100 писем Победы
P. S. Поздравляю тебя с Новым годом, днем рождения. Адрес постараюсь сообщить телеграфом.
13.01.1942 г. Здравствуй, моя родненькая, дорогая ципуличка! В первых строках своего письма шлю тебе свой сердечный привет и массу наилучших пожеланий. Жизнь идет неплохо. Готовлюсь стать достойным воином Рабоче-крестьянской Красной армии – достойным мужем дорогой моей конапушеньки. Работы хватает. Ведь я не только помкомвзвода, но и руководитель струнного оркестра, 1-й заместитель секретаря бюро ВЛКСМ части. Жизнь по сравнению с Экгеймом – рай. Природа – богатая. Кругом бор. Давно уж я не видел таких мест. Пойдешь на занятие – сердце радуется. Иногда прямо не хочется уходить из лесу. Городок сам тоже красивый. Если ты видела картину «Валерий Чкалов», тогда тебе должны быть знакомы эти места. Сейчас у нас стоят солидные морозы. Сегодня, например, было не меньше градусов 40. Но переносятся они так же легко, как и в Сибири. Посылаю тебе свою фотоморду. Здесь вина и фотографа, однако большая доля вины падает на меня. Каков есть, таков и получился. Что, интересно, говорят тебе карты? Наверное, частенько вечерком ворожишь? А? Или забросила? Ну, пока все… Привет (далее перечисление всех.– Н.П.]. Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя твой муж Борис. Где и что с мамой?
04.02.1942 г. Сегодня получил от тебя первое письмо, за которое тебе большое спасибо. Того письма, которое ты написала по новому адресу первым, я не получил. Долго идет. Но раз ты послала, значит, дойдет и оно. Телеграмму получил.
Я очень рад, что наконец-то деньги, посланные тебе еще из Экгейма, ты получила. Я как знал, что они тебя пригодятся. Представится возможность, еще пришлю. Сейчас пока еще денег не скопил. Как известно, послал тебе 40 м ленты на ковер. Сегодня купил два газовых шарфа, которые постараюсь выслать тебе завтра же. Рекомендую их использовать на оконные шторы (навесные). Ты же знаешь, что я люблю, когда в комнате уютно, на окнах, дверях болтаются тряпки. Если понравятся, оставь для носки.
Напиши мне, много ли у тебя долгов? Получила или нет гонорар? Если нет, почему? В отношении квартирантов. Должен тебе признаться, что при вести о квартиранте и его проводах меня забеспокоило. Чует сердце, что от этих квартирантов добра не будет. Ноет проклятое. А уж коли у меня сердце заныло, беды не миновать. Какая она, эта беда будет, предсказать трудно, но, видимо, мне ее не избежать. Слова, конечно, «Вы, женщины, должны быть сознательными, может быть, вашим тоже приходится так», – говорят уже кое-что. Они бы уже лучше прямо говорили, но что, мол, что там… Ваши мужья на фронте, так пользуйтесь моментом, кройте вовсю, с кем ни попадя. Здесь мы по-иному рассуждаем. За разврат, даже попытки к этому пресекаем. За такие пошлые слова голову оторвать мало. Вообще, время покажет, время свое возьмет.
Дальше. Ципанька, ты удивлена вниманием Виктора Павловича. По-моему, оно и должно быть. В письме на имя Перелишина я крепко поставил вопрос о помощи тебе. И сейчас мне приятно это слышать от тебя. Люди прочувствовали всю ту ответственность, которая ложится на них за судьбы наших семей. Завтра я напишу им по письму.
От всей души рад, что тебе живется хорошо. Ты права, что маленькие невзгоды, встречающиеся на пути, чепуха.
