Книга жизни
Я вздохнул с облегчением. Ребенок спасен, сказал я себе… Теперь можно уходить.
* * *Кроме прочего, была и еще одна немаловажная причина, повлиявшая на мое решение расстаться со стабильной работой в университете.
Дело в том, что у меня был приятель, однокашник по прозвищу Верблюд. Мы давно поддерживали с ним отношения, и он… Знаете, он постоянно искушал меня. Можно сказать, стимулом для меня стала одна его фраза: «Грядет великая эпоха, она уже близко». Еще он постоянно употреблял английскую фразу «new money» («новые деньги»). Он говорил, что мы станем «new money» этой великой эпохи…
Но перед отъездом я должен был увидеться с Мэй Цунь.
Пора с этим покончить, сказал я себе.
На самом деле это был лишь предлог, делал же я все только из эгоистических побуждений. Мне хотелось, чтобы она меня дождалась, чтобы она ждала меня пять лет. А через пять лет я вернусь и женюсь на ней. Как говорили древние, рви цветы, пока они в цвету, не жди, когда они отцветут, опадут и тебе останутся лишь голые ветви. Если оставить созревшую вишню на ветке еще на пять лет, во что она тогда превратится? Разве что в твердый орех. Да я и сам понимал, что у такой красавицы не будет недостатка в поклонниках… Но она была моей первой любовью. Я ни на что не надеялся, это были лишь мои мысли. Сумасбродные фантазии.
Да, я ни на что не рассчитывал, но все же мне хотелось с ней проститься. Что тут скажешь – горбатого могила исправит.
Теперь, когда я решил уйти, во мне откуда-то взялась смелость. Отдав заявление на увольнение, я на следующий вечер пригласил ее на университетский стадион. Там, на огромном стадионе под лунным светом люди выглядели как нарисованные бледной тушью силуэты, и мою «убогость» надежно спрятал покров ночной темноты. Да, у меня не было ничего, но я припас кое-какое оружие.
– Я уезжаю, – сообщил я, – хотел с тобой попрощаться.
– Уезжаете? – удивленно переспросила она. – Куда?
– Я уволился. Ухожу из института…
– Вы с ума сошли? Не может быть!
– Не сошел, но был близок к этому. Жаль, что не сошел.
Она обеспокоенно спросила:
– Может, вас лихорадит?
– Тридцать семь, температура в норме. Ты наверно не в курсе, но я сирота. – Далее я чистосердечно поведал ей о своем происхождении, о детстве и о том, как я рос… Это и было давно припасенное мною «оружие»(знайте, даже если вы вдруг остались ни с чем, никто не может отнять у вас то, что есть у каждого человека – его откровенность). Мы смотрели друг другу в глаза… Иногда откровенность тоже можно использовать как оружие.
Красавица остается красавицей даже под покровом темноты. Мэй Цунь, укутанная ночной мглой, выглядела как прекрасная небожительница. Элегантные, округлые изгибы ее тела смутно проступали в бархатной тьме, это была какая-то неземная, простая и изящная красота. Ее дыхание опьяняло меня, я словно оказался в мире грез, в обители бессмертных. Я отчетливо слышал ритм ее размеренных шагов, они звучали как прощальная погребальная песнь и проникали в самую душу. Я сделал глубокий вдох, я понимал, что мне не на что надеяться. Но хотелось сделать последнее усилие. Я решил для себя, что пускай мне не быть с ней вместе, у меня по крайней мере останутся воспоминания об этих прекрасных мгновениях.
Вдвоем мы неспешно шли по стадиону, залитому лунным светом. Я так спокойно рассказывал о себе, будто речь шла о каком-то постороннем человеке. Она так же спокойно слушала, иногда вдруг разворачивалась боком, пятилась и удивленно смотрела на меня, будто спрашивая: неужели то, что ты рассказываешь, правда? Это и вправду о тебе? Порой она смеялась. Смеялась так многозначительно и эмоционально, а глаза светились материнской любовью.
И знаете, по моим наблюдениям, именно такие девушки – из хороших и обеспеченных семей – сильнее прочих подвержены тому воздействию, которое оказывают искренние, откровенные слова.
– Так значит, в детстве ты вместо тетради писал на папиросной бумаге? – спрашивала она.
– Да.
– А в снегопад ты один-одинешенек спал в стогу сена?
– Да.
– И за три дня съел один только жареный батат?
– Да.
