Книга жизни

Верблюд был тронут:

– Вот это по-человечески, Лао Вань. Друзья, выпьем. Давайте пить и веселиться!

Когда вино трижды обошло всех по кругу, у Лао Ваня зазвонил мобильник.

– Ну? – сказал он в трубку. – Что случилось?.. На Пекинском вокзале? Мать твою, тебе ни одного серьезного дела поручить нельзя!.. Ладно, я понял. Выдвигаюсь! – Он поднялся из-за стола и отвесил нам поклон: – Почтенные мастера, простите великодушно. У меня возникли небольшие трудности с отправкой товара, срочно надо ехать на вокзал. Здесь все оплачено. Спокойно пейте, веселитесь… – Он подхватил свой портфель и, зажав под мышкой плоды нашего тяжкого труда, вымученные не знавшими отдыха круглые сутки мозгами (я говорю о черновых рукописях, если кто не понял), умчался.

После его ухода мы какое-то время растерянно глядели друг на друга, а потом бросились обниматься. Все четверо обнимали друг друга и плакали, даже не пытаясь сдержать рвавшиеся наружу эмоции. Утирая слезы рукавом, Верблюд проговорил:

– После стольких трудностей, пережитых плечом к плечу, мы стали ближе, чем родные братья! Выпьем!

Выпьем… Ничтожество!

Выпьем… Елки-палки!

Выпьем… Ослиное рыло, сукин сын!

До дна!.. Ублюдский выродок…

До дна!.. За мы…мы… за нас…

До дна!.. Ша-ша-шашлыки…

До дна!.. Чего лыбишься?

В один миг наш доход вырос до десяти тысяч юаней. Еще никогда мы так не радовались, мы упились в стельку! Мы лежали каждый на своем краю стола, глупо хихикали, по очереди пели песни своих родных мест… и остались в ресторане до самого его закрытия.

Протрезвели мы уже ближе к полудню следующего дня, собрались все вместе и принялись обсуждать, как пользоваться мобильниками… Правда, их у нас еще не было, но ведь Лао Вань пообещал! Да, мы потратили немало сил и наперебой нахваливали свою писанину… Гадали, принесет ли Лао Вань мобильники для нас уже на следующую встречу. Такие телефоны тогда стоили очень дорого: не меньше десяти тысяч юаней. Но мы все равно верили, что принесет, ведь наш издатель – человек слова! С какой легкостью он выложил перед нами наш аванс: шлеп, шлеп, шлеп – и вот уже перед каждым по десять бумажек! И это сверх положенного гонорара, подумать только! Мы превозносили Лао Ваня, восхищались им… А еще он сказал, что для оценки рукописей пригласил настоящих специалистов. Они все сделают быстро – за три дня.

Это были самые счастливые три дня в нашей жизни. На один день мы разделились – Ляо и Чжу решили съездить на Великую стену.

– Ну а чего, – сказал Ляо. – Кто не был на Великой стене, тот не настоящий китаец!

А я в свое время читал эссе под названием «Красные листья в горах Сяншань»[33], поэтому мне очень хотелось взглянуть на эти горы. Верблюд собрался было со мной, но перед самым уходом у него появились какие-то другие дела, которые следовало уладить в одиночку, так что я отправился один.

Близился конец весны. В апреле в горах Сяншань, конечно, не было никаких красных листьев, зато все было в цвету и зелени, воздух был свеж и прозрачен, распускались магнолии, грушевые деревья стояли в нежной беловатой дымке, посетителей раз-два и обчелся, все дышало тишиной и покоем – очаровательней места не придумаешь! Я неспешно брел по тропинке и вдруг впереди меня неожиданно возник женский силуэт. Подол платья девушки соблазнительно обвивал ее ноги, и я сразу подумал о Мэй Цунь. Тоска по ней съедала мою душу… Ах, как было бы здорово приехать в горы Сяншань вместе с Мэй Цунь! Но ведь она такая красавица, примет ли она мое предложение? Хотя, если Лао Вань действительно подарит нам по мобильнику, я смогу каждый день ей звонить… Добравшись до вершины Сянлуфэн, я увидел вдалеке черные, как сурьма, горные пики, над моей головой плыли белые облака – я словно очутился в краю грез. Все мои мысли занимала Мэй Цунь, тоска тянула меня в какую-то невыносимую глубину. На одном дыхании я сбежал с горы и помчался к ближайшему отделению связи. Там я набрал номер общежития, который бережно хранил в памяти.

