейтенант артиллерии никогда бы не подумал, что его прекрасная, как яшма, дочурка где-то в уездном центре будет мыть и массировать ноги незнакомым мужчинам. Ей теперь лет восемнадцать-девятнадцать, а мыла ли она когда-нибудь ноги своему отцу?

– Девушка, – опять как можно осторожнее начал я, – дома знают, чем вы занимаетесь?

Вместо ответа Вэйсян спросила:

– Господин, у нас есть тайский массаж, есть гонконгский, есть целый комплекс, вам какой?

– Родные не беспокоятся, что вы одна в чужом городе? – допытывался я.

Вэйсян продолжала:

– Гонконгский стоит сто шестьдесят восемь юаней, тайский – двести шестьдесят восемь, комплекс – четыреста шестьдесят восемь, мастурбация входит в стоимость, очень рекомендую.

– К-к-комплекс? – промямлил я, простой бедный аспирант, который не мог позволить себе большие траты. Я испуганно переспросил: – Та-ак дорого? А если просто ноги помыть?

– Просто ноги помыть – восемьдесят юаней. Возьмите комплекс, тогда мытье ног бесплатно.

– Нет-нет-нет. Слишком дорого.

На тот момент выложить восемьдесят юаней за мытье ног было для меня неприемлемо. Вэйсян наверняка заметила мое замешательство: она скривила губы, на лице у нее появилось едва заметное презрение. Верите ли, я буквально услышал голос с характерным для нашей деревни акцентом: «Нищеброд! Еще и строит из себя что-то! Ты хоть знаешь, куда пришел?»

Как я уже сказал, это был первый в моей жизни визит в подобное заведение. Те сорок пять минут, что она мыла ноги, показались мне пыткой. Я даже не помню, как поднялся потом с дивана, но когда выходил из кабинки, вдруг осмелел и, обернувшись, сказал:

– Вэйсян, езжай-ка домой.

Вэйсян резко вскинула голову и посмотрела на меня взглядом затравленного оленя.

– Господин, вы меня с кем-то перепутали.

– Не перепутал, я сам из Улянцунь.

Вэйсян вскинула брови и покраснела. Она посмотрела на меня долгим взглядом, будто погрузившись в воспоминания и пытаясь отыскать там зацепку… Наконец она прищурилась и, вновь скривив губы, игриво сказала:

– Господин, вы ко мне подкатить решили? Даже не думайте, вы меня этим не проймете! – Она подхватила таз и быстро вышла.

Той же ночью я позвонил дяде, и он приехал из Инпина ближайшим поездом. Я встретил его на станции и повел прямиком в салон. Всю дорогу дядя переспрашивал: «Это точно она? Ты уверен?» Я лишь кивал в ответ. У меня язык не повернулся сказать ему, что его прелестная, как цветок, дочка мыла мне ноги.

Но когда мы добрались до салона, нас ждала неудача.

– Какая еще Вторая? – спросил хозяин салона. – Здесь таких нет и никогда не было.

Без лишних слов я бросился проверять каждую кабинку, но Вэйсян нигде не было. Это я ее спугнул своими разговорами. И где теперь ее искать? Она растворилась в этом многолюдном городе.

Дядя присел на корточки и заплакал, как ребенок.

После той поездки Цай Гоинь ослеп.

Говорят, после исчезновения Вэйсян дядя и У Юйхуа перестали драться, у них больше не было на это сил. Односельчане решили, что между супругами наконец-то настало перемирие. Но война не закончилась, теперь она велась глазами: возвращаясь домой, муж и жена испепеляли друг друга взглядами. У Юйхуа смотрела с презрением, что же до дяди, то в его глазах читались более сложные чувства: растерянность, замешательство и глубокая скорбь. За все эти годы он уже так на нее нагляделся, что в глазах рябило, но в душе у него по-прежнему теплилась искра добра. В бесконечных ссорах уже сорван голос и разбрызгана вся слюна, что тут еще говорить? Слов у супругов почти не осталось. А когда нечего сказать друг другу, это еще страшнее. Это означало, что чувства иссякли, как иссякает керосин в лампе, и та гаснет. Осталось лишь молчание.