Лучше полгода, год просидите в полуголодном состоянии, чем быть вечными рабами фашистских разбойников. О! Как я их ненавижу! Я с нетерпением жду дни, когда мне представится возможность встретиться с врагом. Уж я сведу счеты. Жизнь свою дешево не отдам. Если придется, буду бить их, пока будут двигаться руки, ноги. Руки откажут, зубами глотку выдеру. Если же придется умереть, умру как русский! А как умирает русский, гитлеровским молодчикам известно. Но о смерти я и думать не хочу.
С победой домой – вот мой девиз.
Конечно, я не собираюсь врага закидать шапками. Что и говорить, враг еще силен. Но как бы враг ни был силен, он будет побежден. Моторы, плюс русское мужество, стойкость, сознание, за что ты борешься, – делали и делают нас непобедимыми. Ближайшие 1,5–2 месяца, по-моему, должны дать определенные результаты. Ибо чем дольше, тем сильнее будет расти отпор врагу. Сейчас я жалею только об одном. Не оставил наследника или наследницу. Правда, тебе пришлось бы немного труднее, но зато… на старости лет имели бы надежную опору, гордость. Однако теперь уже об этом говорить поздно. Не сделали, наш грех. Но надеюсь, что в будущем ликвидируем эту недоимку.
Ну, пока все. Видишь, как я много тебе написал. Пиши чаще, сообщи, где мама и почему не едет к тебе? Как ее здоровье? Получала ли ты от Марии Михайловны? Где Саша? Слышно ли что о нем?
Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя, твой рыжий муж Борис. (С квартирантами, наверное, весело!) А с отправкой письма, видно, не торопилась: 19.I.42 написала, а 21.I только спустила. Конечно, где там до мужей, когда квартиранты есть.
Ну, прощай. Жду ответа, как соловей лета. Послал тебе фотокарточку – миниатюрную. Правда, херовая, ну что поделаешь, какая есть.
02.04.1942г. Здравствуй, моя дорогая, родненькая ципуничка-канапушенка! Сегодня от тебя получил сразу два письма (10.3, 12.3), за которые тебе большое спасибо. Я не буду писать, какое впечатление они произвели на меня, ты сама должна знать, как это приятно, радостно. Двумя днями раньше получил от тебя две телеграммы. В частности, ответ на мой запрос. Но знай, почему-то я чувствовал, что ты дашь мне отрицательный ответ. Настаивать не буду. Пусть и на сей раз будет по-твоему. Ты же у меня мудрец, Зинусик. Почему ты меня обижаешь? Что значит «зачем ты только это делаешь?», «…деньги твои получила». Делаю я это потому, что я пока остаюсь главой семьи и обязан делать так, как лучше. Использовать средства там, где они могут дать больше пользы, лучше использовать. Поэтому считаю правильным, что посылаю тебе деньги. Зарплата у меня не так-то велика, не больше 250–300 руб. в месяц. А купить кое-что нужно? И везде деньги… Стало быть, требуются дополнительные средства. Я же одет, обут, сыт по горло. Чего же мне еще нужно? И мне совершенно некуда девать деньги, карманы мне нужны для другого.
Второе. Деньги эти не мои, а общие, проще – наши с тобой! Куда было бы правильнее, если бы ты написала «деньги от тебя получила» или «перевод получила». Я с детства не привык делить деньги в семье на «твои» и «мои» – труд, жизнь общие и, стало быть, деньги общие, наши. Вот оно дело-то, какая установка. Убедительно прошу тебя больше так о деньгах мне не писать.
От мамы я тоже получил письмо. Пишет, что здоровье у нее незавидное, еле ходит. Недавно ходил к комиссару по поводу литера. Обещал помочь. Думаю, что комиссар сдержит слово. Он у нас авторитетный, всеми любимый. Это действительно коммунист – душа части. И если сказал, дело будет. О своей матери. Писать я ей не собираюсь. Жаль мне ее как человека, но как мама – она для меня не существует. При том я не знаю, где она живет…
Пару слов о себе. Чувствую себя хорошо. Учеба идет сносно. За отличные результаты в боевой и политической подготовке отделения, которым я командую, за личные успехи в учебе и работе моя фотоморда вывешена на доске отличников: отсюда можешь судить, как твой муж выполняет твой наказ, наказ комсомольской организации Акмолинской области. В день 24-й годовщины Красной армии я тоже принял участие в массовом лыжном кроссе. Правда, у меня намного хуже твоих показатели во времени, но все-таки в грязь лицом не ударил. 5 км прошел за 26 минут вместо 30 мин. по норме. По-стариковски и это, говорят, неплохо. Если надо будет, так пройдем еще быстрее.