– Мэй Цунь, это ты? – спросил я в трубку. – Через месяц (насчет месяца я, конечно, погорячился) приеду к тебе!

– С абиссинскими розами? – рассмеялась она.

– Да. С абиссинскими розами (я по-прежнему не знал, существуют ли вообще абиссинские розы).

Видите, я уже мнил себя богачом, который может себе позволить купить розы какого угодно сорта. Но после того как я повесил трубку, меня вдруг охватила тревога. Я и сам не понял тогда, почему. Просто смутно ощутил внутри какое-то… смятение.

Три дня пролетели быстро. За это время мы успели привести себя в порядок – шутка ли, два месяца не были в парикмахерской, ходили нечесаные, немытые, и вправду как арестанты. После того как нас побрили и постригли, мы, благоухая парфюмом, отправились на Ванфуцзин[34] побродить по магазинам, купить себе носки и рубашки. Зашли и в книжный, разжились парой томиков новых произведений. Настроение у всех было приподнятое. Вечером третьего дня мы одновременно, как по команде, открыли двери своих комнатушек и сидели в ожидании. Дураками мы не были и чувствовали, что в воздухе словно витает какая-то неуловимая тревога.

– Ловкая речь, умелая мина… Как мало у таких людей человеколюбия![35] – подал голос Ляо.

– Правдивые слова не ласкают слух. Ласкающие слух речи не правдивы,[36] – откликнулся я.

– Как говорил Гуань Чжун, отпусти лошадь и следуй за ней,[37] – вставил Чжу.

– Хань Фэй-цзы утверждал, что того, кто разбрасывает грязь на улице, надо казнить по закону![38] – подхватил Верблюд.

Да, все мы учились в университетах, каждому были известны самые яркие исторические примеры, но пусть само Небо будет мне свидетелем, ни один из нас не вспомнил об этом, подписывая тот злополучный контракт… В тот самый вечер на исходе третьего дня мы вчитались в бумаги как следует и поняли, что нас попросту надули – после передачи рукописей Лао Ваню мы, как авторы, лишались всяческой инициативы.

Верблюд попытался нас успокоить:

– Все хорошо, не переживайте, если Лао Вань передумает и откажется от публикации, я свяжусь с книготорговцами, и мы подыщем другое издательство… Я обязательно что-нибудь придумаю!

– Нужно с ним поговорить, – твердил Чжу. – Неужто мы вчетвером, с нашими-то острыми языками, не убедим этого уличного торгаша?

Ляо его поддержал:

– Правильно! И скажем этому паршивцу, что аванс не вернем!

Но на душе у каждого кошки скребли, и ни один из нас не был так уверен в успехе, как мы пытались показать на словах. Предчувствие беды, словно гранитная плита, давило на нас, но все же мы не отчаивались и до последнего надеялись, что, быть может, прокатит… быть может, нам повезет. Мы утешали друг друга, говоря, что Лао Вань – человек слова и ему можно верить. Об обещании подарить каждому по мобильнику мы старались не говорить, да что там, даже мысли об этом гнали от себя.

Утром четвертого дня ожидания Лао Вань не объявился, однако позвонил и снова пригласил нас в ресторан.

– Идем! – махнул рукой Верблюд.

– А куда? – спросил Ляо.

– И зачем? – уточнил Чжу.

Верблюд ответил, гордо приосанившись:

– В землячество «Синлинь» – «Абрикосовую рощу».

