Книга жизни

Глава 3

Доводилось ли вам быть когда-нибудь подставным лицом?

Признаюсь, двадцать пять лет назад, уйдя из университета, мне пришлось попробовать себя в этой роли.

Я стал наемником. Но не подумайте, что я был наемным убийцей или сдавал за кого-то экзамены. Скорее кое-кого «подменял с мечом у трона»[21], как говорили древние. Много лет я стыдился этого периода своей жизни и старался не вспоминать его, чтобы не бередить раны. И вот что я вам скажу по собственному опыту: стоит лишь раз оступиться, шагнуть за определенную черту, и назад пути уже не будет.

Одной из целей моей жизни стали деньги, много денег.

Позднее мне стало ясно, что в погоне за ними я чересчур увлекся, но все это будет после. А тогда я решил поручить самой судьбе принять за меня решение и подбросил монетку. Единственную монетку, которой на тот момент располагал. «Герб или колос?»[22] Я выбрал герб. Мне нравилась эта сторона монеты, она считалась лицевой, и на ней помимо герба были изображены ворота Тяньаньмэнь[23].

Я подбрасывал монетку трижды. В первый раз, к моему вящему огорчению, выпал «колос», но остальные оба раза она упала гербом вверх. Я выиграл. А это означало, что мне предстоит идти к Тяньаньмэнь, к тем самым воротам, которые отчеканены на аверсе монеты.

И мы устремились туда, где были деньги. Уже потом, спустя много лет, Верблюд выскажет мысль, что даже незначительная ошибка приводит порой к очень серьезным последствиям. Не скажу, что это уж особо глубокая мысль, однако, как бы то ни было, мы, по его же выражению, запрягали коня хвостом вперед, а говоря проще – избрали неправильный путь.

В тот год в Пекине стояли сильные холода и свирепствовали песчаные бури.

Я ютился в одном из бывших столичных бомбоубежищ, которые теперь были переделаны под дешевые номера с тяжелым затхлым воздухом, и ждал, когда со мной свяжутся. Всеми делами заправлял Верблюд.

Объективно говоря, Верблюд сыграл важную роль в моей жизни: если бы не он, я бы не приехал в Пекин и не стал бы впоследствии тем, кто я есть сейчас. Его, правда, уже нет в живых – Верблюд выбросился с восемнадцатого этажа Всемирного торгового центра «Гомао»[24]. Земля тебе пухом, дружище.

Его настоящее имя было Ло Годун, это был талантливый парень с северо-западных просторов нашей родины. Ло Годуна прозвали Верблюдом не только за его вечно красное, покрытое какими-то пятнами лицо, будто сожженное на солнце; кроме этого он с рождения был инвалидом. Так вышло, что Верблюд появился на свет с искривленной спиной, настоящим горбом. А еще у него одна рука была гораздо тоньше другой – в народе это называют «сухорукостью» (по правде сказать, этой рукой он и вовсе не мог пользоваться). Словом, как вы и сами понимаете, парень был далеко не красавец, но зато умом его природа не обделила. Он трижды сдавал вступительные экзамены в университет и трижды набирал проходной балл, которого хватало даже на поступление в Цинхуа[25], но всякий раз его отсеивали по состоянию здоровья. Однако Верблюд не отчаивался, он предпринял четвертую попытку и написал такое великолепное сочинение, что его приняли сразу в аспирантуру – так мы и стали однокашниками. Правда, через неделю после начала занятий его чуть было не исключили. А началось все с того, что одному преподавателю не понравилось, как Верблюд выглядит – тот вечно сидел на лекциях в накинутом на плечи пальто, размером ну не меньше, чем чехол от дирижабля, да и вообще со свои горбом он выглядел странновато. Преподаватель сделал ему одно замечание, потом другое и наконец заметил, что один рукав у парня попросту пуст – стесняясь своей увечной руки, Верблюд привязывал ее к телу, чтобы казалось, будто ее и вовсе нет.

Черт его знает, что было в голове у преподавателя, но он раздул из этого целую историю и настаивал на том, чтобы парня исключили из университета, мол, он не способен сам себя обслуживать.