Моральное самочувствие – какое было, таким и осталось. Одним не сильно доволен. Долго нас держат. Кажется, что давно бы пора нас отправить на работу, а нас держат. С другой стороны, приятно сознавать, чувствовать, что действительно в нашей стране неисчислимые резервы, что наша армия такая, что позволяет прекрасно подготовить резервы к бою.
Посылаю тебе две миниатюры со своей рожей и одну фотокарточку командира взвода. Подарил на память. Думаю, что они сохранятся до моего приезда (если, конечно, дождусь). Приеду, сфотографируемся по-настоящему.
Ну, пока все. До скорого свидания. Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя, твой рыжий муж Борис.
15.04.1942г. Здравствуй, моя дорогая, родненькая ципунька!
Шлю тебе свой горячий, армейский привет и массу наилучших пожеланий в твоей жизни и работе. Позавчера и вчера получил от тебя письма, за которые от всей души благодарю. Сколько радостных минут предоставляют мне твои письма! Каждое твое письмо зачитываю буквально до дыр. Многие из них заучил наизусть.
Милая крошка! Ты пишешь, что научилась у матерей плакать. Пишешь – плачешь, читаешь – плачешь. Это же естественно, что материнские слезы, благородные слезы. А ты ведь у меня тоже милая мамочка.
Да, Зинусик, тяжело переживать разлуку! Но я твердо уверен, что настанет день, когда, возвратившись с победой домой, заключу в свои объятия мою дорогую, родненькую цыпапушичку. Этот день не далек. О, это будет самым счастливым днем, память о котором сохранится в моем сердце до конца жизни!
На днях отправил в военкомат отношение комиссара, в котором он предлагает обеспечить проезд мамы по железной дороге от ст. до ст. Акмолинск. Думаю, что маме создадут обстановку для благополучного проезда до Акмола. Первые строки сообщения о Тонюсике меня обрадовали. Молодец, что решила выйти замуж. Но конец сообщения неважный… Прожить три недели, а потом расстаться незавидное дело. Точнее, это значит – быть замужем. Но будем надеяться, что дело уладится.
Я возмущен поведением деляг из НЖ и ПЖУ, в частности поведением Снегирева. Так бесчинно может поступать человек, чуждый нашему строю, нашей родине. Сидит этакий Снегирев в кабинете, скрипит пером и сквозь очки дальше своего носа не желает видеть. Заберется такой гнида в советское учреждение и думает, что теперь он царь и бог, на него управы нет. Жаль, что мне не представляется пока возможность побывать дома, а то бы я на нем выспался. Пусть не забывает говнюк, что и на него найдется усмирительная рубашка. Сегодня подам докладную комиссару по этому поводу. Прошу, чтобы через Облвоенкомат призвали к порядку зарвавшуюся тыловую свинью. Надеюсь, что этому безобразию будет окончательно положен конец. Твои действия по отношению к работникам НЖ и ПЖУ одобряю. Со свиньями по-свински и поступают. Гони их в шею. Мало, от имени меня пошли их к … матери. Пусть они знают край, да не падают. Очень рад, что ты кое-что себе купила, а то у меня думка одна, как ты там, все ли имеется у моей родненькой красавки. Главное, не зевай. Имеется возможность – бери.
