– Твоему предку, – улыбнулся беззубым ртом водонос. – Но через тебя.
Судя по всему, я являл собой жалкое зрелище (видимо, хуже, чем в зеркале), ибо водонос снова полез за чашкой и, когда я успокоил плоть и нервы прохладной влагой, приступил к объяснению: – Твоего далекого предка величали так же, Фомой. В те времена, о которых идет речь, он был рыбаком. Забавно, не правда ли?
– Что забавно? – не понял я.
Символ Христа – рыба.
– А при чем тут Христос? – опять не понял я.
– Дело происходило в Вифаваре при Иордане. Когда я крестил Иисуса, все его ученики… – начал было старик-водонос, но я не смог удержаться от хохота. Старик определенно выжил из ума, представляя себя крестителем Христа.
– Спасибо за угощение, – сказал я, свертывая папашины побрякушки, расстеленные на тряпице, в узелок. – Как вас там?
– Иоанн, – совершенно серьезно ответил водонос. – Но я не закончил. Так вот, все Его будущие ученики так или иначе касались в этот момент воды, кроме двоих.
Старик загадочно посмотрел на меня:
– Кроме Иуды и Фомы.
– Почему? – спросил я безразлично, просто, чтобы выиграть время.
– Иуда не крещен по велению души, в противном случае осуществить предписанное контрактом предательство было бы невозможно, а вот Фома обделен мною намеренно: он введен в апостольский круг некрещеным в качестве эксперимента.
«Во заливает», – подумал я, но, дабы не обижать своего благодетеля (две чарки воды в городе стоили не малых денег), благочинно поинтересовался:
– Какого эксперимента?
Иоанн-водонос вздохнул:
– У меня был выбор и не делать этого, окуни я Иисуса минутой позже.
– А что случилось бы тогда? – мне очень хотелось смеяться, но я предпочел сдерживаться.
– Твой предок успел бы спуститься к реке, в том месте, где он находился, и стопы его коснулись вод ее, – на щеке старика проступила слеза.
– Прежде, чем я уйду, – сказал я строго, подумав при этом, что не поверю ни единому его слову, – скажи, зачем все это?
Мне показалось, что водонос испугался моего намерения уйти, он занервничал, засуетился и торопливо затараторил, право слово, как сумасшедший:
– Иисус должен был принести в мир две дополнительные Заповеди, одиннадцатую и двенадцатую, но к моменту крещения стало ясно, что делать этого не стоит, рано, и их смыли, вот поэтому я не мог ждать Фому.
У старика вспотели редкие седые волосенки, нижняя губа затряслась, а глаза вращались с необычной для простого смертного скоростью.
– Как это, смыть? – пробормотал я, не представляя ровно никакой связи между мутными водами Иордана, светлым обликом Христа и каменной скрижалью.
– Вопрос не в том, как, а зачем это сделали, – отозвался водонос.
– И все же, как? – мне не терпелось сбежать, но ноги не могли сдвинуться с места.
– Омовение в Иордане – снятие двух заповедей из памяти, той информации, что нельзя было давать человекам. Сына Божьего, осознающего себя как Дух, через омовение отключили, в каком-то смысле от возможности проговориться и передать в мир слова истины, – Иоанн понемногу успокаивался, – эта процедура на видимом плане отражается процессом взаимодействия голографического двойника человека и тонкой плазмы воды в непроявленных слоях.
Я согласно кивал головой бредням водоноса-психа, а он увлеченно продолжал:
– Тонкая плазма, настроенная определенным образом, способна нейтрализовать нужные области в невидимых телах человека, в том числе и зоны глубинной памяти, и личной, и Вселенской, то есть библиотекарь может самым удивительным образом не видеть, просто не находить на полке нужной книги, даже если ее наличие указано в картотеке.
– И все это с помощью воды? – вставил я отвлеченно, давно перестав понимать что-либо.
Иоанн не обиделся:
– А знаешь ли ты, что зона в мозге, отвечающая за память, называется гиппокампа, что в переводе с греческого «морской конек»?
«Логика психа», – подумал я, но не стал обижать старика и просто подыграл ему:
– Омут забвения, надо полагать, тоже неслучайное околоводное понятие, – хохотнул я.
– Как и кит, – схватил в совершенном возбуждении меня за рукав водонос.
– А что кит? – вздрогнул я от неожиданности.
– Ячейка общей земной памяти, – снова выдал перл сумасшедший Иоанн самым серьезным тоном. – Но только в воде, вытащи его на сушу – всего лишь туша животного.
– Неужто любое купание… – начал я, но креститель (Господи, о чем я) прервал меня:
– Нет, нет, нет. Омовение не то же самое, что и купание.
– А в чем разница?
Старик вытаращил на меня бесцветные глаза:
– В осознанности или… неосознанности.
– Значит, – сделал я вывод, – крещение – это осознанное омовение.
Водонос радостно закивал:
– Погружение в воду при крещении наполняет человеческое существо информацией, выныривание снимает ее часть, либо целиком. За тем, что нужно оставить и можно убрать, следит Иоанн Креститель, Ангел-регулятор, – старик пригладил редкие волоски и приосанился, – твой покорный слуга.
«Пора делать ноги», – пронеслось в голове, но, к великому сожалению, они словно приросли к брусчатке мостовой. А псих тем временем продолжил:
– Троекратное омовение означает, что первый раз согласие на стирание лишнего дает Бог Отец, второй – сам человек, Сын Божий соглашается с Ним, и третий раз ставится печать на это соглашение Духом Святым. Уразумел ли ты, потомок великого предка, хоть что-нибудь?
Фома, потомок Фомы в моем лице пробормотал с испуга:
– Вода, принятая внутрь организма, дает жизнь, информацию, память, погружение же тела в воду, омовение его, позволяет смыть грязь, усталость и приводит к забвению.
– Учители наверняка любят столь прилежного ученика, – язвительно заметил водонос.
– Я что-то сказал не так? – обиделся я, почувствовав при этом, как мои ноги отлепились от мостовой.