Бесконечное пламя
– Сколько я ни старался возвести изгороди заново, а коровы все равно находят лазейку, – сказал он. – Еще раз прошу прощения, если они побеспокоили тебя и маму.
– Не стоит извиняться, – ответил Джек, передавая наконец злосчастную корову хозяину. – Надеюсь, у тебя и твоих домашних все хорошо.
– Все хорошо, спасибо! – Джендри взглянул на Джека повнимательнее. – Как ты держишься, бард?
Джек почувствовал, что у него сжались челюсти.
– Как никогда лучше!
Старик лишь печально улыбнулся, и Джек, чтобы отвлечься, похлопал корову по боку, словно они с ней подружились.
Бард бодро попрощался с Джендри и с коровой и пустился в неблизкий путь до крофта матери. Земля, наверное, почувствовала, с каким трудом он волочил ноги по траве и папоротнику, и километры дороги растворились, холмы сгладились. Иногда духи земли были благосклонны, и путь по лугам оказывался гораздо быстрее, чем по дороге. В другой раз их шалости плодились, как бурьян, – они переставляли деревья, камни, траву, холмы и овраги. Джеку несколько раз случалось заблудиться на острове после того, как духи меняли ландшафт, один раз – совсем недавно, и он возблагодарил судьбу, когда вдалеке показался домик Мирин.
Из трубы поднимался дым, заслоняя полуденное солнце. Дом был сложен из камня, а крыша крыта соломой. Он стоял на пригорке, с которого виднелось извилистое русло предательской реки, текущей с Запада на Восток. Реки, которая когда-то все изменила.
Джек не стал любоваться блеском далеких порогов, а, подходя ближе, вглядывался в огород. Мать с Фрей как могли поправили грядки, и, входя в дом, Джек вспоминал все, что еще нужно сделать: залатать крышу до следующего дождя, помочь Фрей испечь пирог для Бриндлов, набрать побольше речной гальки, чтобы поупражняться в метании из пращи.
– Фрей, ты уже подготовила ягоды для пирога? – спросил Джек, отодвигая разделявшие комнату занавески.
Дом наполняли знакомые запахи шерстяной пыли и золотистой корочки свежеиспеченных лепешек, солоноватый аромат супа из береговых улиток. Поднимая взгляд, Джек ожидал увидеть Мирин за ткацким станком и Фрей, которая помогает матери или учит уроки за столом. Меньше всего посреди маминой гостиной он ожидал обнаружить стоявшего столбом Торина Тамерлейна.
Джек остановился как вкопанный, встречаясь взглядом с Торином. Лэрд стоял у очага, и пламя подсвечивало серебристые нити на его короткой кожаной куртке, эфес торчавшего из ножен меча, золото его волос и седину, блестевшую, как снег, в его бороде, хотя ему еще не было тридцати.
– Мой лэрд, – сказал Джек, испугавшись еще сильнее.
Ни с чем хорошим Торин не пришел бы. Он был не из тех, кто наносит визиты вежливости.
– Джек! – сдержанно отозвался Торин, и бард в тот же миг понял, что Торину от него что-то нужно – что-то такое, что Джеку, скорее всего, не захочется делать.
Он бросил быстрый взгляд на мать, которая отошла от станка. На Фрей, которая раскатывала тесто для пирога.
– Ничего не случилось? – спросил он, снова посмотрев на Торина.
– Нет. Мне нужно с тобой потолковать, Джек.
– Мы будем в саду, – сказала Мирин, за руку потянув Фрей к задней двери.
Джек увидел, что сестренка оставила тесто, бросив на него обеспокоенный взгляд. Он улыбнулся девочке и кивнул, надеясь ободрить, хотя и сам был бы не прочь успокоиться.
Совсем скоро в доме, где все двери и ставни были закрыты от любопытного ветра, стало тихо. Джек провел рукой по спутанным волосам. Они были цвета темной бронзы и отросли за последнее время. Седая прядь, ярко выделявшаяся на левом виске, напоминала о том, что он испытал на себе гнев Бэйна и выжил. После встречи со смертью он еще не скоро захочет сыграть для духов.
– Принести тебе выпить, лэрд? – спросил Джек.
Торин остался стоять на прежнем месте. Но он плотно сжал губы, нервно перебирая пальцами.
– Просто Торин. И нет. Твоя мама налила мне чашку чая, пока я тебя ждал.