Что ж, о своем позоре надлежит исповедоваться, вот и я исповедуюсь на страницах этой книги.

…Явившись по указанному адресу, мы поняли, что землячество «Синлинь» – это никакой не первоклассный ресторан, а обыкновенная чайная с купальнями.

Пройдя внутрь, мы увидели Лао Ваня в отдельной кабинке со столом, сервированным бамбуковыми приборами. Заведение было небольшим, примерно с трехкомнатный домик. На входе требовалось переобуться. Поднявшись по ступенькам с бамбуковым же настилом, мы увидели просторный холл, внутри которого располагались кабинки. В центре холла оказался прудик с крупной белой галькой, из которой рос молодой бамбук, на стенах висели старинные картины с изображениями птиц и растений, а в кабинке были расставлены круглые бамбуковые стулья, бамбуковый стол и тончайшей работы чайная утварь из бамбукового волокна. Лао Вань стоял к нам спиной, в белом банном халате на голое тело, с глиняным чайником в руке, обутый в плетеные шлепанцы. Заметив нас, он легонько кивнул и равнодушно пригласил присесть.

Едва мы опустились на стулья, как Лао Вань резко переменился в лице. Сделав несколько шагов по комнате, он внезапно развернулся к нам лицом, схватил чайник и со всего маху грохнул его об пол.

– Бездари! – проорал он. – Вы – кучка бездарей! Как я мог быть таким слепцом?! Я-то искренне вам поверил, когда искал нужных людей, а вы оказались настоящими тупыми ублюдками!

Неожиданно в кабинку ввалились три здоровяка и выстроились в шеренгу, видно было, что ребята явно натренированные. Тот, который был у них за главного, промычал:

– Братец Вань, тут кто-то хулиганит?

Лао Вань махнул рукой:

– Все в порядке, можете идти.

Мы сидели ни живы ни мертвы от ужаса. Наконец, Верблюд осторожно произнес:

– Лао Вань, в чем дело? Объясни.

Лао Вань схватил со стола сложенные в стопку рукописи, плоды наших двухмесячных усилий, потряс ими в воздухе, затем в сердцах шлепнул об стол и плюнул сквозь щель в зубах, выражая максимальное презрение.

– Эксперты сказали, что это никуда не годится! – заявил он. – Что тут нет ни одного годного словечка! Все это сплошной мусор, которым можно разве что задницу подтирать! А я-то пригласил вас в Пекин, нянчился с вами, по ресторанам водил, вы ели и пили за мой счет и вот – как вы мне за это отплатили?!

Мы остолбенели. Его ругань шокировала, нас отчитывали как малолетних юнцов. Ляо в растерянности попытался его успокоить:

– Лао Вань, не сердись, Лао Вань, мы… мы же так старались, работали на полную катушку до изнеможения, не знали ни минутки отдыха… так ведь, парни?

– Лао Вань, смилуйся, – вторил ему Чжу.

Но Лао Вань продолжал рвать и метать:

– Бездари! Кучка сорных рыбешек! Бездарные сучьи отродья! А еще писателями себя называете, а по мне так вы шайка конченых паразитов! Сами посмотрите, вот… вот… вот!.. Заберите свое барахло и почитайте, что вы понаписали! Скукотища, никакой изюминки… Это романы, по-вашему?

У нас голова шла кругом, что делать дальше – никто не знал, мы с надеждой посмотрели на Верблюда.

– Лао Вань, – произнес тот, – ты чего это морду воротишь, а Лао Вань?! Не надо так разговаривать с нами. Давай конкретно, что делать-то?

– Что делать, что делать… Снимать штаны и бегать, – огрызнулся Лао Вань.

– Ну вот и расскажи, как бегать, – парировал Верблюд.

– Работа выполнена грубо, заберите и переделайте!

– Что конкретно переделать-то?

