Книга жизни
– Садитесь, – негромко пригласил Лао Вань. – Сейчас вы увидите… хм… кое-что новенькое. Но предупреждаю сразу – болтать об этом не нужно!
Он присел на корточки перед телевизором и начал что-то настраивать, а когда на экране появилось изображение, потушил свет и задвинул шторы. Потом тихо предупредил:
– Извините, уважаемые, вы можете смотреть, а я запру двери и постою на улице на стреме, вдруг полиция заявятся… – С этими словами он осторожно прокрался к двери, на ходу обратившись к Верблюду: – Брат, если надо отлить, там в углу ведро, уж извините, что так скромно…
Дверь тихо закрылась, и мы услышали, как щелкнул замок.
Я заметил, что в тусклом мерцании телеэкрана – единственного оставшегося в комнате источника света – лица моих спутников приобрели зеленоватый оттенок. Видимо, и мое лицо было таким же, и мне представилось, как мы сидим тут в темноте, как огурцы на грядке. От страха я даже вздохнуть боялся и все думал о том, как низко пал. На экране тем временем сменялись мужчины и женщины, все до одного – в чем мать родила, и сверкала оголенная лоснящаяся плоть. Наши сердца неистово колотились, волосы встали дыбом, больше от страха, чем от изумления, нервы были напряжены до предела! Сменился кадр, камера крупным планом показала пару женских ног в алых туфлях на высоких каблуках и в чулках в сеточку. Ноги грациозно вышагивали, слышалось острое цоканье каблуков, вот перед ними распахнулась одна белая дверь, затем вторая, и вдруг на экране возникла обнаженная женщина, лежащая на смятой постели, она возбужденно дышала и что-то говорила, но слов было не разобрать. Наше внимание было приковано к экрану, однако нет-нет мы все же оглядывались на дверь в комнату, несмотря на уверенность, что она заперта. Ощущение того, что мы занимаемся чем-то не совсем законным, не оставляло меня… «Американские блюда»? Так вот, значит, они какие! Вот чем нас хотел угостить этот чертов Лао Вань!
Спустя часа полтора в комнате совершенно неожиданно для нас зазвонил телефон. Этот резкий металлический звук словно бы разрывал пространство и все никак не прекращался. Мы перепугались до смерти, разом повернули головы к аппарату, стоявшему на стопке книг, и уставились на него.
– Мо-мо-мо… может, выключим? – пролепетал хубэец.
Верблюд поднялся со стула, зачем-то закатал рукав рубахи, подошел к заливавшемуся трелями телефону и решительно взял трубку:
– Алло? – просипел он, после чего откашлялся и повторил уже нормальным голосом. – Алло! Ага, ага, да… принимаю, лекарства принимаю. Ранитидин[30] есть пока, да. Все в порядке… Не беспокойся…
Тут его лицо посерьезнело и он строго добавил:
– Ну ладно, ладно… больше не могу говорить, я на совещании. Это очень важное совещание! Угу, все, пока. Ты тоже береги себя.
Положив трубку, Верблюд развернул рукав обратно и, более не проронив ни слова, вернулся на свое место, уселся и уставился в экран телевизора.
Атмосфера несколько разрядилась, Ляо пошевелился и сказал:
– Пассия звонила?
Верблюд помолчал некоторое время, а потом нехотя сознался:
– Проверяет… хочет знать, где я и с кем.
В тот момент мне открылась новая, неизвестная доселе черта Верблюда – хитрость. Он был прирожденным актером и играл настолько натурально, насколько это было вообще возможно. Под звучащие из телевизора возбужденные вздохи и стоны невозмутимо сказать в трубку «я на совещании» – это вам, товарищи, не цзинь риса сжевать! Я тогда решил, что ему звонила жена, та самая «первая красавица факультета»… Ну и кадр этот Верблюд!