Прослышав об этом, университетское сообщество загудело, как растревоженный улей. В полдень, когда Верблюд отправился обедать в студенческую столовую, ему пришлось пробираться сквозь толпу любопытных, и уж конечно каждый из них постарался высказать свое мнение о случившемся. Видимо, именно тогда мой товарищ и получил свое прозвище Верблюд. Да, он и вправду был тем самым студентом, который набрал на вступительных экзаменах самый высокий балл, но несмотря на это его намеревались вытурить из аспирантуры из-за физического недостатка. Многие ребята тогда ему очень сочувствовали, но повлиять на ситуацию никак не могли. Зато самого Верблюда эта история, казалось, ничуть не смутила – он не выглядел ни рассерженным, ни удрученным. В столовой он, как обычно, занял место в очереди, под прицелом пристальных взглядов одной рукой непринужденно положил себе еду, потом уселся за столик и неспешно принялся за обед, а закончив его, подошел к раковине и вымыл за собой посуду… После этого он направился к ректору. Никто не знает, о чем они с ректором беседовали, но в итоге Верблюд остался в университете. Год спустя он стал председателем студенческого совета. А еще через три года начал встречаться с первой красавицей факультета китайского языка.

Окончив аспирантуру, каждый из выпускников пошел своей дорогой, но с Верблюдом мы поддерживали связь. Он стал чиновником, а всего через три года после выпуска дослужился до заместителя начальника департамента, и хотя это была всего лишь должность в плановом отделе, он, как ни крути, выбился в люди. Верблюд был человеком высоких устремлений. В письмах, которые он мне слал с просторов Северо-Запада, я читал о том, что «грядет великая эпоха» ну и все в таком духе. Представляете, каким шоком для меня стало известие о том, что он ушел со своей должности? Увольнение чиновника такого высокого ранга, да еще и по собственной инициативе, было по тем временам делом неслыханным. Но он, судя по всему, ни секунды не колебался, и, признаюсь, восхитил меня этим поступком. Хочу сказать, что, по моим личным наблюдениям, Верблюд обладал в некотором смысле бандитскими замашками и был личностью весьма харизматичной. Так что его пафосным заявлениям насчет «великой эпохи» я верил безоговорочно.

Будучи очарован его энтузиазмом и поддавшись на уговоры, я бросил работу и рванул в Пекин, но на месте все оказалось совсем не так здорово. Пекин – огромный город, а я, словно крыса, ютился под землей в комнатушке бывшего бомбоубежища и с волнением дожидался Верблюда. Вскоре я выяснил, что таких, замерших в ожидании, еще двое, итого уже три человека каждый час вопрошали Небо: «Где же Верблюд?»

Он явился спустя три дня. Путешествовал наш друг с размахом: прилетел прямым рейсом из Ланьчжоу. Он объяснил, что сперва хотел приехать пораньше, обустроиться и встретить нас на вокзале, но ему помешал сильный снегопад, ставший причиной столь длительной задержки рейсов.

В тот же день, когда северо-западный говор Верблюда огласил коридоры бомбоубежища, сразу три человека распахнули двери своих комнатушек. Один из них я, второй – Ляо из Хубэя, третий – Чжу из провинции Аньхой. Мы не были знакомы, но, когда встретились лицом к лицу, парень из Хубэя первым протянул руку и с надменным видом произнес всего одно слово: «Ляо».

– Я Чжу из Аньхоя, – представился Чжу.

Ляо прибыл первым, потом заселился Чжу. Это место, переделанное из укрытия в гостиницу, официально называлось «Хунци» – «Красное знамя». Верблюд организовал нашу встречу в этой дыре, нас, включая его самого, было четверо, и вскоре нашу компанию стали пренебрежительно называть «сорными рыбешками», мелочью, ни для кого не представлявшей интереса.

Итак, четыре сорные рыбешки из разных концов Поднебесной приплыли в Пекин, столицу нашей родины. И каждая лелеяла свою собственную мечту.

– Извините за опоздание, друзья, я очень виноват, – рассыпался словами Верблюд, – в Запретном городе[26] уже были?

Мы качали головами, мол, нет, не были. Никто из нас не знал города, да и не до экскурсий нам было, каждый сидел как сыч и ждал друга, стараясь подавить в себе волнение.