Было странно вспоминать, как сильно Джеку в детстве хотелось во всем походить на Торина, потому что тот был смелым, сильным и уважаемым воином стражи. Теперь он был человеком, которым Джек восхищался – и порой считал отвратительным упрямцем, – а самое главное, другом, которому он доверял.
– Зачем ты тогда пришел?
– Нужно, чтобы ты сыграл для духов.
Джек медлил. Он до сих пор ощущал отголоски боли в руках и в висках от одной только мысли о песне для бессмертных. Но это входило в его обязанности в качестве барда Востока.
– Я уже играл для воды и земли.
– Знаю, – сказал Торин, – но пришла беда, и мне нужно поговорить с духами.
Он рассказал про пораженный порчей сад и про то, как от этого заболел Хэмиш Бриндл.
– Тот, что вчера утонул? – вскинув брови, спросил Джек.
– Да. По-моему, в царстве духов такой беспорядок, что он проникает и в нашу жизнь, и от нашего неведения дальше будет только хуже. Если бы удалось выманить духа из больного сада, он мог бы рассказать нам, что происходит и что можно сделать для его исцеления. Тогда мы бы узнали, как защититься самим и не дать порче расползтись повсюду.
Джек молчал, потому что задумался, сможет ли он еще раз сыграть балладу Лорны и вызвать дев земли, или придется сочинять собственную мелодию. Когда он попытался представить, как записывает ноты своей песни, у него в горле будто встал огромный ком. Он ощущал такое опустошение.
Глядя в очаг, на пламя с голубой сердцевиной, он вдруг почувствовал тепло у себя за спиной, словно кто-то стоял позади. Он услышал голос, такой знакомый, что он узнал бы его где угодно, шепот у себя в волосах.
«Твой час пришел, мой давний соперник. Сыграй для сада».
Джек не мог устоять, обернулся, словно ожидал увидеть за спиной Адайру. Но там был лишь луч света, проникший сквозь щель в ставнях.
Он мог бы удивиться, что она является ему в такой момент, но был уже научен опытом. Ведь именно для этого Адайра и вызвала его на остров. Она попросила его песней поднять духов из морских глубин, напеть что-нибудь духам земли и выманить духов ветра. И Джек выполнил ее просьбу, будто слившись с волнами, скалами и ветрами Каденции. Он сделал это, даже когда сомневался в себе, потому что Адайра верила в его руки, в его голос и в его музыку.
– Я бы сыграл, – сказал Джек, снова взглянув на Торина. – Но у меня нет арфы. Мою сломал северный ветер, когда я играл духам воздуха.
– Есть же арфа Лорны.
– Есть ее большая арфа, но она для зала. Мне нужен инструмент поменьше. Чтобы сыграть духам, мне придется пойти к ним. Расположиться в их владениях.
– Ты думаешь, у Лорны такой не было? – возразил Торин. – Она тайно играла для них все эти годы. Как и ты летом. Наверняка где-то в замке есть еще одна маленькая арфа.
Джек резко втянул воздух, приготовившись ответить. Но слова замерли у него на губах, когда он понял, что Торин прав. У Лорны наверняка где-то припрятана другая арфа.
– Ты боишься боли, Джек? – осторожно спросил Торин. – Сидра говорила, что ты физически страдаешь после пения духам. Она сказала, что мне нужно знать. Я буду рядом, когда ты обратишься к ним. Как раньше Адайра.
Джек возмущенно посмотрел на лэрда.
– Не в этом дело.
– Значит, есть другая причина?
От этого вопроса Джейк весь сжался. Он скользнул взглядом по комнате. По полоскам теста на кухонном столе и банке красных ягод, сбереженных с лета. По ткацкому станку в углу с торчавшим куском ткани с клетчатым узором, возникавшим из переплетения множества нитей. По пуфику со стопкой задачников с пращой на открытой странице.
Джек не знал, как объяснить. Он не знал, как придать своему горю форму, имя, потому что в прошлом месяце он отлично справлялся, пока боль потихоньку бурлила в его душе. Он спал, ел, работал на крофте. Однако эти занятия не приносили ему радости. Он просто зря тратил воздух, и ему было это известно и страшно претило.
Истинная причина была в том, что… ему не хотелось играть. C тех пор как Адайра покинула его, он утратил интерес к любимому занятию. У него не хватало духу. Но если Торину и острову нужно, чтобы Джек снова запел, он соберет все остатки музыки в своей душе. Пусть после угрозы северного ветра, чтобы он прекратил играть, это и стало опасно.