Наконец мы немного оживились и начали шепотом обсуждать мужчин и женщин, которых видели на экране. Сказать по правде, только к этому моменту мы начали входить во вкус, чувство страха притупилось.
Вскоре послушался звук открывающейся двери, зажегся свет, и мы наконец смогли облегченно выдохнуть. Поглощение «американских блюд» длилось часа три кряду, так что всем нам страшно хотелось отлить, но воспользоваться столь любезно предложенным нам ведром никто не решался, все терпели.
В комнату вразвалку вошел Лао Вань.
– Ну как, господа? – поинтересовался он с улыбкой. – Сняли напряжение? Вдохновили вас эти, с позволения сказать, артиллерийские учения?
– Елки-палки, – выдохнул Верблюд.
– Едрить твою, – ответствовал я.
– Чтоб тебя, – добавил Ляо.
– Сука, – сказал Чжу.
Других слов у нас тогда просто не нашлось, да оно и не удивительно. Ну сами посудите, четыре взрослых мужика, голодные, пришли отведать «американских блюд»… И сейчас испытывали целый букет чувств: желание, страх, стыд, возбуждение, голод… А еще и в туалет дико хочется, до бесед ли тут?
Обратный путь в нашу подземную гостиницу мы проделали будто в два раза быстрее. Шагая по многочисленным переулкам сквозь пекинскую ночь, мы, деревенские выскочки, чувствовали себя одинокими, оторванными от родины чужестранцами, которым приставили к шее холодный кинжал. Столичный холод пронизывал до костей, и, чтобы согреться, нам то и дело приходилось дышать на ладони, растирать их и нести всякую чушь.
– Без одежды человек похож на рыбу, – разглагольствовал Верблюд.
– На скот, – откликнулся я. – Да, впрочем, человек и есть скотина…
– Кожа белая, – вставил Ляо. – Белая, как бумага.
– А японочка-то горячая штучка! – с восхищением присвистнул Чжу.
И тут хубэец брякнул:
– Нужно контракт заключить. Мы должны заключить с этим никчемным отродьем Лао Ванем контракт.
– Верно, – кивнул Верблюд, – это верно! Заключим, завтра же этим займусь.
Не зря говорят: «В небе обитает сказочная птица, а на земле – хубэйцы». Ох и умные эти хубэйцы!
– Он же нам десять тысяч за книгу обещал, так? – задумчиво протянул Ляо. – Значит, пусть сделает каждому из нас по экземпляру контракта. Так надежнее.
Верблюд же повел себя как истинный лидер и строго напомнил:
– Не забывайте, мы одна команда!
Знаете, тогда в китайском обществе только-только появилось понятие «семья с доходом от десяти тысяч юаней». Такие деньжищи нам казались громадной суммой! Согласившись на эту работу, мы поняли, что теперь нам друг от друга никуда не деться.
* * *Ну а потом начались мрачные, беспросветные будни.
Лао Вань потребовал, чтобы каждый из нас взял на себя по книге и выдавал по четыре тысячи иероглифов в день, черновая рукопись должна быть готова через два месяца. Если нам удастся выполнить задание в срок, если мы соблюдем все требования, то получим по десять тысяч юаней на руки каждый. И возьмемся за следующую книгу.
Вспоминая те дни, могу вам сказать: жизнь наша в то время мало походила на человеческую… Именно тогда я начал курить.