Лао Вань швырнул нам стопку бумаги:

– Все замечания экспертов здесь, в ваших же черновиках. Хотите – переделывайте, не хотите – проваливайте, но имейте в виду, аванс я вам выплатил, и пока работа не будет сдана полностью, вы ни фэня от меня не получите!

В комнате повисло молчание. Все наши надежды на скорую сытую жизнь рассыпались в прах, мы сидели понурив головы, однако Лао Вань тем временем сменил тон:

– Почтенные мастера, вы уж не обижайтесь, что я перешел на грубый тон, что поделать, таков мой бизнес, порой у меня просто не бывает иного выхода. Наш прежний уговор остается в силе, после внесения правок вы получите по десять тысяч, – тут он зыркнул на Верблюда, у которого в горле что-то булькнуло.

– Пойдемте отсюда! – рявкнул нам наш предводитель.

Словно бойцы разгромленной армии, у которых отняли оружие, мы поплелись восвояси, так и не положив в рот ни крошки. Под мышкой у каждого был зажат его экземпляр рукописи.

В моей душе кипела злость, и эти чувства вполне разделяли мои компаньоны. Мы поняли, что угодили в ловушку, расставленную самым обычным уличным торгашом. Подумать только, это пекинский прощелыга распек нас по старинке, в чайной, как было принято у самых отъявленных пекинских бандитов! Однако следовало признать, что мы недооценили толстяка, и это ощущение еще более подстегивало наш гнев – мы поносили Лао Ваня самыми последними словами, в то же время чувствуя в глубине души отчаянный стыд. Достоинство? Какое там достоинство, мы же в столице!

Вернувшись в свою подземную гостиницу, мы, несостоявшиеся авторы, не могли даже смотреть друг на друга и разбрелись по своим каморкам, где каждый втихомолку принялся просматривать замечания к своей писанине.

Как тяжела была та ночь! Я вдруг заметил, что в моей комнатушке под землей невыносимо тесно, а воздух, спертый и вонючий от отсутствия нормальной вентиляции, настолько тяжел, что его можно рубить топором. Мне начало казаться, что я задыхаюсь, оставаться там нельзя было ни минуты, я с размаху пнул дверь и помчался по коридору, потом еще несколько скачков через ступеньки по лестнице вверх, и вот уже я жадно глотаю раскрытым ртом ледяной воздух столичных улиц…

Я бесцельно брел по ночному Пекину куда глаза глядят: мимо уличных торговцев едой, собиравших свои лотки, и носильщиков с тележками, мимо старых домов и закрытых дверей, помню, как обратил внимание на парня, который чинил велосипед и мурлыкал какую-то мелодию… У каждого из них было свое дело и своя жизнь. А что сталось с моей жизнью? Мне некуда пойти, у меня даже дома нет. Размышляя, я шел вперед, не разбирая дороги, а где пройти было нельзя, сворачивал и шел в другом направлении. Так я оказался на проспекте Чанъаньцзе[39], миновал гостиницу «Пекин» и Дом народных собраний, дошел до ворот Тяньаньмэнь. Я словно купался в море ночных огней, которые породил город…

В наш бункер я вернулся уже на рассвете. Верблюд в одиночестве стоял у крыльца и задумчиво курил, а утренний ветер трепал пустой рукав его рубахи. Завидев меня, он зажал сигарету в зубах, а свободной рукой потер глаза – казалось, он смахивает слезы. Затем, не дожидаясь меня, он развернулся и пошел вниз по лестнице. Уже под землей, в коридоре, Верблюд обернулся и глухо спросил:

– Ты тоже уйдешь?

Не дожидаясь моего ответа, он взмахнул рукавом и пошел дальше. Я заметил, что двери комнат Ляо и Чжу распахнуты, а их самих нигде нет.

Верблюд вошел в комнату Ляо, я последовал за ним. На полу каморки валялись изорванные в клочья бумажные листы; на стене красовался рисунок тушью: большая черепаха, а на панцире иероглифы «Лао Вань». Верблюд пояснил:

– Они уехали: и Ляо Исянь, и Чжу Кэхуэй. Даже не попрощались.