На днях ходил на почту, узнавал в отношении посланных пакетов. Здесь все в порядке. Отправили своевременно и точно по адресу. Это, видимо, дело рук почтарей в Акмолинске или дорогой. В отношении телеграммы. Если они не получили, то вторично подавать нет смысла. Да и они должны были сами хорошо знать, что рекомендации следует выслать. Адрес они могли всегда узнать у тебя. Это просто их, видимо, нежелание заниматься положенными делами. Сегодня у нас прошел митинг, посвященный выпуску займа. Я подписался на 200 рублей. Пусть мой скромный вклад в общее дело обороны приблизит час окончательной победы над врагом.
Чувствую себя хорошо, учеба идет неплохо. По всем предметам получил за половину апреля 5 баллов. Отделение, которым я командую, получило оценку 4,6 балла. Оно заняло первое место в батальоне. Соц. соревнование идет полным ходом. Однако все это моих бойцов не удовлетворяет, и во второй половине апреля мы обязательно добьемся еще лучших результатов в боевой и политической подготовке. Надеюсь, что коллектив слово сдержит. А я как твой муж, а ты моя жена – вызываю тебя на социалистическое соревнование. Я буду беспощадно громить немецких гадов на временно оккупированной или вражеской территории, а ты обязана показывать образцы самопожертвования…
27.05.1942 г. Здравствуйте, моя дорогая, родненькая Зинуська и мама!
Шлю вам свой сердечный привет и массу наилучших пожеланий.
Милая Кокалавка! Ты жалуешься, что редко получаешь от меня письмо. Я не знаю, прямо, что делается на этих почтах. Мало того, что воруют, что посылаешь, так и письма не могут доставить своевременно. Ведь я аккуратно каждую неделю писал тебе письмо. У меня рождается подозрение, что уж не образовалась ли в Акмолинске опять шайка воров-почтальонов, подобно шайке жуликов-почтальонов, раскрытой там в 1941 г. Помнишь, я рассказывал, что в подвале помещения школы ФЗО обнаружили более 2000 писем и случайных корреспонденций, брошенных туда почтальонами после предварительной проверки их содержимого. Так, наверное, они опять бросают письма куда-нибудь в подвал.
А относительно письма от 15.4.42 г. Дело получилось просто. 15 апреля вечером я написал тебе письмо. Ночью ушли на занятия и, как только вернулись с учебы, так и отправил письмо.
Мой новый и постоянный адрес. Полевая почта № 1909, 17 бригада, 4 батальон. Читай и больше ни слова. Это значит, что к данному адресу добавлять еще что-либо нельзя. Что ты сама знаешь (по получении справки), что у нас за бригада. Поэтому, чтобы предупредить возможную ошибку, я и написал тебе, крошка, что «больше ни слова». Я смотрю, ты начинаешь цепляться к каждому слову, чтобы поворчать на меня. Знай, тебя о справке же я спросил потому, что не получил от тебя сообщения, получила ли ты справку.
Дальше. Я не знаю, Зинуся, как тебя еще просить. Ведь сколько раз тебе толковал, получила деньги, сообщи в письме просто «деньги получила». А ты мне опять пытаешься представить целый финансовый отчет. Сколько я тебе выслал денег, не знаю, не подсчитывал и не собираюсь подсчитывать.
Я доволен одним: что деньги, высланные тебе, нашли свое место. Чего и требовалось доказать. А то, что тебе люди должны, это совсем не плохо. Полностью одобряю твои действия в организации приобретения продуктов питания. Молодец!
От мамы ты получила письмо, в котором она тебе сообщает, что «что рада, что ее больше не зовут», а мне пишет, что 13 она выезжает в Акмолинск. Я счастливее тебя, выходит. Чему я, конечно, беспредельно рад. Ей будет хорошо и тебе прекрасно. В общем, как говорит пословица: самому хорошо и родителям приятно. Теперь тебе, надеюсь, будет веселее. Все-таки не одна. В отношении переписки у нас тоже что-то дело не клеится. За все время я от него получил только одну открытку, кстати, которую послал тебе в одном из своих писем.