Мы сидели в наших подземных норах, точь-в-точь крысы, дымили табаком и писали, писали, писали… Друг к дружке заглядывали редко, но я всегда мог узнать, что ко мне пожаловал Верблюд – он привык долбить в дверь ногой. Возможно, для него, человека с физическим увечьем, само существование в нашем обществе было сродни достижению. Его скукоженная рука, горб на спине, искривленная шея, заставлявшая голову клониться к плечу, и выпирающие зубы при первом знакомстве просто поражали, впрочем, после некоторого общения его внешность начинала восприниматься не так остро. Даже такое простое дело, как надеть рубашку, для него превращалось в нетривиальную задачу: сперва он правой рукой натягивал ее на левую, затем и сама правая ныряла в нужный рукав, а Верблюд тряс плечами, чтобы непослушная ткань расположилась так, как нужно. Весь процесс занимал у него пару секунд, и надетая рубашка сидела аккуратно. При ходьбе он все времяповодил плечами, правым – с особо сильной амплитудой, иногда далеко отводил их назад, словно гордец, выпячивающий грудь вперед. Этот жест часто свойственен людям заносчивым, но Верблюд вовсе не был таким, он просто пытался сохранить свое тело в равновесии. Заходя в помещение или выходя из него, Верблюд обычно вытягивал вперед левую ногу и словно нащупывал ею путь, пытаясь сохранить тем самым от лишних движений единственную полноценную правую руку.
Просыпался он в четыре утра и первым делом выкуривал несколько сигарет, то и дело отхаркивая мокроту. В пепельнице у него всегда громоздилась гора окурков… Затем следовал оглушительный кашель, от которого у него, казалось, вот-вот лопнут легкие. Он садился за работу и писал до четырех часов дня, после чего раздавался грохот, распахивалась дверь и в проеме появлялся Верблюд. Он выходил с термосом в руке, с закатанным рукавом, следовал к столику и там заваривал себе лапшу быстрого приготовления.
Ляо, напротив, предпочитал трудиться по ночам – приступал в девять вечера и писал до самого утра, после чего отбрасывал ручку и заваливался спать, завернувшись в одеяло. Проспав до полудня, он завтракал: заваривал себе кашу на кипятке и в миску риса клал целую пачку сычуаньской горчицы, после заливал все это кипятком и съедал в два приема. После он совал ноги в сланцы и шлепал к нам: сначала постучит в одну дверь, затем в другую, потом сунет голову в третью. «Ну что, никчемное отродье, много написал?» Если проигнорировать его воззвание, он направится к следующей двери, и к следующей… Иной раз я сам заглядывал к нему в комнату. Порой обнаруживал его сидящим в изголовье кровати: он массировал свои вонючие ступни – верный знак, что был погружен в размышления…
Чжу постоянно находился в движении, чем напоминал осла, который наворачивает круги, крутя мельничный жернов. Он ни минуты не мог сидеть в покое, мерил шагами комнату, словно заключенный – свою тюремную камеру. Бывало, он становился рядом со стеной на руки и этой позой напоминал геккона; нам он объяснял, что такая уж у него привычка – думать стоя вниз головой и вверх ногами. Вся стена в его комнатушке была украшена следами ботинок. Чжу тоже ел рис, он выписал из дома керосиновую печку и готовил на ней втихаря, пока управляющая нашим бункером, Сяо Ли, не застукала его и не изъяла камелек. Чжу был страшно расстроен и сыпал руганью и проклятьями в ее адрес. В самом начале нашей писательской карьеры он постоянно рвал свои рукописи. Напишет несколько строчек и тут же разорвет в клочья, весь пол его каморки тогда был усеян обрывками бумаги. Бывало, он стучал мне в стену и спрашивал: «Как пишется “отжарить”?» И тут же начинал хихикать, а следом за ним и я.
Я готов был работать в любое время дня и ночи, круглые в сутки. Когда не шло вдохновение – ложился спать; когда не мог уснуть – вставал и принимался за работу. Это был самый настоящий физический труд. Я просиживал все время за столом с включенной настольной лампой, мне было все равно, день сейчас или вечер, я сидел, склонившись над черновиками, так что начинала пухнуть голова. Питался я так же, как и Верблюд – лапшой быстрого приготовления в самых разных видах: заваренную в кипятке, сухую, отваренную. Я съел ее несколько ящиков. Я жрал эту лапшу до тех пор, пока мне не начало казаться, что она воняет куриным дерьмом. С тех пор меня тошнит от одного только ее запаха.