– Ну, раз уж мы в Пекине, грех не сходить, – сказал Верблюд. – Пойдемте, свожу вас в Запретный город. Знаете, быть в Пекине и не посмотреть Гугун – непростительно! Совсем скоро нас ждут большие дела, а пока – самое время посетить дворец, после чего закатиться куда-нибудь и отметить это дело! После Гугуна выпивка за мой счет!

В тот день мы под предводительством Верблюда посетили Тяньаньмэнь и музей в императорском дворце. Туристов в Запретном городе было немного – может, потому что дело было уже после обеда, – они ходили небольшими группками и тихо переговаривались. Мы бродили по гигантскому дворцу с его бесконечными галереями и флигелями, ступая по серому кирпичу, который хранил воспоминания почти шестисотлетней давности. И я вдруг понял, что совсем не ощущаю святости этого места. Позже, поразмыслив над этим, я понял, что, увидев постройки, возведенные здесь сотни лет назад, я навсегда растерял иллюзию их величия. Образ, который жил в моем воображении, разрушился – подобно тому как рушится воображаемый лучезарный образ божества, которое вдруг предстает перед тобой во плоти и оказывается всего лишь немощным старцем в маленькой круглой шапочке, прикрывающей лысину. Сможете ли вы после такой встречи сохранить свою веру? В моей душе она потерпела крах. Башни Запретного города вблизи оказались не такими уж грандиозными. Да, это, без сомнения, величественные сооружения, но в то же время холодные и отстраненные, в них нет теплоты, они гордо взирают с высоты своего сословия и никогда до тебя не снизойдут. И таков весь Гугун, его пурпурные стены, его глазурованная черепица, гигантские, необъятные дворы и толстые выцветшие колонны цвета киновари, образующие галерею, его экран из серого камня с высеченными на нем девятью драконами и загнутые к небу крыши, отбрасывающие блики лучей заходящего солнца, и эти вездесущие каменные ступени с рельефами драконов, а также императорский трон, императорское ложе и каменные барабаны все с теми же драконами, вырезанными на них… В лучах заходящего солнца от всего этого веяло могильным холодом – вокруг, казалось, витали призраки, вселяя в душу страх. Это место пугало, заставляя постоянно быть начеку.

Однако Верблюд слов на ветер не бросал. Вечером, после посещения дворца, мы отправились кутить. Наш выбор пал на скромную забегаловку, которую мы обнаружили в крохотном переулке, куда нырнули с улицы Фуюцзе. Кстати, спустя годы это местечко превратилось в один из самых престижных частных ресторанов столицы, а тогда Верблюд угостил нас ужином, не особо потратившись. Помню, как, сидя за столом и жуя подсоленный арахис, он разглагольствовал с поднятым бокалом вина:

– А знаете, что я вам скажу? Ничего-то страшного в этом Пекине нет. Вот ей-богу, среди основателей династий не было ни одного выходца из Пекина. Всегда это были уроженцы всевозможных провинций, которые с боем пробивались в столицу и покоряли ее. И мы станем такими новыми покорителями! Выпьем! – Тут я подумал, что такое утверждение вовсе не следовало считать камнем в огород пекинцев, скорее, это был манифест по поводу целой эпохи. Как бы то ни было, мы дружно подняли бокалы.

Напились мы в тот вечер изрядно, так что Верблюд затянул песню «Цветок», привезенную с Северо-Запада. Кажется, там были такие слова: «Конь пронесся по стене, не споткнувшись, я примчался из пустоты. На острие меча нет ни капли крови, наши желания душу бередят…» Строки песни пробирали до глубины души, мы аж прослезились, да так яростно чокнулись пивными бокалами, что парочка из них разлетелись вдребезги. Кстати, помните ту красавицу с факультета китайского языка, подружку Верблюда в аспирантуре? Ее он тоже покорил своим исполнением «Цветка» на одном из заседаний университетского литературного общества. Да, наши желания…

Верблюда мы признавали за безоговорочного лидера. Это было незаметно, пока он молчал, но стоило ему открыть рот, как становилось ясно – этот человек может своими словами сподвигнуть на что угодно. Казалось, сама судьба свела нас вместе.

