мглу эталонной кривизны.
«В лесах и утренних, и древних…»
В лесах и утренних, и древних,
на взгляд оленьих поколений,
рассвет, он входит в помещенье
всем Откровением Матфея.
В прицеле, голые, как волки,
опасней бритвенной бумаги,
танцуют хищные японки.
Бордовым льдом потеют маки.
Трущобы лиц. Имён коперник
медлителен в притонах смысла.
На нежном первобытном нерве
звезда незрячая повисла
в провал, в бездонное однажды,
прямоугольно коченея.
Рассечена железным дважды
рогатая гортань Архея.
Блаженства вспышкой не согреться,
пока знобит вокал отары.
Стальные ускользают рельсы
по щёкам рисового пара.
«Токовище ещё пузырится…»
Токовище ещё пузырится
головой вполнакала,
новогоднее озеро Рица
расплескав из бокала.
Присыпают свою чехарду
мандариновой пудрой
толмачи, те, что спят на ходу,
ты их видел как будто.
Но зазоры в сплетении крон
запеклись, словно спелись,
и скребёт по граниту пером
ангел-археоптерикс.
Нет, не пепел, но снег поутру
на кафтаны обочин.
Смутным именем «Сталин» во рту
хрустнет яблоко ночи.
«Они уходят в гулкий Лабиринт…»
Они уходят в гулкий Лабиринт
огромного пустого Зодиака
на тех высотах, где и Время спит, —
в движенье замер бронзовый гоплит,
где Память тлеет и горит Бумага.
Стерильного пространства карантин.
Там, в голове у Юности надменной,
тончайший луч, пульсируя, звенит
и тянется на цыпочках к Вселенной.
«На ночь глядя ветхое расстелет…»
На ночь глядя ветхое расстелет,
ладя кальку на цветной чертёж.
В сталинских стаканах запотеет
коммунальный виноградный дождь.
Выкупая детские колена,
тяжко в темя по дуге летит
рыжей головою Спитамена
солнце в нефтеносный глинобит.
Здесь, в начале каждой точки, где мы?
По лугам корчуем облака.
Синий сумрак прожигают геммы
кротких войнов с крыльями быка.
«Шёл тридцать пятый год войны…»
Шёл тридцать пятый год войны.
Святые плакали и пели.
Нас обвиняли без вины,
а воевать мы не умели.
Сгорает школьная тетрадь
В костре за гнойным лазаретом.
Мы научились умирать
и возвращаться чистым Светом.
Охотники на снегу
Слышишь, где-то сорока
трещит на смертельной качели?
Музы стужи до срока
сковали «Весну» Боттичелли.
Этот взгляд, одиноко
завершающий круг превращений.
Вензелями по льду
и зигзагами в небе промозглом
заплетаются тут
все цвета между Богом и Босхом
и находят приют.
Вот свидетель выходит на плоскость.
Обрываясь в полёт,
взгляд отметит тектоники сдвиги:
тут – очаг и оплот,
там – долина, где звуки и блики,