Наши комнатушки стали нашей тюрьмой. Запертые каждый в своей камере, мы общались друг с другом, перестукиваясь через стены. Ворочаясь во сне, я иногда стучал в стену Чжу и спрашивал:
– Который час? Пора завтракать?
– Только что кипяток принесли, – отвечал Чжу. Это означало, что уже девять утра.
Иногда я стучал в стену Ляо, и если никто не отвечал, было ясно, что время – полдень и Ляо спит. Бывало, что писать не было никакого настроения, тогда я шлялся по городским переулкам, словно бродяга. Я стал много курить – бывало, вставал среди ночи и бежал в ларек за сигаретами. С хозяином одного такого ларька я со временем сдружился. Он рассказал, что в нашей гостинице селятся одни писаки. Я ничего не ответил, да и что я ему мог сказать? Мы опустились на самое дно, стали «литературными призраками».
Изредка мы собирались вместе и шли в ближайшую забегаловку выпить пива и поесть от души. Разговоры были в основном о работе: «Сколько написал? Дневную норму выполнил?»
– В первые три дня я писал по восемь тысяч иероглифов! – хвастался Верблюд. – А сегодня всего несколько сотен, не пишется что-то…
– Башка раскалывается, – вторил ему Ляо. – Обычно пишу по пять тысяч иероглифов в день, а сегодня всего три тысячи, да и то кое-как.
– Вот никчемные ублюдки, – вздыхал Чжу, – и как вы это делаете…
– Сочиняем, – ответил я. – И ты сочиняй.
Напившись, мы начинали ругать Верблюда на чем свет стоит. Орали, что это он вынудил нас буквально продать себя в рабство, а потом заставляли его петь «Цветок». Верблюд каялся, махал рукой, вытягивал шею и пел: «Всыпали нам по девяносто девять ударов, мы вышли из ямыня рука в руке. Судья признал нас виновными, а мы вернемся домой и вновь ляжем в одну постель! И кто посмеет разъединить наши руки, поплатится от острого меча!»
– Вот это да! – воскликнул Ляо. – Какая замечательная деталь, пожалуй, я использую в своей книжке!
– А тогда плати! Ведь ты забираешь чужую идею, – подмигнул Чжу.
Потом мы начали играть в «камень-ножницы-бумага», и победивший съедал кусочек отварной свинины по-сычуаньски…
Однажды после таких посиделок в три часа ночи вдруг раздался пронзительный вопль управляющей Сяо Ли, дежурившей в ночную смену:
– На помощь! Тут человек умер! Твою мать!..
Мы повыбегали из своих комнат и бросились к дверям общей уборной. Перед умывальником лежал Чжу в полуспущенных штанах и без сознания – видимо поскользнулся, глаза его были плотно закрыты. Мы усадили его, прислонили спиной к стене и принялись трясти:
– Лао Чжу, Лао Чжу!
Верблюд поднес пальцы к его носу и проверил дыхание:
– Дышит. Воды, воды!..
– Надо ущипнуть его за губной желобок под носом, – сказал я.
– Вы хоть брюки на него натяните, – сказала Сяо Ли, зажимая нос ладонью. – Ну и напугал…
Мы долго пытались докричаться до Лао Чжу, наконец он медленно открыл глаза и пробормотал:
– Конец мне настал, боюсь, долго не протяну. Восемнадцать раз за ночь в туалет бегал. Брат, я отправляюсь в последний путь… – Глаза Чжу наполнились слезами.
Верблюд попытался его успокоить:
– Это отравление, ты просто отравился, но ничего, у меня есть лекарства.
Лао Чжу вновь с трудом проговорил:
– Братец, как же холодно, мне очень холодно…
Я похлопал Верблюда по плечу:
– Забудь про свои лекарства, ему срочно надо в больницу.