Милая Зинуля! Ты пишешь, что сильно соскучилась. А я-то как! Ты себе представить не можешь. Живу только одной надеждой, что скоро разгромим врага и я вернусь. О! Это будет жизнь. Спокойная, семейная жизнь на долгие годы. Но меня начинает пугать другое, как бы тебя не мобилизовали. Правда, я не знаю, как, куда и какие года берут. Но за последнее время замечаю, что у нас появляется все больше и больше бойцов в юбках. Давно пора добраться и до женщин. А то наш брат мужчины воюют, а девки да бабы отсиживаются дома. Пусть и они поучатся воевать.
Борис
Ф. М-33. Оп. 1. Д. 289
Ваил Михаил Борисович – 1906 г. р., Триполье. Слесарь. В 1941–1945 гг. связист противотанкового полка. Награжден. Войну закончил в Восточной Пруссии. Сохранилось 970 писем родственникам.
28.03.1942г. Здравствуй, моя родная, милая!
Вчера я побил все рекорды по получению писем… В общей сложности мною получено 9 писем. Начинаю отвечать на эти письма и, конечно, первый ответ тебе. Самым радостным, самым приятным сюрпризом оказалась твоя фотокарточка. Я все время вчера весь вечер только и делал, что смотрел на твои, такие дорогие для меня черты лица. Я смотрел на карточку, а видел перед собой. Сейчас пишу и одновременно смотрю на карточку. Вчера вечером мне нужно было готовиться к занятиям, но я позабыл все на свете и делал только то, что вынимал твою карточку и все смотрел и смотрел на тебя. Сердце сильно защемило от тоски по тебе. Ночью ты мне приснилась, и так, что и описать не могу. Я проснулся с радостно щемящим сердцем и больше уже уснуть не мог. Сейчас 5 часов утра, и, пока все спят, чтобы быть наедине с тобой, я сел тебе писать. Пишу и расстраиваю себя, чувствуя, что когда ты будешь читать, то мое настроение передастся тебе. Как бы хотелось скорей покончить с фашистскими мерзавцами, причинившими столько горя всему нашему народу и в том числе мне и тебе. Скорей послали бы в бой, бездействие меня уже тяготит. За одну только тебя я им, кажется, глотку перегрыз бы. Но всему свое время. И в военном деле требуется терпение. Думаю, что скоро наступят дни решающих боев, и враг будет уничтожен и изгнан из нашей страны. Никогда мне так не хотелось жить, как теперь, для того, чтоб еще хоть раз быть возле тебя. Эту жизнь нужно будет и буду завоевывать. Если даже придется сложить голову, то она будет сложена за правое дело, но в последнюю минуту я буду думать только о тебе.
Из отдельных твоих слов в письмах я себе представляю, каким ужасам вы подвергались и что вами пережито. Пожалуй, я согласен, что вам пришлось гораздо хуже, чем мне и вообще нам на фронте. Нам приходилось многое переживать и теперь, но нам легче было тем, что мы знали, что несладко приходится врагу и от нас. Я сейчас вспоминаю, как я, бывало, говорил о предстоящей войне и как я ее себе представлял. Все оно почти получилось так. Но от этого не легче… Будь здорова. Целую тебя крепко-крепко многократ (смотрю в это время на фотокарточку). Твой Котик.
06.04.1942 г. …Вчера получил наконец от тебя письмо. Последние дни были полны томительного ожидания, так как 6 дней от тебя не было письма. Вообще-то, я почти каждый день получаю письма, но самые дорогие письма для меня – это твои письма.