– И обнимался с горячим кирпичом из печи?
– Да.
– И говорил этому кирпичу: «Мама, согрей меня»?
– Да.
Я увидел в темноте, как у нее глаза заблестели от слез…
– Признаюсь тебе откровенно, я нищий… Единственное, что у меня есть – это мой разум.
– И ты хочешь, чтобы я дождалась тебя. Чтобы я подождала тебя три года?
– Очень хочу. – Я не осмелился признаться ей, что меня не будет рядом лет пять, не меньше… Быть может, уже потом, в определенный момент я скажу ей, что придется подождать еще два года. Ведь если она сможет выдержать первые три года, подождать еще два ей будет легче, правда же?
– А через три года, говоришь, ты вернешься и женишься на мне? И вручишь мне букет из девяноста девяти абиссинских роз?
– А что это за розы такие – абиссинские?
– Это лучшие розы в мире.
По правде говоря, я понятия не имел, что такое абиссинские розы, кажется, читал о них разок в каком-то зарубежном романе. Но сейчас они стали символом моей любви к ней, это был образ моих чувств, который, возможно, мог иметь вполне реальное воплощение. Однако вернусь ли я к ней через эти пресловутые три года (ну ладно, пять лет) – вот в чем вопрос… Но уж если вернусь, то обязательно принесу букет из девяноста девяти роз, пусть даже неведомых абиссинских!
В тот вечер она не стала ничего мне обещать. Она сказала: «Дай мне время подумать. Я должна подумать».
Я смотрел на нее в лунном сиянии и никак не мог налюбоваться. Наши взгляды встретились, я был близок к помешательству и застыл перед ней безнадежным болваном.
– Хорошо, – сказал я. – До свидания.
И сразу же развернулся и ушел. Уходи, сказал я себе. Уходи скорее. Ты сказал все, что нужно было. Если сейчас не уйдешь, утратишь контроль над собой. До сих пор я вел себя благоразумно. Если потерять самообладание, то пиши пропало…
Сейчас я готов вам признаться, положа руку на сердце, что моя откровенность в тот вечер была не полной. Детство мое никак не назовешь безоблачным, но все же я рос не беспризорником. Так что была в моей откровенности доля лукавства.
Той ночью, вернувшись к себе и вытянувшись на кровати, я так и не сомкнул глаз. В комнате было пусто. Она была рассчитана на трех жильцов, но один из моих соседей по комнате переехал, а второй отправился домой, так что меня окружали пустота и тишина. А завтра, едва рассветет, уеду и я. На душе кошки скребли, я думал о Мэй Цунь, думал о своих земляках, думал о Куньшэне, думал о младенцах в больничных инкубаторах, а еще размышлял о своем будущем: меня ждала неизвестность. Я собирался покинуть этот город и порвать все связи, все отношения, в том числе… с Мэй Цунь. После полуночи я услышал стук в дверь, легкий, словно об дверь кидали фасолинки, но настойчивый.
Я распахнул дверь и увидел перед собой стоящую в потоке лунного света Мэй Цунь, а в комнату ворвался нежный аромат девичьего тела. Она бросилась мне на грудь и, тяжело дыша, пролепетала: «Мне не спится. Мне хотелось… согреть тебя. Дай мне согреть тебя…»
Что было дальше, мне и рассказывать неловко. Я словно бы парил в небесах. Моя душа унеслась за тысячи ли отсюда… Я опять потерпел крах. Чудовищное фиаско. Я ощущал неописуемую боль. Я плакал, обливался слезами, испытывал обиду и огромное чувство неловкости, сжимая в руках это окутанное сиянием тело… Она тихонько утешала меня: «Что с тобой? Учитель У, не плачь, это все я, это я виновата…» Я молчал. Не знал, что сказать. Еще никто так ко мне не относился. Дожив до своего нынешнего возраста, я еще ни разу ни от кого не слышал таких слов: «Позволь мне тебя согреть». Эти слова я буду помнить до конца жизни!
Той ночью мы с Мэй Цунь обнаженные лежали в моей кровати, мы открылись друг перед другом, были искренни как никогда, но… Я опозорился. Может быть, это история с двойняшками так на меня подействовала. Эти несчастные младенцы, лежащие в больничных инкубаторах, будто сквозь пространство сверлили меня взглядами своих мутноватых глаз и смеялись надо мной!
– Ты… чудесная, – сказал я.