Была глубокая ночь, машину поймать не получилось. Мы с Ляо несли Чжу на спине, сменяя друг друга, а Верблюд возглавлял шествие. Всю дорогу Лао Чжу хныкал:
– Братцы, я умираю, отвезите меня домой, я хочу домой…Не могу, не могу я больше написать ни слова…
Мы по очереди утешали его: «Все будет хорошо, ты поправишься». Но от последних его слов у каждого из нас становилось невыносимо муторно на душе.
Приближался рассвет, по Пекину, завывая, гулял ветер, холод пробирал до костей. Задыхаясь, мы продолжали поочередно тащить Лао Чжу на закорках и сами были едва живы от усталости. К счастью, миновав улицу Фуюцзе, мы отыскали какую-то больницу, это оказался роддом. Мы слезно умоляли помочь нашему другу, и его в конце концов приняли. Мы сидели в коридоре, до того уставшие, что у нас не было сил даже переброситься парой слов.
Его зарегистрировали, выписали рецепт, и только тогда я узнал его полное имя: Чжу Кэхуэй. Ему поставили диагноз: острый токсический гастроэнтерит. Оказалось, что застолье в пекинской забегаловке, где мы ели отварную свинину в остром соусе по-сычуаньски и запивали прохладным пивом, не прошло даром – видать, Чжу переел и испортил желудок.
– Так надо думать, он больше всех нас вместе взятых сожрал! – крякнул Ляо.
Чжу Кэхуэй сутки пролежал под капельницей, а мы все это время находились рядом и заботились о нем. Наконец ему стало лучше, но он продолжал хныкать: «Братцы, братцы, я больше не вынесу, отпустите меня».
– Куда же ты собрался, ты ведь еще деньги на руки не получил, – возразил Верблюд. – У меня вообще язва желудка, это пострашнее, чем твоя болячка. Как говорил Гитлер, либо мы пойдем по их трупам, либо они пойдут по нашим![31] Держись.
Так мы и «держались» в этом беспросветном мраке, вымучивая тексты и страдая как на каторге. Мы перестали совершать вылазки в город, целыми днями ели заваренную лапшу и подсчитывали иероглифы, само понятие времени для нас стерлось… Однажды мы вышли на поверхность в ватных куртках и к своему удивлению обнаружили, что деревья уже покрылись зеленью.
В последние полмесяца наши силы и терпение были на исходе, казалось, мы вот-вот сойдем с ума. Когда совсем не работалось, мы вчетвером собирались в чьей-нибудь комнате, пили, материли всех и вся, рассказывали друг другу о родных краях… Как же мы скучали по дому!
Отведенные нам шестьдесят дней подходили к концу. Наши денежные запасы иссякли… По тогдашним меркам тысяча юаней на питание для четырех человек была суммой немалой. Но, поделив эту тысячу на четверых, мы получили по двести пятьдесят на человека, из которых также брались деньги на сигареты, на вкусные ужины, которыми мы изредка баловали себя в закусочной, и на экстренную помощь Чжу Кэхуэю – капельницу и лекарства. И вот настал тот день, когда Верблюд объявил нам, что деньги закончились.
До назначенного срока оставалось еще пять дней, а у нас не было ни фэня. Все немедленно посмотрели на хубэйца как на самого прижимистого и бережливого.
– Вот не надо только на меня так смотреть! – запротестовал Ляо. – У меня в кармане всего пара монет осталась.
Мы не поверили, повалили его на пол, обыскали и выудили у него пятиюаневую купюру! Найденное сокровище тут же стало общим, и мы вчетвером устроили себе пир, решив в последний раз отведать тушенной на огне говядины… Следующие двое суток мы хоть и с трудом, но держали себя в руках, однако на третий день, подчистую подъев остававшиеся запасы лапши быстрого приготовления и хлебные крошки, не выдержали. Втроем мы насели на Верблюда и потребовали связаться с Лао Ванем, чтобы тот как можно скорее прислал нам деньги. Однако Верблюд сообщил, что уже много раз пытался дозвониться до Лао Ваня, но без толку: тот якобы уехал в Гуанчжоу и вернется только в конце недели… Что тут поделать?!