– Ладно, – сказал Джек. – Если нам удастся найти арфу, я сыграю для сада.
– Хорошо, – ответил Торин, не в силах скрыть облегчение. – Тогда пойдем в замок. У меня есть ключ от всех дверей. Мы прочешем все помещения.
Джек и глазом не успел моргнуть, как Торин прошагал мимо него к двери.
«Так-так, сегодня все идет не по плану», – проворчал про себя Джек, словно у него имелся список важных дел.
Разумеется, никакого списка не было. Но если уж Торин в поисках арфы, которая то ли существует, то ли нет, твердо нацелился заглянуть под каждый гобелен и перевернуть каждый камень, у Джека были все шансы надолго застрять в замке.
Он взял свою тартановую накидку и отправился вслед за Торином. Не успев выйти за порог, он обнаружил, что натащил в дом коровьего навоза на сапогах. Джек остановился, представив, что скажет Мирин, и вздохнул.
«Вот дерьмо!»
3
Казалось бы, Торину, три года занимавшему пост капитана Восточной Стражи, племяннику Аластера Тамерлейна, были знакомы все уголки и закоулки в замке. Однако он с удивлением обнаружил множество потайных дверей и комнат, о существовании которых даже не подозревал. У него неизбежно возник вопрос, знала ли о них Адайра.
– Никаких следов, – вздохнул Джек, стряхивая с одежды пыль.
Торин обыскал жилые покои. В каждом углу стояли штабеля ящиков, которые они с Джеком уже перерыли сверху донизу. Они раскопали потускневшие канделябры, рулоны побитого молью полотна, гобелены с оленями и фазами луны, бронзовые горшки, чугунные сковородки, клетчатые пледы и серебряные блюда. Но даже спустя много часов тщательных поисков они не нашли ни следа второй арфы Лорны.
Они начали с музыкальной башни, хотя Джек уверял, что там ее нет. Начав с южной башни, они прочесали все коридоры, не пропустив ни одной двери. Джек с Торином распахивали створки, украшенные резными цветами и зверями, забранные железными и серебряными решетками двери, такие низенькие, что приходилось пригибаться, чтобы войти. Скромные, прятавшиеся в сумрачной глубине стен, и гордые позолоченные, сверкавшие в свете факелов. Торину казалось, будто он вернулся в детство, охваченный верой в то, что одна из дверей непременно ведет в другой мир, в другое царство. Как врата в царство духов, о которых ему в детстве так часто рассказывал отец.
К его разочарованию, двери вели в кладовые, залы для собраний и необычайное множество спален, в части из которых жили слуги.
И вот много часов спустя Торин почувствовал, что Джек устал и ему не терпится вернуться домой. Но Торин был не из тех, кто легко отказывается от борьбы или поисков. Он облокотился на один из ящиков.
– Мы еще кое-где не искали. На половине Аластера.
По глазам Джека невозможно было ничего понять. Но махнув рукой, он с легким намеком на усталость велел Торину указывать путь.
Да, в первую очередь, пожалуй даже прежде музыкальной башни, им следовало обыскать половину лэрда, но Торин не решался туда войти. Эти покои были полны воспоминаний, образов, о которых он одновременно хотел забыть и которые жаждал воскресить. К тому же именно здесь они с Сидрой и Мэйзи должны были поселиться, когда он стал лэрдом, и он не знал, что именно там увидит.
Торин поднялся по застеленной ковром лестнице, потом прошел по широкому коридору, стены которого были увешаны гобеленами. В этой части замка было тихо и светло от заглядывавших лучей послеполуденного солнца. Но, подойдя к двери в покои лэрда, он остановился, прислушиваясь. Издалека доносились голоса. Это слуги занимались своими делами. Эдна, ключница, кого-то отчитывала. Взрыв смеха и звон кастрюль говорили о приближении ужина.
– Не сегодня – завтра, – сказал Джек.
Торин вздрогнул. Как же долго они уже тут стояли? Он выдохнул сквозь стиснутые зубы и с пылающими щеками вставил железный ключ в замочную скважину.
Даже Адайра не жила в этих покоях. Когда Торин приходил сюда в последний раз, Аластер лежал на смертном одре при последнем издыхании и звал дочь, которая была далеко, где-то на склонах Клонящегося Тома с Джеком, пока он пел для духов.