– Хочу тебе признаться, я не девственница, – сообщила Мэй Цунь. – У меня тоже было несчастливое детство… Когда мне было семь, мама вышла замуж за отчима, а тот оказался настоящим негодяем…
Мэй Цунь была очень добра. Из-за моей откровенности и моего фиаско… Наверное, она начала рассказывать о своем прошлом, чтобы утешить меня. Она звонко роняла слова, будто кукурузные зернышки. Но в тот момент я с головы до ног ощущал себя мертвой рыбиной. Снедаемый душевной болью, я терзался стыдом и ненавистью к себе, в голове гудело, у меня не было сил вслушиваться в ее рассказ. Я мог лишь раз за разом проклинать собственную немощь, все глубже погружаясь в пучину отчаяния.
На рассвете тихо стукнула входная дверь – Мэй Цунь ушла. Она ни в чем не винила меня. Просто беззвучно оделась и ушла.
Мы не простились друг с другом. Мэй Цунь, та женщина, что запала мне в душу, та единственная, которую я любил, просто молча ушла.
Я обещал подарить ей розы – неведомые абиссинские розы.
* * *Много лет спустя я узнал, что в Амстердаме, в Нидерландах, находится самый известный в мире цветочный рынок. Девяносто девять процентов роз так или иначе оказываются здесь; именно тут продаются все самые ценные сорта цветов и устанавливаются цены на них. Да, за этим рынком остается последнее слово в вопросах стоимости, а потом цветы отправляют на самолетах во все уголки земного шара. Кроме того, уже когда у меня появились деньги и я мог позволить себе любые розы, какие пожелаю, я узнал, что абиссинские розы отнюдь не считаются лучшими розами в мире, это просто сорт роз с долгим периодом цветения и крупными бутонами.
Но когда у меня завелись деньги, и я мог позволить себе купить розы любого сорта, у меня уже не было любви. Деньги на цветы имелись, но дарить их, увы, было некому.
Годы спустя, когда я снова встретился с Мэй Цунь, она была уже дважды разведенной женщиной, занималась своим третьим бракоразводным процессом и выглядела до ужаса изможденной и увядшей. Я увидел ее на улице – дул сильный ветер, на голове у нее был повязан платок, а за руку крепко держался ребенок. Я всегда считал и продолжаю считать Мэй Цунь очень доброй, однако доброта не равносильна счастью. Добрые люди слишком доверчивы и легко поддаются всяким искушениям. Но об этом речь впереди.
Что касается цветов, то я в них плохо разбираюсь. Но должен сказать, что самое впечатляющее зрелище, на мой взгляд, представляет собой гранатовое деревце, «взращенное по́том и кровью». Но об этом еще будет сказано.
Глава 2
Пожалуй, пора рассказать вам о своем прошлом.
Вашему покорному слуге сейчас пятьдесят четыре года. Знаете, пятьдесят четыре – опасный возраст, помереть можно в любой момент, потому я так спешу рассказать вам свою историю. За окном сгустились тучи, и скоро хлынет дождь, но пока не грянул гром, я клянусь перед самим Небом: все, что здесь будет сказано, – чистая правда, от первого до последнего слова.
Рассказать о своих кровных связях я просто обязан. И как бы далеко меня ни забросила жизнь, я не стану скрывать, что родина моя – Инпин.
Даже если мне никогда больше не суждено будет вернуться в родные края, я всегда буду помнить, что мои предки – уроженцы деревни Улянцунь (в официальном написании иероглификой это место называется «Деревня проса семьи У») уезда Инпин провинции Пинъюань. В народе нашу деревню привыкли называть Улянцунь – «Деревней без проса»[7]. Но это уже дело давнишнее.
По документам, предки семьи У были жителями уезда Инпин, но с точки зрения происхождения их нельзя считать исконными местными жителями. Говорят, они перебрались сюда из уезда Хунтун провинции Шаньси только при династии Мин, хотя документальные свидетельства – вещь не вполне надежная. Дело в том, что у семьи У есть одна особенность: у каждого из ее представителей третий позвонок крупнее, чем у других людей. Поэтому представителя семьи У можно узнать на ощупь – этот позвонок напоминает большой грецкий орех. Говорят, мы унаследовали такой дефект от предка, которому в наказание за неповиновение сломали хребет в этом месте.