Старшая дочь вышла замуж, за ней и вторая, и супруги остались вдвоем. Муж топил остатки жизни в вине, жена – в ненависти, только и оставалось, что сверлить друг друга взглядами. Для посторонних они еще хоть как-то соблюдали приличия. Когда кто-то приходил, У Юйхуа кричала «Эй!» Так она давала понять, что это к нему. Дядя откликался: «Угу». Это был молчаливый уговор между супругами – последнее, о чем они вообще сумели договориться. К этому времени пособие у дяди выросло до ста двадцати юаней. Карточку, на которую ежемесячно поступали деньги, У Юйхуа по-прежнему держала у себя. Выпивка дяде перепадала только благодаря его статусу секретаря партячейки. Но статус его все больше обесценивался: дядя постарел, и скоро должны были избрать нового секретаря. Пару раз, обналичивая пособие, дядя припрятал пару десятков юаней, но У Юйхуа заметила, и он впредь старался быть аккуратнее. Для супругов это превратилось в своеобразную игру: один прячет, вторая ищет, переворачивая все вверх дном. Игра велась все так же молча, а когда надоедало, они опять испепеляли друг друга взглядами, полными ненависти. Но эти гляделки – в сравнении с былыми временами тишь да благодать.

Той зимой дядя лишился должности – в деревне прошли выборы. К тому же на глазах у него выросла серьезная катаракта, он почти ослеп, ему стало трудно передвигаться самостоятельно. Часами дядя просиживал на каменном валике у околицы, прислушиваясь к звукам, приносимым ветром, и заговаривая с прохожими. Деревенские, проходя мимо, могли переброситься с ним парой слов, а могли и молча уйти восвояси. А он оставался сидеть в тишине с выражением досады на лице. Когда солнце начинало садиться, дядя неспешно поднимался и, опираясь на палку, брел домой.

Тогда-то он попросил при оказии передать мне устное послание: «Хочу слушать голос Родины». Но послание не дошло (лишь после его смерти я узнал, что дядя хотел себе маленький приемник, который стоил двадцать шесть юаней). Не подумайте, что я оправдываюсь, просто… Узнал я об этом поздно. Я хотел вылечить дяде глаза, но в те годы меня и самого жизнь трепала изрядно. Тогда я, по правде сказать, даже сам себе помочь не мог, что уж о нем говорить.

И как раз в это время вдруг объявилась Вэйсян, которая ушла из дома более десяти лет назад.

Ее возвращение в Улянцунь стало для местных очередной сенсацией. Дело было летом, уже вечерело, Вэйсян въехала в деревню на красном такси. Оранжевые лучи заходящего солнца отражались от машины, словно яркое пламя вдруг вспыхнуло посреди камышей.

Тем временем дядя сидел на брошенном у околицы каменном валике, опираясь, как обычно, на бамбуковый посох и напоминая кучку пепла. Когда мимо проехало такси с Вэйсян, он ощутил лишь давно забытый запах бензина, да еще аромат духов, названия которых он бы в жизни не выговорил.

Все женщины мигом окружили Вэйсян и, наперебой вздыхая и галдя, восклицали: «Да это же Вэйсян, и впрямь, Вэйсян вернулась! Ну и ну, тебя прямо не узнать!»

На Вэйсян была бежевая расклешенная юбка, на шее – золотая цепочка с крестиком, подчеркивавшая белизну ее кожи, высокая грудь выглядела еще более зрелой, налитой и несравненно прекрасной. Казалось, настоящая фея спустилась из обители бессмертных и грациозно шагала по бренной земле. Выйдя из такси, она сделала пару шагов, и похожие на стопки для водки каблуки ее туфель оставили на земле отпечатки, напоминающие следы бараньих копытец. Эта удивительная картина отпечаталась в сердце каждого, кто ее видел. Женщины настойчиво загалдели, указывая в сторону околицы:

– Вэйсян, вон папа-то. Тот старик, что сидит у околицы, это твой папа.