…Я тебе уже писал, как реагирую на твои письма и что я переживаю в те минуты, когда получаю и читаю твои письма, и поэтому мне понятны также и твои чувства и переживания. Смотришь на твои «каракули» и читаешь слова твои, написанные из глубины души, и ты становишься в это время такой близкой мне, и, закрывая глаза, я вижу тебя перед собой. Единственное, что поддерживает меня в тяжелые минуты, – это страстное желание тебя еще раз увидеть, а для этого скорей разбить врага и выжить. Бэлуська! Ты сейчас, наверное, будешь смеяться, увидев, что я опять изъясняюсь стихами, чего я никогда не делал в молодости, но я не виноват в том. Дело в том, что эти стихи лучше передают мои мысли и чувства, чем я это мог бы сделать сам прозой. Автор, конечно, не я, но я переменил ряд слов и выражений применительно ко мне и к тебе. Скоро такой возможности у меня уже не будет, и я буду рад, если буду иметь возможность написать хоть пару слов, но, пока я еще могу, я в своих письмах распространяюсь о своих чувствах. Надеюсь, ты мне это простишь и не будешь считать, «что ему там, наверное, нечего делать» или «если б у него там было столько заботы, как у меня, то он так не писал бы». Сделав все эти предупреждения, я тебе, наконец, и само стихотворение начинаю писать:
Когда мне с почты полевой
Приносят весть твою,
То неказистый почерк твой
Я сразу узнаю.
Все, до единого слова, в этом стихе относится полностью к тебе и ко мне. Будь здорова, моя родная! До следующего твоего письма. Твой глупый Котик (если ты меня таким считаешь).
14.04.1942 г. …Как обычно, пока это возможно по истечении двух дней, пишу тебе очередное письмо. О моих новостях я тебе писал, а именно о том, что я сейчас нахожусь в зенитной батарее. Сейчас мы переживаем некоторым образом организационный период, и мой адрес пока остается старый, впредь до изменения, о котором своевременно сообщу. Сейчас я занимаюсь тем, что знакомлюсь с новыми людьми, и первое мое крупное знакомство произошло вчера, когда я проводил митинг и проводил подписку на заем. Дело в том, что к нам еще не назначен комиссар, и я пока его замещаю. Кампания по подписке прошла очень организованно, и почти все подписались на 2-месячный оклад с выплатой в течение 2 месяцев. Лично я подписался на 300 рублей, что значит, что я в течение 4 месяцев не буду получать зарплаты. …Погода у нас до того мерзкая, что и описать трудно. Ходишь по колено в воде и грязи, сверху сыпет мокрый снег и холодный ветер дует в лицо. Я себе представляю, как там у вас погода и как ты страдаешь без обуви… Целую тебя крепко-крепко. Твой Котик.
16.04.1942 г. Здравствуй, родная!.. Очень тебе благодарен за обилие писем, получаемых от тебя. Значение этих писем для меня ты знаешь, и повторять поэтому я не буду… Ты пишешь, что получила мои деньги, и я очень этим доволен. Только почему ты не пишешь сколько… Ты меня успокаиваешь, что у вас все хорошо. Я этим очень доволен и очень тебе благодарен, что ты стараешься, чтоб я меньше волновался, я ведь сам понимаю, что у вас происходит. Если даже деньги тебе сейчас не нужны, то они пригодятся потом, а мне деньги не нужны и держать их у себя мне незачем. То, что я продал часы, то я меньше всего об этом жалею и советую тебе их не жалеть, буду жить, все приобрету, а если убьют, то и часов не жалко. Чего бы я только не сделал, чтоб вам хоть немного помочь! Очень благоразумно вы поступили, заготовив себе продукты на зиму. Жаль только, что ваши запасы уже иссякают, а сейчас что-нибудь приобрести не так легко будет. Из твоих слов я понимаю, что на мою книжку раньше ничего не выдавали, и она была мертва. Очень хорошо, если теперь начали по ней выдавать. Я всю свою жизнь думал делать как лучше, предвидя очень многое, что сейчас происходит, но если кое-что получилось не так, то в этом не виноват. То, что ты не смогла много с собой захватить вещей и все это пропало, мне совсем не жалко, так как самое ценное вы успели вывезти, т. е. вы вывезли ваши жизни.