Столько времени прожив с человеком бок о бок, я узнал полное имя хубэйца только тогда, когда он сам исчез. Судя по всему, что один, что второй поразмыслили после встречи в чайной и, собрав нехитрые пожитки, предпочли сбежать, поскольку никаких перспектив не видели.

– Все это моя вина, – тихо проговорил Верблюд. – Если ты тоже хочешь уйти, так я не держу и даже могу проводить на вокзал. А если останешься, то знай: мы с тобой – кровные братья навек!

– А как же ты?

– Я не уйду. Не могу уйти. Я должен получить эти деньги, и поэтому буду биться до последнего.

Знаете, вот именно эта черта Верблюда всегда меня восхищала – никогда не сдаваться. Стараясь, чтобы голос мой не дрожал, я ответил:

– Уехать-то и уехал бы, да только мне некуда.

– Ну и славно. Пошли в мою комнату…

Когда я вошел в Верблюдову коморку, то понял – он ждал меня. На столе стояло угощение: арахис, говядина в соевом соусе, две бутылки эрготоу. Верблюд откупорил их зубами и разлил водку в чайные чашки, одну пододвинул ко мне:

– Пей!

Водка оказалась такой ядреной, что обожгла глотку.

– Ух, какая крепкая, – простонал я, хватая ртом воздух.

– Да, градус в ней хороший, – согласился Верблюд. – Брат, прими эти угощения в качестве извинения, я перед тобой виноват.

– Это все Лао Вань, сукин сын, – ответил я, – вот уж настоящая скотина.

– Еще по одной, давай сегодня выпьем от души и поговорим.

– Ну что ж, была не была…

Захмелев, Верблюд принялся изливать мне душу. Он рассказал, что уволился с должности не по собственному желанию, как оказалось, тому была причина. Как я уже говорил, несмотря физические недостатки, парень он был очень талантливый и в свое время сумел накрепко в себя влюбить первую красавицу факультета, звали ее Линь Сяона. Он увез Линь в Ланьчжоу, там их обоих распределили в органы при городском управлении. Линь Сяона работала в орг-отделе, Верблюда же направили в отдел, подчиненный городскому плановому комитету. Жили они счастливо. На ланьчжоуском диалекте это назвали бы «дом – полная чаша». Всего за три года Верблюд дослужился до должности заместителя начальника департамента, карьера у него складывалась преотлично. Правда, был он еще и бабником. Сошелся с одной студенткой, которую недавно распределили к ним из планового комитета. Как выразился сам Верблюд, «молоденькая хохотушка, свеженькая, что я мог поделать?»… О его похождениях узнала Линь Сяона и поначалу никак не могла взять в толк, как же так: она, красавица, отдалась ему, калеке, а он еще и интрижки на стороне крутит! Верблюд, как порядочный мужчина, упал перед ней на колени и предложил развестись, но она отказалась. Месть ее была куда более изощренной. Линь Сяона принялась собирать на мужа всяческий компромат и, когда наступил подходящий момент, предъявила его куда следует. Приятель же мой на такую подставу с ее стороны никак не рассчитывал. И вот, представьте себе, в один прекрасный день у Верблюда появилась возможность выехать за границу. Узнав, что он собрался в Европу, да не один, а с этой студенткой, которая числилась в их отделе переводчицей, Линь Сяона начала действовать… Верблюда повязали прямо в аэропорту буквально за минуту до того, как он должен был пройти на посадку. Задерживали его сотрудники Центральной дисциплинарной комиссии[40], а увольнение сопровождалось прилюдными объяснениями, как Верблюд докатился до жизни такой и до такого «аморального поведения». Да, времена тогда были суровые, каждый человек, а уж тем более занимающий высокий пост, мог быть строго наказан за любой проступок, даже касающийся личной жизни. Итак, приятель мой со свистом вылетел с должности, отношения с обеими женщинами давили на него, и он решил скрыться от этих проблем и начать новую жизнь в Пекине.