Однако на следующий день я проснулся в своей каморке от рева Верблюда, разносившегося по всей гостинице, он явно был вне себя от ярости:

– Сволочь! Ты же сам нас позвал! Как ты умолял, сколько мне названивал! В итоге я приехал помочь, позвал друзей, они ради тебя побросали свои проекты, а ты, мать твою, просто взял и передумал?! А раньше нельзя было мне сказать? Передумал он! Ты мне за это ответишь, так и знай! Если сегодня не объяснишься, как нормальные люди делают, я тебе тут все кровищей залью!

Остатки сна окончательно слетели с меня под эти гневные вопли и вернули с небес на землю. Ах, а мне снился такой замечательный сон, там ветер приносил мне деньги, а сам я сидел на краешке облака и знай себе пересчитывал купюры. Верхом на на этом благостном облаке я отправился в странствие по Поднебесной… Но чудесное виденье мигом испарилось под Верблюдовы проклятья, я открыл глаза и увидел, что по-прежнему ютился под землей в бывшем бомбоубежище.

Наспех накинув первое, что попалось под руку, я выскочил в коридор и столкнулся там нос к носу с моими такими же озадаченными новыми товарищами. Тремя парами глаз мы следили, как наш предводитель нервно шагал туда-сюда по узкому проходу.

Завидев нас, Верблюд на несколько мгновений замер, будто растерялся, но тут же нарочито бодрым голосом отчеканил:

– Друзья мои, мы уезжаем! Собирайте поскорее пожитки, нужно убираться отсюда прямо сейчас. Здесь все отменяется, но расставаться нам не следует, так что пошевеливайтесь. А с этим ублюдком я еще поквитаюсь!..

Вдруг я увидел, что перед Верблюдом стоит какой-то толстяк в распахнутой шинели, под которой виднелся костюм. Его пухлые щеки лоснились, уши торчали топориком, под натиском шеи буквально лопался воротничок рубашки, а на ремне, сдерживающем мощный живот, пристроился пейджер (в то время они как раз вошли в моду). Толстяк поглядывал на Верблюда с некоторым испугом и повторял:

– Братец, братец, не пори горячку, послушай меня, я тебе все объясню…

– Еще братом меня называешь? – взревел Верблюд. – Кто тебе тут братец? Не братья мы больше, так и знай! Ты самый настоящий лгун, и дел вести с тобой я больше не собираюсь!

В это время из-за двери послышался недовольный голос:

– Эй вы там, чего разорались? Дайте поспать!

Тут двери в коридор стали распахиваться, оттуда появлялись взлохмаченные головы постояльцев, слышались недовольные возгласы. Увидев это, толстяк поспешно потянул Вербляда за рукав и умоляюще проговорил:

– Братец, пойдем, пойдем, поговорим снаружи, пошли наверх… – Он тянул Верблюда к лестнице, лениво упирался, но в конце концов они все же отправились к выходу из нашего подземелья, не переставая по пути препираться. Нам же с Ляо и Чжу оставалось только в недоумении переглядываться. Первым подал голос хубэец:

– Чего происходит-то?

Понятное дело, ответа ни у одного из нас не было.

Вскоре вернулся Верблюд. Он стремительно вошел в мою каморку, куда до этого переместились и мы трое. Места там было едва развернуться, Ляо и Чжу присели на кровать, я примостился на табурете, а Верблюду оставалось только встать в дверях. Он огляделся так, словно впервые видел это место, и я отметил про себя, каким бледным было его лицо. Неожиданно Верблюд взмахнул рукой и влепил сам себе пару звонких оплеух. У меня аж челюсть отвисла, что остальные подумали – и гадать не берусь. Но уже в следующую секунду он отвесил церемонный поклон и сказал совершенно ровным голосом:

– Друзья, я виноват перед вами, поэтому каюсь и прошу прощения.

Помню, как потрясло меня тогда в очередной раз, насколько сила характера может впечатлить и оказать влияние на других людей. Да, мы оказались здесь, потому что он позвал, а мы поверили. Мы приехали «вместе охотиться на тигров и вместе лакомиться мясом», как писал в своих письмах Верблюд, а если выражаться прозаически – зарабатывать деньги.