– Да, – только и ответила Вэйсян, стоя на месте и глядя куда-то вдаль. – Мой папа. Я не потратила ни фэня из его денег. – С чемоданом и сумкой наперевес она направилась в сторону дома.

Тем временем дядя так и сидел на каменном валике; он пробыл у околицы до темноты. Он думал, дочь с ума сходит от тоски по нему, а дочь, вернувшись домой, не удостоила его даже взглядом, можно представить себе, что он чувствовал тогда.

Как только Вэйсян вернулась, женщины, которым до всего было дело, побежали за моим дядей.

– Лао Цай, Вэйсян вернулась! На машине приехала.

– Ну что ж, вернулась и славненько, – отвечал Лао Цай. – А я и не видел.

Говорят, приехав домой, Вэйсян крепко обняла мать, целовала ее и плакала. Женщины проговорили всю ночь… У Юйхуа, наверно, вспомнилась собственная молодость, когда она и сама была прекрасна, словно яшма. Чувства переполняли ее, и, обняв дочь, она горько рыдала.

Также рассказывали, что с отцом Вэйсян общалась очень холодно, не сказала ему ни одного ласкового слова. Только знай себе повторяла: «Ну что за вонища здесь? Мам, почему в доме так воняет?» У Юйхуа, скривив губы, отвечала: «Да все никак не сдохнет, не обращай внимания…»

Всякий раз, как звучала эта фраза, дядя тихонько ковылял прочь, опираясь на бамбуковую палку.

Однажды на одной из деревенских улиц дядя перехватил Вэйсян и сказал, обращаясь куда-то в пустоту: «Встретишь Потеряша – скажи, что я хочу слушать “Голос Родины”».

– Какой еще голос? – отвечала Вэйсян. – Ты вон ослеп совсем, что ты там слушать собрался?

– Тебе не понять, а он поймет.

– Да все я понимаю, – парировала Вэйсян. – Только о нем и беспокоишься, об этом черепашьем отродье! Небось, думаешь, что он так и учительствует в университете, а он уж давно сбежал, только его и видели.

– Куда сбежал? Просто передай ему то, что я сказал…

– Черта с два! Он нищеброд! А у тебя-то все надежды только на него.

Дядя вспылил:

– А ну стой!

– У меня дела, некогда с тобой лясы точить.

Дядя поднял свою трость и давай ею размахивать! Но Вэйсян уж и след простыл.

Скоро все узнали, что Вэйсян зарабатывает большие деньги. Почти сразу по возвращении в деревню она арендовала кусок земли, а некоторое время спустя на этой земле вырос трехэтажный дом, да еще облицованный и внутри, и снаружи керамической плиткой!

Это был первый в деревне дом белого цвета, такого белого, что резало глаза. Когда загремели петарды, вся деревня высыпала на улицу… Люди вздыхали: «Вот так девица, где ж это видано!»

Но дядя наотрез отказался переезжать в новый дом. Он позвал дочь на кухню и строго спросил:

– Вэйсян, скажи мне, откуда у тебя деньги?

– Заработала, – не моргнув глазом ответила та.

– Как заработала? Это на какой же работе девушкам столько платят?

Тут Вэйсян рассердилась и плюнула в сторону отца, а когда плевок приземлился на пол, с ненавистью процедила:

– Чего пристал, слепой дурень? Какое тебе дело до меня? С каких пор ты обо мне так беспокоишься? Ты кого в университет тогда отправил? Ладно, я была еще маленькая, ну так сестру отправил бы! Но нет, ты ради этого ублюдка хлопотал…

Тут в кухню ворвалась У Юйхуа и шесть раз подряд плюнула в мужа: «Тьфу, тьфу, тьфу, тьфу, тьфу! Тьфу на тебя!»

Дядя попытался нашарить рукой палку, У Юйхуа ее перехватила и вмиг разломала на куски.

Рот у дяди съехал набок… У него случился инсульт.

Когда дядю хватил удар, обе женщины перепугались и без промедления доставили его в сельскую клинику. Но когда ему после нескольких капельниц стало получше, а Вэйсян уже пора было возвращаться в город, они с матерью посовещались и забрали дядю домой.