– Ты пойми, братец, – мямлил Верблюд, вперив в меня взгляд мутных пьяных глаз, – я, как и ты, не могу вернуться, мне тоже ну совершенно некуда возвращаться…

Наша беседа тогда растянулась глубоко за полночь, мы изливали друг другу все, что накопилось, и, надо сказать, это сблизило нас еще больше.

Когда вся водка была допита, Верблюд раскрыл мне еще одну тайну:

– Брат, не могу больше скрывать от тебя. Лао Вань – вовсе не такой уж и близкий мне человек, по правде сказать, я его едва знаю. Однажды я написал «Новые комментарии к “Дао дэ цзин”» и приехал в Пекин в надежде, что кто-то ими заинтересуется и опубликует. Сунулся было в пару издательств, но везде получил от ворот поворот, а в одном из них буквально на выходе столкнулся с этим разговорчивым толстяком. Он похвастался, что собирается издавать классику, чуть ли не сотни томов, и пригласил меня в ресторан. За обедом продолжили обсуждать книги, он как-то по-свойски стал называть меня братцем, в друзья, значит, набивался. Так вот и познакомились… И знаешь, если уж быть до конца откровенным, мы с ним заключили неофициальную сделку, он обещал мне комиссионные. То есть я привожу людей, а он платит мне за это десять тысяч. Однозначного ответа я ему тогда не дал, а позже сам видишь, что вышло. Но, как ни крути, я очень виноват перед вами, ведь этот ублюдок всех в итоге с носом оставил. Вот, брат, теперь я тебе всю правду рассказал, весь лоск с себя смыл, ты на меня не сердишься? Давай выпьем!.. Ты не беспокойся, сколько бы нам теперь ни досталось, мы все разделим поровну, как и должно быть…

Так вот оно что… Выходит, Верблюду были обещаны комиссионные? Это неприятно удивило меня, но его откровенность в итоге все же подкупила, он и вправду стал мне как брат. Я тоже открылся ему: рассказал о своем сиротском детстве в деревне и о том, как учился, а потом работал в университете. Верблюд слушал меня внимательно, порой посмеивался, а иногда и смахивал невольную слезу. В конце концов он похлопал меня по плечу и сказал:

– Да уж, родной мой, ну и натерпелся же ты! Но теперь у тебя есть старший брат, это я! А эта, подруга-то твоя, как бишь ее… Мэй Цунь?

– Да, Мэй Цунь.

– Симпатичная, говоришь?

– Еще какая…

– Что ты обещал ей подарить-то… А…а…какие-то там розы?

– Абиссинские розы. Лучшие розы на свете.

– Абиссинские? А разве такие бывают?

Я улыбнулся:

– Понятия не имею. В книжке вычитал. Может, это иностранные? Розы…

Верблюд снова похлопал меня по плечу:

– Братишка для тебя поищет. Положись на меня. Как появятся деньги, я первым делом отыщу для тебя эти а…а…абиссинские розы! Достану хоть из-под земли эти твои а…абиссинские… розы!

Слушая его, я невольно отметил про себя, что даже напившись и изливая мне душу, Верблюд умудрялся сохранить кусочек трезвого разума. Его язык почти не заплетался и степень опьянения выдавали лишь иной раз проскакивающие словечки на ланьчжоуском диалекте, впрочем, они даже украшали его речь, делали классический и как бы стерильный путунхуа более живым. Словом, он вновь меня покорил.

Очнулся я на следующий день – голова от выпитой накануне водки была совершенно чугунной и гудела, как колокол. С трудом преодолев всего несколько шагов, что отделяли мою каморку от такого же жилища Верблюда, я пнул дверь, та распахнулась, и моему взгляду предстала пустая комната. Мой приятель исчез.