Торин распахнул двери.
Он вглядывался вглубь темной комнаты, вдыхая легкий запах мастики, будто Эдна велела натереть полы. Помедлив, он переступил порог и, полагаясь на память, направился к дальней стене. Одну за другой он раздвинул шторы, открыв арочные окна. В комнату полились потоки света, освещая большую кровать и красный балдахин, картины и гобелены, приглушавшие эхо и придававшие красок в остальном скучному помещению с мебелью, закрытой белыми чехлами.
Джек последовал за Торином. По-видимому не заинтересовавшись главной комнатой, он направился к двери на северной стене, которая вела во внутренние помещения. Она была не заперта, и Джек проскользнул дальше, а Торин последовал за ним. Они обнаружили несколько гардеробных, ванную комнату с выложенными плиткой полами и витражными окнами, еще две спальни, гостиную с камином и небольшую библиотеку.
«Мэйзи тут понравится», – поймал себя на мысли Торин. Но когда он попытался представить в этих покоях Сидру, то мог думать только о том, какой путь ей придется пройти, чтобы оказаться в огороде возле замка. По множеству холодных коридоров и лестничных пролетов, через бессчетное множество дверей. Для Сидры, которая выросла на равнине, бродила вместе с отцовским стадом и каждый день вместе с бабушкой ухаживала за садом, это расстояние будет ощутимым.
– Эта заперта, – позвал его Джек. Послышалось нетерпеливое звяканье чугунной ручки.
Нахмурившись, Торин шагнул в глубину темного коридора. Джек стоял за гобеленом, висевшем на стене, и дергал дверь, которую Торин ни за что бы не заметил.
– Откуда ты узнал, что там дверь? – резко спросил он.
Джек высвободился из-под тяжелого гобелена. Его волосы облепила паутина.
– У нас с Адайрой была потайная дверь, соединявшая наши комнаты. Я подумал, что и тут будет нечто подобное.
Торин проворчал что-то, недовольный закравшимся в душу сомнением. Сомнением, из-за которого он чувствовал себя подлецом. Но Джек придерживал ковер, чтобы было видно дверь, и он направился к ней с ключом.
Дверь со скрипом отворилась.
Торин невольно поежился, и, когда вошел в потайную комнату, по всему телу у него пробежали мурашки. Это было шестиугольное помещение со множеством книжных полок и ромбовидными окнами. Со стропил свисали длинные разноцветные ленты. К одним были подвязаны засушенные цветы и ветки чертополоха, на другие нанизаны самодельные звезды. Пол застилал вытертый ковер с единорогом, в центре стоял стол и стул с высокой спинкой, а на подушках лежала арфа.
– Вот, – сказал Торин, и во рту у него вдруг пересохло. – Сможешь сыграть на такой?
Джек ринулся мимо него к инструменту. Он медлил, словно боялся прикоснуться к незнакомым струнам. Но арфа будто ждала его. Наконец Джек взял ее в руки и, сев на стул, стал пристально разглядывать.
– Да, – сказал он. – После смерти Лорны за ней заботливо ухаживали.
– Кто же? Аластер? – вслух размышлял Торин, отметив серебряный чайничек и чашку с темным недопитым чаем на столе.
Он представил дядю на стуле с чашкой чая и инструментом Лорны в руках, будто это было вчера, и снова поежился.
– Нет, – ответил Джек, тронув струну. Раздался звон, нежный, но очень одинокий звук. – Скорее всего, Адайра. Она рассказывала, что Лорна как-то пыталась научить ее играть, но музыка никогда ей не давалась. Зато она наловчилась ухаживать за инструментами. Наверное, она приглядывала за арфой, пока я не вернусь.
Как известно, у музыки на острове была капризная натура. Мало кто вообще умел обращаться с музыкальными инструментами, а если кто и умел, то вызывать духов могли только бард и арфа. Сколько Торин себя помнил, Восток никогда не оставался без барда, умевшего петь эпосы и древние баллады, не считая нескольких лет между смертью Лорны и возвращением Джека. Но музыка всегда была вплетена в жизнь острова, еще задолго до сотворения клановой границы.
Торин посмотрел на Джека. Глаза у того сверкали, а челюсти были крепко сжаты. Джек первым отвел взгляд, принявшись рассматривать арфу. Торин воспользовался моментом, чтобы взглянуть на книжные полки, вынул несколько томов, оставив Джека в покое, чему тот только обрадовался.