Она не делала из своего отъезда шумихи, но вместе с ней из деревни уехали еще шесть девушек. Вэйсян никому ничего не рассказывала про свою жизнь в городе, а когда спрашивали, коротко отвечала, что торгует одеждой. И тем не менее эти шесть девушек твердо решили уехать с ней.

Говорят, они тихонько покинули деревеньку однажды утром, еще до рассвета. В глазах местных читалось сомнение, будто они что-то предчувствовали, но никто ничего не сказал.

Говорят, дядя, как вернулся из больницы, говорить толком уже не мог, но хорошо изъяснялся жестами и настоял на том, чтобы остаться в старом доме. У Юйхуа один-два раза в день приносила ему еду: хочешь – ешь, не хочешь – не ешь. Но у дяди половина тела была парализована, он практически не в состоянии был сам за собой ухаживать, и в доме, понятное дело, стояла невыносимая вонь. Время от времени приезжала замужняя старшая дочь и прибиралась в отцовском жилище, но случалось такое редко… Так что У Юйхуа, заходя в дом, зажимала рукой нос и рот, ставила еду и быстренько уходила.

Рассказывают, что, поддавшись слезным мольбам старшей дочери, У Юйхуа все-таки обратилась к старику-лекарю, чтобы тот полечил дядю средствами китайской медицины. Поддерживаемый с двух сторон старшей дочерью и зятем, дядя вышел из больницы, весь утыканный серебряными иголками, и медленными шажками затопал по деревенской дороге. С большой опаской он сделал пару десятков шагов… Так, пролежав больше года в постели, дядя наконец увидел синее небо.

На протяжении нескольких дней наполовину парализованный дядя, чья голова была утыкана серебряными иголками, каждый день выходил на улицу и, с трудом переставляя ноги, вновь учился ходить, как ребенок, делающий первые шаги… Говорят, зрелище было невыносимое. Человек, когда-то обладавший огромным авторитетом, теперь выглядел так жалко! При виде его деревенские не могли оставаться безучастными и бежали к нему, чтобы помочь.

– Боже, Лао Цай, и как это тебя угораздило?! – сочувственно восклицали односельчане.

Но У Юйхуа никого к нему не подпускала. Словно тюремщик, выгуливающий заключенного, она следовала сзади и покрикивала:

– Не помогайте, не надо. Умеет он ходить, все он может. Пускай сам идет, тренируется.

И дядя, неестественно изогнувшись, самостоятельно переставлял ноги, шаг за шагом… До чего же мучительное зрелище! Однажды на такой вот прогулке дядя упал и после этого уже не поднимался.

Со временем У Юйхуа осточертело подтирать за больным мочу и испражнения. Иногда она подшучивала над ним: глядит, бывало, на нечистоты, и говорит:

– Старикан, а ну руку подними, я посмотрю на тебя.

Дядя изо всех сил пытался поднять парализованную левую руку, но сил не хватало. А У Юйхуа опять подначивает:

– Подними обе руки, давай-давай, и левую, и правую.

Дядя послушно поднимал обе руки: одну высоко, вторую, искореженную параличом, кое-как… Тут У Юйхуа резко оживлялась:

– Что, старый, сдаешься? Даже ты, значит, сдаешься? Чего вылупился? Только и знаешь, что пялиться! – И как плюнет в него!

Бывало, У Юйхуа что-то жует и замечает, что дядя на нее смотрит, так она тут же выплевывает. Однажды она набрала полный рот гранатовых зернышек – дома созрел гранат, плоды были большие, сладкие, она съела половину, а оставшуюся положила на подоконник. Так с зернами граната во рту и понесла в старый дом еду для дяди. Когда она входила, наполовину разбитый параличом дядя пытался помочиться, и по всему дому стояла такая вонь, что У Юйхуа поперхнулась и выплюнула семена граната прямо ему в лицо.

– Когда ты уже сдохнешь! – выругалась она. – Все равно уже ни на что не годишься, калека несчастный! Тьфу!