Ну а теперь, пожалуй, настал момент раскрыть наконец его великую идею и рассказать, откуда бы на нас свалились те самые золотые горы. Верблюд решил издавать книги. Да-да, не удивляйтесь, он задумал переиздать сотню книг – жемчужины классической литературы. «Мы сделаем упор на конфуцианское и даосское наследие, – говорил он. – Эти книги ценятся не только в Китае, они имеют общечеловеческое значение! Если в китайской цивилизации, которой, дорогие мои, уже пять тысяч лет, и были божества, то Конфуций точно один из них!.. Все мы изучали историю и все в той или иной мере “писаки”, так вот, нашим оружием при покорении Пекина станет перо, а нашей целью – слава и богатство!»

То есть представляете, да? Он сказал, что нужно срочно приехать, а с собой можно ничего не брать, поскольку для завоевания Пекина будет достаточно обычной шариковой ручки. План казался безупречным, не требовал стартовых капиталовложений, а отправной точкой нашего движения становилась Национальная библиотека Китая. По заверениям Верблюда, года через три, а может и раньше, каждый из нас должен был превратиться в миллионера. Становясь «подставными лицами» (возможно, вы еще не поняли, но по большому счету он предлагал нам работу «литературных призраков»), мы продавали бы «классическую культуру», то есть, «сохраняли лицо». С чего он взял, что на этом можно озолотиться – ума не приложу. Видели вы хоть одного богатого «литературного призрака»? Но мы ему верили.

И вот теперь Верблюд говорит нам, что ублюдок-книготорговец передумал. Как оказалось, этот пройдоха Вань Гоцан (кстати, сам-то Верблюд называл его по-свойски Лао Вань), разбогател на незаконной продаже книг страшно популярных тогда авторов Цзинь Юна[27] и Лян Юйшэна[28]. А как только у него завелись деньжата, решил заделаться маклером и работать на уже знаменитых деятелей искусства, договоренность же с Верблюдом пустить по боку.

– Никчемный выродок, классику ему, видите ли, хлопотно издавать! Книжный шифр покупать, проходить проверку в издательстве, и на каждом этапе слишком велики риски… Этот прохвост боится, что книги не будут продаваться, и он потеряет свои денежки. Еще и работать не начали, а он уже переживает, что обанкротится… потому и передумал.

– Вот же скотина, – простонал Ляо, – а нам-то что теперь делать? Лично у меня в кошельке всего пара монет осталась.

Чжу покачал головой:

– Да и у меня совсем не густо с наличностью…

Мы действительно уволились с прежних рабочих мест, пути назад не было, нужно срочно придумать, на что жить и как прокормиться. Убогую комнатушку заполнил густой табачный дым, мы курили, тяжко вздыхали и ругали себя последними словами за необдуманные решения и излишнее доверие к Верблюду. В активе у нас было совсем немного – тщательно обшарив карманы, мы втроем наскребли всего юань и восемь мао.

И тут Верблюд широким жестом извлек из кармана тысячу юаней. Положив деньги на стол, он сказал:

– Это на питание. Выбил их у Лао Ваня.

Мы уставились на лежащие на столе купюры.

– Друзья мои, – продолжил он торжественным тоном, – отступать нам уже некуда, единственное что осталось – сражаться до последнего!

Произнеся эту довольно патетическую фразу, он несколько смутился, покраснел, но справился с эмоциями и заговорил снова:

– У этого сукиного сына Лао Ваня есть другой план. План на экстренный случай, по его собственным словам. Он, конечно, никчемный выродок, но тут говорит, дело верное на сто процентов. Только вот… Эх, была не была! Расскажу, а вы уж сами думайте, особенно с учетом того, что эта тысяча юаней испарится очень быстро.

А предложение Лао Ваня состояло в том, чтобы мы стали авторами бульварных любовных романов. При этом «любовь», по задумке издателя, следовало показывать чувством возвышенным, однако по сути наша писанина была низкосортным бульварным чтивом о плотских отношениях между мужчиной и женщиной. В то же время он не собирался завязывать и с пиратской деятельностью. Что же касается временного приработка, так у нашего коллективного автора уже и имя было: Ай Лисы – Элис. Рядом с именем обязательно будет стоять пометка: США. За каждую книгу Лао Вань предлагал десять тысяч юаней, сумма для нас, нищебродов, вполне ощутимая. И вот так запросто мы стали «литературными призраками» «американской писательницы китайского происхождения Ай Лисы».