«Какие еще у тебя были секреты, Ади?» – подумал Торин, изучая полки.
Вдруг его взгляд наткнулся на книгу с торчавшим между страниц листом. Он снял ее с полки и с удивлением обнаружил на вставленном листе детский рисунок. Он тут же понял, что это рисовала Адайра в детстве.
Она изобразила трех человечков из палочек, но Торин их узнал. Адайра нарисовала себя между Аластером и Лорной, которые держали ее за руки. В небесах над ними парил конь, как умеют фантазировать только дети. Один угол листа полностью зарос чертополохом, а другой был покрыт звездами. Под рисунком стояло ее имя, с буквой «р», написанной в обратную сторону, и Торин заулыбался так, что сердце чуть не разорвалось.
«Все случилось так быстро», – подумал он. Когда правда о рождении Адайры открылась, у Торина не было времени подумать, как эти новости отразились на ней. Он ничего вокруг не видел, пытаясь разобраться с собственными чувствами. Да к тому же куда проще было с упоением все отрицать. Проще было задавить всякую память о ее последних днях на Востоке.
Но теперь он это представил.
Он задумался, каково было Адайре, когда она поняла, что выросла во лжи: что любимые родители ей не родные, хотя Аластер с Лорной заставили всех в это поверить; что она – дочь западного лэрда, их заклятого врага; что ее в младенчестве тайно переправили через границу кланов и подбросили Лорне Тамерлейн. Каково ей было, когда клан, прежде ее обожавший, ополчился против нее и вздохнул с облегчением, когда она вызвалась обменять себя на Морэя?
Торин закрыл книгу, не в силах смотреть на этот рисунок ни минутой дольше.
– Как по-твоему, она когда-нибудь вернется на Восток, Джек? – Эти слова вырвались у него сами собой.
– Не могу себе такого представить. – Джек извлек еще одну печальную ноту. – До тех пор, пока она не сочтет, что Морэй расплатился за свои грехи в наших владениях.
Через десять лет. Брат-близнец Адайры совершил страшное преступление против Тамерлейнов – похищал девочек из жестокой мести. Восточный клан разлучил Адайру с кровными родичами, и это служило действиям Морэя – по его собственному мнению – оправданием, когда он раз за разом уносил детей с одной-единственной надеждой, что похищения сподвигнут Аластера рассказать правду о дочери. Правду, которая даст Адайре шанс вернуться по своей воле.
– Адайра не писала тебе ничего, что бы тебя встревожило? – был следующий вопрос Торина.
– Нет, – ответил Джек, но прищурился. – А что? Она тебе написала, и, по-твоему, она в беде?
Торин провел пальцем по позолоченным корешкам на полке.
– Она почти не писала. Всего одно письмо сразу после отъезда с сообщением, что она обосновалась и все хорошо. Так же и Сидре. – Лэрд замолчал, вытирая пыль с кончиков пальцев. – Но она не ответила ни на одно из писем, которые я ей отправлял. Сидра считает, что Ади просто пытается наладить отношения с родителями и для этого ей нужно от нас отдалиться. Но вдруг Брекканы перехватывают адресованные ей письма, и наши послания вообще до нее не доходят?
– Я как раз жду от нее ответ, – сказал Джек, поднимаясь с арфой под мышкой. – Но она никак не намекала, что ей грозит опасность. Мне кажется, Сидра права, и Адайра предпочитает держать нас на расстоянии. Мне трудно представить, чтобы Иннес Бреккан хотела ей навредить, тем более что ее преемник сидит в нашей темнице. Однако не удивлюсь, если Иннес по-прежнему думает, что мы опасны – и для Морэя, и для Адайры. Так что, возможно, лэрда Запада твои письма настораживают. Возможно, она считает, что не может не вмешаться, как ты и сказал. Только что тут поделаешь?
«Ничего!»
Абсолютно ничего нельзя было поделать, только если объявить войну Брекканам, но этого Торину не хотелось.
– Ты будешь еще ей писать, Джек? – спросил Торин. – И сообщишь, когда напишет она?
Джек ответил не сразу, но лицо у него побледнело, а щеки стали неестественно впалыми, словно он затаил дыхание. Значит, Джек тоже тревожится об Адайре. Видимость спокойствия он пытался сохранять ради Торина.
– Да, сообщу, – сказал бард. – Пойду, подготовлю песню для сада.