…Должен тебе написать новость. Я уже опять в своем полку, и вся моя «зенитная карьера» закончилась. Вчера вечером прибыл приказ из штаба полка о немедленном переводе меня обратно в полк, и я опять уже на старом месте. Дело в том, что мое отсутствие на участке, где я проводил работу, стало ощутимым, и военком полка распорядился, чтоб меня вернули обратно. Получилось так, что за меня «дрались» командиры, стараясь, чтобы я был в их части. Мне это делает честь, но я уже хотел остаться в зенитной и изучить новую технику. Бойцы очень рады моему возвращению и с восторгом меня встречали, а зенитчики с сожалением отпускали. Сам не знаю, чем я завоевал себе такой авторитет и у бойцов, и у командиров. Теперь мне будет намного труднее работать, так как раньше на том же участке работал комиссар и я, а теперь я должен буду сам все вытягивать. Это, конечно, не страшно, с работой справлюсь.
Часто я, так же как и ты, вспоминаю нашу природу и сравниваю ее с той, которая меня сейчас окружает. Как будто весна, но ты ее не чувствуешь. Погода сумрачная, грязь по колено, но я шагаю напрямик, благо сапоги ничего не боятся и воды не пропускают. С удовольствием тебе их отдал бы, зная, как они тебе нужны (себе я мог бы достать другие)…
…Пиши мне обо всем подробно, так, как ты это делала в последних твоих письмах…
22.04.1942 г. …Урвал опять несколько свободных минут во время дежурства и пишу тебе. …Я очень доволен тем, что ты мне описываешь некоторые подробности ваших последних дней в Киеве…
В последний раз, когда я тебе описывал свои приключения (я и теперь не знаю, или ты получила мои письма, в которых я тебе описывал мой приезд в Львов и дальнейшие события), я, кажется, остановился на том, как мы проезжали Бердичев и за Бердичевом остановились на ночевку. Пробыв там одни сутки, мы наш путь продолжали по направлению через Житомир. Въехали в Житомир под вечер. Город был уже пустой. Многие дома горели. Многие улицы проезжали как через огненные ворота. Нашей задачей было скорей прорваться через опустелый город, опасаясь налета вражеской авиации. Но не успели доехать до центра города, как появилась первая группа стервятников Ю-88. Нас ехало около 10 машин. Нас заметили, и стервятники начали разворачиваться по направлению к нам. Мы соскочили с машин и спрятались в подворотне одного дома. Началась бомбежка, и, как очень часто бывало, бомбы упали далеко от нас. Мы немедленно вскочили на машины и, дав полный газ, помчались дальше. Не успели отъехать пару кварталов, заметили, как самолеты, вторично развернувшись, опять повторили бомбежку и на этот раз попали в тот дом, где мы раньше спрятались, но нас уже там не было. Не доезжая окраины города, появилась вторая группа бомбардировщиков и сразу взяла курс на нашу группу. Мы только успели соскочить с машин. Я прижался к дверям какого-то домика, и сейчас же раздался резкий свист падающей бомбы. Думал, конец. Меня резко толкнуло, двери раскрылись, и меня бросило на пол. Со всех сторон начало меня засыпать штукатуркой, щепками и прочим. Думал, вылезу ли из этих обломков? Стало тихо. Поднялся, отряхнулся – жив. Вышел из коридорчика на улицу. Напротив, через улицу, метров за 10–15 от меня был домик, но вместо него увидел только черный столб дыма. Из нашей группы один ранен. Быстро сели на машины, сдали раненого в санчасть и поехали дальше. Ехали почти всю ночь и к утру прибыли к пункту И. в бывшие военные лагеря. Это было числа 4 или 5 июля. Дальнейший ход событий постараюсь описать в следующих письмах.