В неестественно скрюченной позе, с зернами граната на забрызганном гранатовым соком лице, дядя вдруг скривил рот и засмеялся… Наверняка это был ехидный смех.

У Юйхуа поставила тарелки с едой и поспешно ретировалась.

Говорят, дядя умер осенью две тысячи второго года.

На похороны я не ездил. До сих пор не могу простить себя за это.

К тому времени я давно уже уволился и открыл свой бизнес. Мне хотелось уехать как можно дальше от родни и укрыться от дядиных посланий, которые поступали ко мне непрерывным потоком и сводили меня с ума… В порыве злости я сбежал в Шанхай, где стал представителем одной брокерской компании на фьючерсном рынке. В последующие десять с лишним лет я ни разу не выходил на связь с деревенскими.

Я слышал, что дяде устроили роскошные похороны. Директор Цай, она же госпожа Цай Сыфань, в прошлом девица Цай Вэйсян, а ныне – генеральный директор акционерной компании «Пинъюань баньцай» (фабрики пиломатериалов), пригласила четыре оркестра ударных и духовых, жители Улянцунь выстроились в две шеренги по обочинам дороги, чтобы поглазеть на музыкантов. Под такие мелодии, как «Ликование», «Подданные с почтением взирают на властителя» и «Ты ведешь лошадь под уздцы, я с коромыслом на плечах…», переполненная горем госпожа Цай Сыфань с безудержными рыданиями трижды валилась наземь.

Плакала и У Юйхуа. Всю жизнь они с мужем только и делали что скандалили, но все же и она всплакнула.

На похоронах У Юйхуа рассказывала всем, что дядя умер в умиротворении и спокойствии, с порозовевшим лицом. В полдень он поел лапши с кунжутными листьями и чувствовал себя хорошо, но после полуночи испустил дух. Однако некоторые говорили, что У Юйхуа недели две не ступала в старый дом ни ногой. Кто-то восхищался заботливой дочерью: директор Цай, мол, много раз специально приезжала из города проведать отца, когда он еще был жив, не побрезговала тем, как грязно в доме, вот уж действительно почитает родителей.

Все это мне потом рассказывал «беглец» Лян Уфан. Уфан был мастером хождения по инстанциям, всю жизнь он только и делал, что ездил с жалобами. Я случайно встретился с ним во время командировки. Уфан приехал в Пекин с очередной жалобой, там-то я на него и наткнулся – в уголке на Пекинском вокзале. Я пригласил его в ресторан, мы отведали домашних блюд и распили бутылку эрготоу[20]. Подвыпивший Уфан разговорился и рассказал мне о смерти дяди. Эта новость застала меня врасплох, лицо залила краска стыда.

Раньше мне казалось, что я уже сполна отблагодарил дядю за все добро, которое он мне сделал, – что еще нужно? Но… я даже придумал для самого себя оправдание: если дядя уже на небесах, почему он не явился ко мне во сне?

Тут Уфан прервал мои размышления:

– Вообще-то Лао Цай не умер, – сообщил он, обдав меня алкогольными парами.

Я оторопел:

– Дядюшка Фан, что вы имеете в виду?

– Лао Цай превратился в дерево.

– Да о чем вы, дядюшка Фан?

Лян Уфан подался вперед, перегнулся через стол и, понизив голос, произнес:

– Я о том, что Лао Цай теперь в городе. Голова Лао Цая теперь в одном из горшков с бонсай в саду бонсай в уездном центре.

– Дядя Фан, вы, наверно, слишком много выпили.

– Не много. Каких-то пару лянов водки, да и то эрготоу… – Тут он добавил: – Потеряш (он звал меня моим детским именем), послушай-ка… Я единственный во всей деревне, кто не получил «плату за молчание», так что могу тебе рассказать. Никто не решился тебе рассказать, ты ж у нас теперь большой начальник.

Я с удивлением уставился на него:

– «Плату за молчание»?

Лян Уфан протянул руку:

– Парень, дай деньжат, а? В знак благодарности. Ты мне чуток деньжат, а я тебе – новости. Это называется «плата за информацию», я тебе расскажу, а ты сам решай, сколько дать.