Если вы однажды соберетесь в деревню Улянцунь, то знайте, туда можно добраться двумя путями: во-первых, по автотрассе G303, во-вторых, по шоссе 505 провинциального значения. По трассе G303 нужно следовать на юг, это полностью изолированная скоростная автомагистраль. Проехав через три уезда, нужно будет съехать с трассы в пригороде Инпина, миновать еще семь деревень, и вы на месте. Если поедете по шоссе провинциального значения, то двигайтесь в юго-восточном направлении, минуете два уезда и съезжайте с шоссе у храма Небесного владыки, дальше – проехать через четыре деревни, и вот она, Улянцунь.
Также вам стоит знать, что ветра́ здесь дуют северо-западные. Северо-западный ветер зимой протяжно завывает, осенью разносит пыль, яростно крутит вихри и пронизывает до костей. Поэтому в наших краях нет ни одного прямого деревца, практически все растут с наклоном на юго-восток. Если вы видите на обочине дороги деревья, склонившиеся в юго-восточную сторону, вам может показаться, будто они приветственно кивают. И это будет означать, что вы уже на подъезде к моей малой родине.
* * *Улянцунь – довольно большая деревня, почти три тысячи человек.
Деревенские издавна занимались плетением циновок. Благодаря бескрайним камышовым зарослям с западной стороны селения буквально каждая здешняя семья зарабатывала себе на чашку риса этим ремеслом. Говорят, циновки местного изготовления в 1958 году получили золотую награду на Всемирной выставке в Панаме, но я этой награды никогда не видел. Раньше мужчины здесь были ниже женщин, потому что вечно таскали на спине тюки с тростником; женщины же были выше мужчин, потому что постоянно стояли на каменных валах для раскатывания тростника.
Признаюсь, я успел перетрогать за ягодицы большинство женщин в деревне Улянцунь. В то время с раннего утра они по заведенному обычаю взваливали на спины мужчин вязанки с тростником, который накануне раскатали каменным валом, чтобы сделать его пригодным для плетения циновок. Прямо на улицах женщины, мощным усилием пальцев ног и виляя задами, маневрировали на цилиндрических каменных валах с высоко поднятой головой, груди их колыхались, а каменные валы под ступнями нерешительно шатались взад-вперед и перекатывались с места на место. Тела улянцуньских женщин были гибкими, а ноги – упругими и тренированными, как у настоящих балерин.
Местные красавицы были крупными, фигуристыми, с полными и упругими ягодицами. Надо сказать, я тогда уже кое-что понимал в женщинах и щупал все аппетитные выпуклости их тел, до которых мог дотянуться. Зад женщины, которая управляет каменным валом, напряжен, как у гарцующей лошади, как туго натянутый лук: если слегка сжать его в пальцах, то ощутишь в мягкости твердость и скрытую силу, а при отдаче слышишь легкий звон. В то время под лучами восходящего солнца я, бывало, шел по улице и легонько щипал попадавшихся мне по пути сельчанок, которые в ответ посылали мне проклятья, а порой и награждали оплеухой. Я называл это «полакомиться крахмальной лапшой».
Признаюсь, кроме задниц я успел перетрогать большинство наших женщин еще и за грудь. Не будет преувеличением сказать, что из всех мужчин на земле повидать больше всего женских грудей довелось именно мне. У жены Гошэна на груди родинка; у жены Цзычэна груди как кривые баклажаны; у жены Баосяна огромные соски, напоминающие пурпурные ягоды шелковицы; у жены Саньхуа груди похожи на две большие тыквы-горлянки; у жены Хайлиня груди обвисшие, словно два старых кабачка; у жены Иня соски в крапинку, как сухой доуфу[8], обсыпанный черным кунжутом; у жены Шуйцяо груди малюсенькие, как две перевернутые деревянные чашечки; у жены Майциня грудь постоянно потеет и потому от нее идет козлиный запах; а вот у невестки Даюаня маленькая белая грудь, которая пахнет сладостями из горохового теста; у жены Куаня пышные, налитые груди, напоминающие надутые до упора воздушные шарики, которые вот-вот лопнут… Я это все пишу не для того, чтобы вызвать у вас похотливые фантазии. Я лишь хочу показать, что все женщины очень разные.