Конечно, в душе каждого из нас бушевал настоящий ураган чувств, ведь мы мнили себя людьми высокой культуры, получившими высшее образование, в какой-то момент свернувшими не туда на дороге жизни. Каждый из нас мечтал рано или поздно выбиться в классики, но в итоге все мы покатились по наклонной плоскости и были вынуждены заняться производством низкосортного чтива. Прячась в сыром и темном подвале, словно крысы, мы соглашались работать на Лао Ваня и выдавать на-гора совершенно непотребную литературу за авторством «Элис из США»…О Небо, какой позор!

Верблюд прижал ладони к своему лицу, и мне показалось, что он едва сдерживается, чтобы не разрыдаться.

– Я очень виноват перед вами, друзья, – сказал он наконец. – Но мы должны принести эту жертву во имя нашего будущего. Бесчестье не вечно…

Мы с грустью смотрели друг на друга, и наши кислые физиономии прекрасно отражали, что творилось на душе у каждого. Но отступать и правда было некуда, жизнь пыталась лишить нас не только лица, но и последней рубахи, но мы решили не сдаться ей так вот запросто.

Охая и тяжко вздыхая, наша компания обсуждала новое предложение до самого вечера, сетуя на то, что нас, культурных людей, словно обобрали до нитки, не оставив даже трусов, чтобы прикрыть срам. В конце концов сошлись на том, что даже при описании постельных сцен будем держаться определенных границ и не опускаться до откровенной порнографии. Верблюд успокаивал нас, что классикой мы все равно рано или поздно займемся. Когда у нас появится достаточно денег, мы пошлем Лао Ваня куда подальше и начнем сотрудничать с порядочным издательством. Так и будет!

Тем же вечером Верблюду позвонил наш будущий издатель. У них состоялся какой-то секретный разговор, после которого Верблюд сообщил, что Лао Вань хочет пригласить нас на дружеский ужин и угостить «американскими блюдами». Неверно истолковав понятие «американские блюда», мы решили, что нас пригласили в ресторан западной кухни, и очень обрадовались.

– Что же это, мы в «Москву», что ли, пойдем? – воскликнул хубэец, которому, видимо, было известно, что в Пекине есть ресторан европейской кухни с таким названием. – Я о нем наслышан.

Позже я узнал, что Лао Вань, движимый желанием расширить кругозор «деревенщин», коими мы и являлись, решил показать экзотику… Поэтому-то и велел Верблюду сводить нас «кое-куда» посмотреть «кое-что». По пути Верблюд шепнул мне на ухо, что под «американскими блюдами» имеется в виду порнография.

Мы долго кружили по бесконечным улочкам. Оказалось, что за Бэйхаем[29] среди многочисленных жилых домов скрывалось бессчетное количество переулков с неизвестными названиями. Поворот, опять поворот… Мы пробирались сквозь этот лабиринт и чувствовали себя преступниками, каждый из нас как будто превратился в воришку, в крысу. Была зима, и в Пекине бушевали песчаные бури. С неба сквозь желтый воздух пробивался тусклый свет луны, и наша команда петляла по столичным улицам в полном молчании. Да и о чем тут было говорить?

Наконец в глубине одного из извилистых переулков под электрическим столбом мы увидели Лао Ваня все в той же неизменной шинели и ватной шапке, лицо его прикрывала широкая маска. Сунув в рот пальцы, он нам свистнул, как настоящий партизан, подающий секретный сигнал… После этого он шагнул вперед и похлопал каждого из нас по плечу, будто утешая, а затем пригласил нас в небольшой одноэтажный дом, у крыльца которого мы оказались. Вспыхнул свет, я увидел, что мы находимся в помещении, с пола до потолка заваленном книгами – пиратскими копиями всевозможных романов. В соседней комнате у стены стояла телевизионная тумба, в которой располагался двадцатидюймовый «Панасоник», а под ним – видеомагнитофон «Хитачи», перед тумбой были расставлены складные стулья.