Тут хубэйца осенило:
– Братцы! Так у него ж пейджер есть, давай-ка, выцепи его по пейджеру!
Животы наши зловеще урчали, мы посмотрели на Верблюда, он – на нас, после чего все дружно потащились на ресепшн и принялись умасливать Сяо Ли сладкими речами. Четыре здоровенных мужика бессовестно выклянчивали телефонный звонок в кредит. Девять раз Верблюд набирал номер и кричал в трубку: «Абоненту один восемь пять пять: срочно!»
Мы стояли рядом и подначивали: «Звони еще, звони, пока не перезвонит!»
Спустя час Лао Вань перезвонил:
– Ребята, мы же контракт подписали. Все будет в соответствии с контрактом. Деньги кончились? Ну так пойдите и займите… Все, поговорим, когда вернусь. – И он повесил трубку.
Мы были ошарашены. Где он предлагает нам, иногородним, деньги занять, мы же в Пекине никого не знаем! Мы вновь уставились на Верблюда голодными, прямо-таки волчьими глазами. Верблюд махнул рукой с закатанным рукавом и сказал:
– Я подумаю. Что-нибудь да придумаю.
Той ночью мы лежали каждый в своей кровати, и у нас не было сил даже разговаривать. Согнув пальцы, я постучал в стену: один удар означал «голоден», два – «очень голоден», три – «голоден как черт»… Чжу в ответ простучал трижды по два удара: «Больно», «Больно», «Больно». А потом еще трижды: «Гребаные книги», «Гребаные книги», «Гребаные книги». Ляо отстучал еще яростнее: «Чертовы страницы», «Чертовы страницы», «Чертовы страницы». Потом еще трижды: «На хрена мы это делаем?», «На хрена мы это делаем?», «На хрена мы это делаем?» И еще пять раз: «Поступили опрометчиво – пожалели», «Поступили опрометчиво – пожалели»… До девяти утра сделанные из фанер стены содрогались от перестукиваний, казалось, мы вот-вот пробьем их своими ударами.
Внезапно из коридора донеслись крики Верблюда:
– Подъем! Вставайте! Я кое-что придумал!
Мы вновь собрались вместе, и он объявил:
– Один местный голодранец рассказал мне, что может свести с людьми, которые занимаются мыльными операми. Заседают они в гостинице «Пекин» и скупают идеи!
Тут следует пояснить, что в столице голодранцами называли людей из провинции, не сумевших найти себе постоянного заработка, они же были и «пекинскими бродягами»; по сути, нас тоже можно было отнести к категории голодранцев.
Мы растерялись:
– Что-что скупают?
– Идеи. Хорошие идеи. О цене нужно договариваться. Чем лучше идея, тем выше стоимость.
Поначалу это всем нам показалось бредом. Нет, конечно, мы слышали, что в Пекине активно занимаются спекуляцией официальными документами (простым смертным о такой деятельности нечего было и думать). Но никогда не слышали, чтобы кто-то торговал идеями. Черт возьми, да где ж такое видано?
– Не важно, правда это или нет, – ответил Верблюд. – Сейчас мы расходимся по своим комнатам и кропаем идеи. С каждого по пятьсот иероглифов, это надо сделать к завтрашнему утру и сдать мне.
От голода соображали мы медленно, так что остались сидеть неподвижно.
– А ну, марш! – взревел Верблюд. – Идите и пишите! Потом отберем лучшее!