Ладно, теперь расскажу вам, чем я в детстве питался. Сейчас только и говорят, что о натуральной пище, так вот я вам скажу, что в деревне я ел исключительно натуральное: поджаренную на огне саранчу и полусырую молодую кукурузу, весной – бутоны софоры, семена вяза и плоды тунгового дерева, осенью – стебли гаоляна, хлебцы из дешевой муки с семенами хлопчатника, бататы с привкусом винной барды (испортившиеся в погребе), похлебку из вареной моркови, вымоченные в рассоле и многократно выпаренные и высушенные на солнце листья клещевины, а еще горох, наворованный из норок мышей-полевок… Так что, можно считать, отведал практически все деликатесы, какие существуют на свете.
Самыми незабываемыми были три чудесных лакомства. Первое мы называли «песок из хурмы» (другое название – «жареные искорки»), его для нас готовила мать Шуцяня. Рецепт был такой: кожицу хурмы, которая всю зиму вялилась на солнце, измельчали, добавляли к ней гороховую и бататную муку, молотый перец чили и замешивали тесто на воде, а когда оно, настоявшись, приобретало кислый дух, из него делали лепешки и выставляли их сушиться на солнце. Высохнув, эти кругляши становились твердыми, их вручную измельчали в порошок специальным камнем, и его-то, наконец, сыпали в нагретую докрасна сковороду, где уже шипело кипящее свиное сало. Эти крупинки обжаривали до консистенции блестящего, словно маслянистого, песка. Стоило положить щепоть этого песка в рот, как следом за сладостью за щеками все начинало пылать огнем так, что непроизвольно вытягивалась шея.
Вторым деликатесом была лапша с чесночной пастой и мятой, сваренная в свежей колодезной воде. Лучше всех это блюдо удавалось жене Цюхая, у них дома даже имелся специальный стальной цилиндр для изготовления лапши, раздобытый на уездном машиностроительном заводе. С одной стороны цилиндра были проделаны многочисленные отверстия, а с другой встроен специальный рычаг. Управляться с этой конструкцией надлежало двоим – следовало засунуть внутрь кусок крепкого теста, а потом что есть силы давить на рычаг, чтобы через дырочки выходили тоненькие нити лапши. Такую лапшу мы называли «стальной проволокой», уж очень она была упруга и эластична. Бывало, сядешь летним днем под деревцем и навернешь чашку такой лапши – красота!
Третий деликатес – воробей, запеченный в батате, это блюдо также называется «воробей с двумя вкусами». Готовят его так: в клубне бабата вырезают середину и начиняют ее кусочками мяса воробья, предварительно вымоченными в соленой воде. Затем батат обмазывают слоем глины и кладут в дымоход кана[9]. Там это глиняное яйцо запекается, пока не лопнет – это означает, что блюдо готово. Сперва оно кажется горьковатым на вкус, потом сладким, потом соленым… Э-э-х, ну да ладно, хватит, а то аж слюнки потекли.
Надо сказать, эта натуральная пища была весьма неплоха и позволила мне вырасти здоровым в моей родной деревне Улянцунь. Впоследствии при виде острого перца меня бросало в жар, а рот начинал гореть огнем. Острый перец был у нас любимой приправой, предметом первой необходимости, считавшимся куда важнее соли, и именно эта специя столь поэтично отравила мне детство.
Что ж, пока я тут разглагольствовал, вы, наверное, уже догадались, что вырос я на чужих харчах.
В ту пору, а именно пятьдесят четыре года назад, мать родила меня в куче золы и сразу же умерла. На третий день после моего рождения мой отец У Дашунь, трудившийся в угольной шахте Датангоу за триста ли от дома, вследствие взрыва газа оказался погребен под завалами. Руководство шахты тогда резонно заметило, что люди мрут постоянно, то тут, то там. Итак, отец умер, оставив после себя наследство в триста юаней. На эти денежки его и похоронили. Да уж, нынче-то похоронить умершего стоит двести тысяч…
Вот так и вышло, что уже на третий день после появления на свет я остался круглым сиротой.
* * *А теперь я расскажу вам про дядю.
К слову, девиц-то я щипал за зад только лишь потому, что дядя мне разрешил.
Он имел в свое время блестящие перспективы – служил старшим лейтенантом в артиллерийском подразделении, расквартированном в Инпине. И хотя имя лейтенанта артиллерии Цай Гоиня почти совпадает с именем современного певца Цай Гоцина (не считая последнего иероглифа), судьба у них сложилась совершенно по-разному.
Я слышал, что история сватовства лейтенанта артиллерии Цай Гоиня потрясла весь уездный город Инпин. В тот момент, когда Цай Гоинь надел сапоги, подвесил к поясу карманный пистолет, облачился в новенькую офицерскую форму и, стуча каблуками, вошел в парадные ворота уездной средней школы, в его судьбе произошли грандиозные перемены.