Торин кивнул в знак благодарности, но, когда Джек ушел, ненадолго задержался. Он вернулся в главную спальню и перевел взгляд на зачехленную мебель, на кровать, в которой умер его дядя.
Огромная разница – когда кто-то умирает и когда уезжает. Аластер умер, а Адайра решила уехать. И хотя Торин знал, что она сделала это ради сохранения мира на острове, ради прекращения зимних набегов, ради возможности заключить Морэя в тюрьму клана Тамерлейнов без объявления войны, ее решение все равно вызывало у него смешанные чувства. Он не мог не вспомнить старой жгучей обиды на мать, свою родную мать, которая бросила его, когда он был маленьким, даже ни разу не оглянувшись.
Но по правде говоря… он злился на себя за то, что позволил Адайре заключить с Иннес Бреккан такую страшную сделку и обменять себя на Морэя. За то, что позволил Адайре отказаться от права главенствовать в клане и стать пленницей на Западе. Он злился на клан Тамерлейнов за то, что поспешили отвернуться от нее, тогда как Адайра принесла ради них такую жертву. Он злился, что теперь даже не представляет, что происходит с ней на другой стороне острова.
Да что он за лэрд такой?
Торин стянул с кровати покрывало, а затем простыни и подушки. Сорвал чехлы, закрывавшие мебель, и оголил стол, где лежали стопки пергаментов, перья и стояла высокая бутылка виски, которая чуть не перевернулась. Торин подхватил ее на лету, вспомнив, что это был любимый виски Аластера. Он поглядел на бутылку, едва удержавшись, чтобы не швырнуть ее об стену и посмотреть, как она разлетится на сотни радужных осколков. Но вместо этого Торин вздохнул, и льдинки гнева в его душе растаяли, оставив лишь печаль.
Он смирился и сел на пол. Над ним кружили пылинки. Он прислушивался к своему тяжелому дыханию, наполнявшему пустую комнату прерывистым шумом.
Он знал, кем должен быть лэрд.
Голосом клана. Тем, кто прислушивается к нуждам и бедам людей, помогает удовлетворить и решить их. Лидером, который стремится улучшить все сферы жизни: от воспитания до целительства, размеров земельных наделов, восстановления домов, законов, запасов, правосудия. Тем, кто знает своих подданных поименно и без промедления приветствует их, встретив на дороге. Кто следит за тем, чтобы Восток жил в гармонии с духами, а также служит щитом от Брекканов и их набегов.
Адайра без труда выполняла все эти обязанности, и Торин пожалел, что был недостаточно внимателен к тому, как у нее и ее отца это получалось. Даже сейчас, за много километров отсюда, Адайра служила щитом для Востока, а он сидел на полу, пытаясь осмыслить все, что пошло не так.
Раздался громкий стук в забранную железной решеткой дверь.
Торин поморщился. Он слишком устал, чтобы разговаривать, слишком устал, чтобы подняться на ноги. Он смотрел, как дверь со скрипом открылась и на пороге появилась Эдна.
– Мой лэрд? Я услышала шум, – сказала она. Эта сухонькая женщина многое повидала, долгие годы присматривая за крепостью, но при виде Торина, сидевшего на полу, глаза у нее широко распахнулись, став похожими на диски луны. – Что-то стряслось?
– Нет, – ответил Торин, жестом остановив ее. – Я просто готовил комнату для Сидры. Мы собираемся переехать.
– Да что вы?
Надо отдать Эдне должное – в ее голосе звучала скорее радость, чем неприятное удивление.
– Отличные новости, мой лэрд. Мы очень надеялись, что вы с женой и дочуркой поселитесь здесь. Есть какой-то срок, когда я должна все подготовить?
Торин представил, как Сидра входит в эти покои. Тут ему суждено лежать с ней в одной постели. Тут ночь за ночью он будет исторгать из нее стоны и прижиматься к ее телу. Эти стены будут наблюдать за ними и защищать их до конца дней.
– К следующей неделе, – сказал Торин, откашливаясь. – И не обращайте внимание на этот… беспорядок. Я все уберу.
– Как угодно, мой лэрд. – Эдна поклонилась и выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.
Торин со стоном откинул голову назад. Он остановил взгляд на деревянных потолочных балках. Одиночество одновременно и успокаивало, и терзало его, но он наконец вспомнил, что у него есть бутылка виски.
В стекле отражался угасающий солнечный свет, окрашивавший руку Торина янтарным цветом.