Тут мы осознали, что в безвыходном положении нужно продавать все что угодно. До того, чтобы торговать собственным телом, пока не дошло, зато, видимо, настало время попробовать продать свой ум. Жаль только, что платить за него много никто не собирался. Мы разбрелись по каморкам и, предаваясь печальным думам, наматывая волосы на пальцы, колотясь лбом в стену, всю ночь кропали пресловутые идеи… Наутро отдали эту писанину Верблюду, и он куда-то ушел. Мы же рухнули каждый в свою кровать и стали ждать новостей, время от времени проваливаясь в сон… Сил не хватало даже на то, чтобы перестукиваться.
Около двух часов дня вернулся Верблюд. Он торжествующе поднял над головой три сотенные купюры и проорал:
– Друзья, теперь мы можем поесть!
Мы отупело уставились на него, не веря, что наконец-то у нас появились деньги.
– Желающих было много, – рассказывал Верблюд, – все сплошь неудачники, типа нас.
Он простоял в очереди все утро, а когда наконец подошел его черед, ответственный за прием текстов и десяти минут не потратил на изучение нашей ахинеи.
– Ох и шпарит отопление в этой гостинице! – продолжал рассказ Верблюд. По его словам, у редактора были кривые желтые зубы, а одет он был в безупречно белую рубашку с петлей золотистого галстука на шее. Он пробежал глазами по одной странице, по второй, и процедил сквозь зубы:
– Ну и бред… – Листая дальше, он уже непрерывно твердил: – Бред, бред, полная чушь!
Тут его взгляд зацепился за текст песни «Цветок», который накропал Верблюд… Он заставил спеть эту песню, записать текст и мелодию целиком, после чего выдал триста юаней.
Так вот у нас и появились денежки, чтобы хоть как-то перебиться несколько дней и дождаться этого сукиного сына Лао Ваня, чтобы передать ему наши черновики.
* * *Лао Вань вернулся. Явился весь прилизанный – с гладко зачесанными к затылку волосами, в хлопчатобумажной клетчатой рубашке и каким-то черным прямоугольным предметом в руках, напоминающим по форме кирпич. Поскольку он только что вернулся из Гуанчжоу, речь его наполняли иностранные словечки.
– Это называется «мобильный телефон», – пояснил он, указывая на черный «кирпич» у себя в руках. – То есть «cellphone»[32].
Мы все собрались в одной из каморок, и Лао Вань, решив покрасоваться, сунул телефон Верблюду:
– Братец, на-ка, позвони домой! Звони хоть прямо сейчас…
Лао Вань настолько расщедрился, что торжественно пообещал в случае успешного сотрудничества и хорошей прибыли подарить каждому из нас по мобильнику. Что ж, было похоже, что эта поездка в Гуанчжоу принесла ему неплохие деньги.
Лао Вань был великодушен и учтив. Сперва он пригласил нас в ресторан отведать утку по-пекински, а за ужином он в честь каждого из присутствующих произнес тост, называя нас «мастерами».
– Вы потрудились на славу, дорогие мастера, – распылялся он, а меня от его слов наполняло чувство невыносимой горечи. Я вспомнил, как мы заваривали в кипятке лапшу и рис, ели соленые овощи…
– Угощайтесь, прошу вас, – гундел Лао Вань тем временем, – это в качестве извинения! Не будем о грустном, как говорится, вслед за горем приходит радость! Давайте выпьем, выпьем все вместе!
Однако в конце концов его речи возымели действие, по лицам каждого из нас становилось заметно, что в души нисходит покой. Лао Вань взял портфель, который он примостил на край стола, и достал оттуда пачку купюр, отсчитав каждому по десять бумажек.
– Чтоб вам, почтенные мастера, было веселее пить, вот ваши деньги. Я, знаете ли, не люблю мелочиться. Если у вас ко мне, почтенные, нет претензий, то и у меня к вам нет претензий. И имейте в виду, это только аванс. Как только черновые рукописи пройдут проверку, каждый получит обещанные десять тысяч и ни фэнем меньше. Ну что, успокоились? А теперь выпьем!