Лейтенант артиллерии Цай Гоинь тогда влюбился, приглянулась ему одна студенточка. Сначала он просто заглядывал во все аудитории, засовывая голову сквозь прорехи в оконной бумаге, и что-то высматривал. Чтобы лучше видеть, он вытягивал шею, вставал то так, то сяк, и вот наконец остановил свой взгляд на девушке с длинными косами. Всякий раз, когда из аудитории выходил учитель, мой дядюшка вытягивался по стойке «смирно», расправив грудь и приставив каблук к каблуку. В те времена военные пользовались всеобщим уважением, поэтому никто не смотрел на него косо. Ну а потом его пригласили в кабинет директора.
Цай Гоинь дважды приезжал в уездную среднюю школу и проводил уроки военной подготовки. В первый раз – на правах представителя расквартированной здесь военной части, а во второй – как старший лейтенант-командир роты в гаубичном артиллерийском полку Четвертой полевой армии. Вот почему директор школы был с ним весьма обходителен.
– Командир Цай, – говорил ему директор, – вы настоящий герой! В такую жару на улице стоять, и как вы только выдерживаете?
– Вот это грудь! – ответствовал старший лейтенант артиллерии.
– В тот раз, когда вы выступали у нас, аплодисменты были просто оглушительные. Ваш доклад оказался очень поучительным для наших учеников, может быть, вы еще разок выступите?
Старший лейтенант артиллерии на это прищелкнул языком и повторил свою странную фразу:
– Вот это грудь!
– Ну и жара, – проговорил в замешательстве директор, поправляя очки. – Пошлю кого-нибудь за арбузом… В этом году арбузы неплохие уродились.
– Вот это грудь! – гнул свое старший лейтенант артиллерии, смутив старика окончательно.
А говорил-то он о той студенточке, которая – после его выступления перед учениками полмесяца назад – выбежала на сцену и вручила ему цветы. Эта студенточка оставила в его душе глубочайший след… Когда директор наконец сообразил, о чем идет речь, щеки его стали пунцовыми.
На самом деле в тот день, когда дядюшка выступал с докладом в актовом зале школы, студентка вовсе не «сама» подарила ему цветы, а по поручению руководства, это был всего лишь жест вежливости. Девушку, которой предстояло вручить цветы, назначил классный руководитель. Зал наполнился громом аплодисментов, студентка с раскрасневшимся от волнения личиком взбежала на сцену и, отсалютовав, преподнесла букет «самому прекрасному человеку»… И вот теперь этот «самый прекрасный человек» разыскивал ее в школе.
Директор поглядел из-под очков своими маленькими глазками на старшего лейтенанта артиллерии, машинально провел рукой по волосам и сглотнул. Стараясь не смотреть на собеседника, он проговорил:
– Ну что ж, это да, ребятки-то в этом классе уже не маленькие… Но мне сперва надо бы выяснить, как сама девочка настроена… Она из какого класса?
– С длинными косами, – отчеканил старший лейтенант артиллерии.
– Ага. Косы, значит, длинные? – повторил директор.
– Кончики по заднице шлепают.
– Ага-ага… А класс-то какой?
– Кабинет номер три, – уточнил на этот раз лейтенант. – Она сидит за пятой партой в девятом ряду.
Директор принялся листать журнал и наконец сказал:
– М-м, понятно, это У Юйхуа. – Он снова взглянул на низкорослого старшего лейтенанта артиллерии и произнес, тщательно подбирая слова:
– Давайте так, я проведу подготовительную работу, разведаю обстановку, а потом уже… Согласны?
– Хорошо, – кивнул старший лейтенант артиллерии. – Приступайте. А я буду ждать на стадионе. – Не дожидаясь ответа, он развернулся, строевым шагом вышел из кабинета, направился к стадиону и встал под баскетбольным кольцом.
Тут директор, который, казалось бы, отыскал единственный предлог, чтобы потянуть время, опешил да так и остался сидеть с открытым ртом.
После обеда, когда прозвенел звонок к окончанию уроков, толпы учеников высыпались из аудиторий и повалили к стадиону. Девочки весело щебетали и вместе с шелухой от подсолнечных семечек, извечного и любимого лакомства, разносили по всей школе уже приукрашенную подробностями сплетню: офицер-коротышка позарился на первую красавицу школы!