Немного поколебавшись, я достал из кармана бумажник и выудил оттуда стопку купюр, в ней было около двух тысяч юаней. Я положил их перед Уфаном. Тот посмотрел на деньги и кивнул:

– Ну что ж, этого хватит.

От того, что поведал Уфан, кровь стыла в жилах, я долго не мог прийти в себя… Да, времена меняются. Но как бы они ни менялись, такого, как в деревне провинции Пинъюань, происходить не должно. Я просто не верил своим ушам, я не мог в это поверить. Я вглядывался в лицо Лян Уфана, будто надеясь что-то на нем прочитать. Хотя он и выпил, но не похоже, что врал. Глаза его блестели. И все же я не мог в это поверить… В тот момент я не отличил бы, где правда, где ложь.

Выслушав Лян Уфана, я долго не мог успокоиться. Это никак не может быть правдой, думал я. Убеждал себя, что от такого, как Лян Уфан, нечего ждать правды.

Но после того как мы с ним расстались и я расположился в своем купе, сердце вдруг словно пронзили тысячи иголок! Головной офис моей фирмы находится в Шэньчжэне, и по возвращении я несколько дней не находил себе места, по ночам мне снились кошмары. В ушах, словно гром, гремела одна и та же фраза: «Дай ребенку грудь! Дай ребенку грудь!» Я понял, что на всю жизнь останусь в неоплатном долгу перед дядей с его добротой и заботой.

По наводке Лян Уфана я отправился на рынок бонсай в провинциальном центре. Прошелся вдоль выставленных экземпляров и остановился возле одного из горшков, на котором висел ценник миллион двести тысяч юаней. Композиция называлась «Гранат, взращенный потом и кровью». Сердце в груди подпрыгнуло. Затрудняюсь сказать, почему – может, это была подсознательная реакция?

Ко мне подошел хозяин сада:

– Господин, это жемчужина моей коллекции. Возьмете?

– Этот бонсай с гранатом миллион двести?

– Если он вам нравится, пройдемте со мной, поговорим.

Я проследовал за хозяином в оранжерею в глубине сада. В оранжерее стоял столик с чайными принадлежностями, и, как только мы вошли, хозяин велел заварить чай, после чего обратился ко мне:

– Господин, пусть все, о чем я здесь скажу, останется между нами. Не стану вас обманывать, за этот бонсай с гранатом я заплатил семьсот тысяч, он у меня три года. В отличие от остальных бонсай, этот удобрен настоящими кровью и мясом.

Я посмотрел на хозяина, лицо его лоснилась от жира.

– А кровь и мясо чьи, говяжьи или бараньи? – уточнил я.

– Покаюсь, – ответил хозяин, – только вы не пугайтесь. Посмотрите, какое крупное деревце вымахало, а все потому, что под корнями у него человечья голова.

– И у вас хватает духу продавать человечьи головы?

– Я же не головы продаю, а бонсай. Что у него там под корнями, мне неведомо, а с незнающего спрос невелик… Но у меня свои причины, чтобы назначить такую высокую цену. И знаете, стоимость этого граната ежедневно растет, если вы придете за ним в другой день, он, может, уже будет стоить два миллиона четыреста.

Проработав в бизнесе столько лет, я понимал, что это лишь уловка, но торговаться не стал. Если душа дяди уже на небесах, то он…

– Я беру, – ответил я. – Но с одним условием.

– Я слушаю.

– Вы должны рассказать мне историю этого гранатового дерева. Откуда оно у вас?

Хозяин осмотрелся по сторонам и, наклонившись ко мне, прошептал:

– Правду хотите?

– Да, обойдитесь без лжи.

…Этот бонсай и по сей день украшает мой офис. Он растет в огромной оранжевой кадке с цветочными узорами. Гранат вымахал мощный, над его стволом и ветвями поработали лучшие мастера бонсай (на деревце остались следы железной проволоки), они сформировали пышную крону и изогнутый, словно в поклоне, ствол, на деревце даже завязались два крупных плода.