Я вернулся к себе и рухнул на постель. Выпускник аспирантуры, потративший восемнадцать лет своей жизни на учебу, видный университетский преподаватель, как я оказался в этой точке? Кто я теперь? Просто одна из многочисленных пекинских крыс, которые прячутся в норах.

Как же это все печально.

Ближе к ночи Верблюд вернулся весь на взводе. Помахивая пустым рукавом, он мерил шагами комнату.

– А знаешь что, друг мой, мы ошиблись, – объявил он. – Да, так и есть, мы были настоящими идиотами!

Я ничего не понимал и просто смотрел на него, ожидая объяснений. Верблюд тоже уставился на меня, а потом вдруг ткнул пальцем и проорал:

– Как думаешь, где я был? В университете Цинхуа! А знаешь, что я там делал? Ну? Ну? Конечно же, слушал лекцию! Читал один юнец-преподаватель, судя по говору, откуда-то с юга, за границей учился, только недавно вернулся в Китай. Он рассказывал о теории инвестиций американского профессора Уильяма Шарпа[41] из Стэнфордского университета… И тут меня осенило – не там мы с тобой инвестировали! Надо на юг ехать! На юг!

Что ж, впоследствии я убедился, что у Верблюда и впрямь было прекрасное деловое чутье, да что там говорить, он действительно был большим умницей, однако в тот момент у меня только и хватило сил спросить:

– А меня-то чего не позвал?

Пропустив мой вопрос мимо ушей, Верблюд не переставал бубнить, что, мол, не так, с самого начала все не так делали, и надо было ехать на юг (зачем, какой юг?), но именно там, он был уверен, «золотая жила», и «наши богатства ждут нас на юге». Он перескакивал в своих бессвязных рассуждениях с одного на другое, пока наконец и вовсе не переключился на «И цзин»[42]. Я некоторое время наблюдал за ним, пока наконец не решился спросить:

– Так а что, ехать-то прямо сейчас?

Мой вопрос словно отрезвил его, Верблюд встрепенулся и вернулся обратно в реальность.

– Нет. Сейчас пока нельзя, – он потряс головой, – у нас же ничего нет, как мы туда поедем?

И то правда, не было у нас действительно ничегошеньки: за душой ни фэня, обитаем в бомбоубежище… Какие тут могут быть инвестиции? Это же смешно.

– Я в магазин, – внезапно сказал Верблюд. – Куплю нож, пусть будет при мне. И нам надо как-то раздобыть денег, а эта беспринципная скотина Лао Вань пусть оглядывается, когда по улице ходит. Мы с него свое взыщем!

Тут я, признаться, немного струхнул, мне показалось, что Верблюд в своем отчаянии готов пойти на самый страшный шаг.

– Может, ну его, а? – обеспокоенно спросил я.

– Не бойся, брат. Справедливость на нашей стороне. Работу надо все же сдать, сделаем последний рывок и исправим все, что он просит. Еще месячишко перебьемся, потерпим… И пусть только попробует снова зажать деньги!

Он помолчал секунду и добавил:

– Но мы, братец, изводить себя работой, как прежде, больше не будем. Днем будем на лекции ходить. Открытые лекции по экономике читают и в Пекинском университете, и в Цинхуа, туда любой может прийти. По вечерам будем править наши рукописи, благо они не подписаны, так что как-нибудь приноровимся.

И вот так мы перестали вести мучительную затворническую жизнь и вышли, как говорится, в свет. Да, ночевали мы по-прежнему под землей, зато днем поднимались на поверхность, посещали лекции, узнавали о паях, акциях и ценных бумагах… Вечером возвращались в наш подвал, садились за стол и вновь превращались в «американку Элис». Поскольку двое наших подельников, Ляо Исянь и Чжу Кэхуэй, сбежали, нам пришлось взять на себя правку и их писанины. Когда дело было сделано, Верблюд отдал рукописи Лао Ваню, а тот снова пропал. Мы прождали его десять дней, в один из которых мой приятель купил-таки себе нож и теперь носил его за поясом.