Общество с большой буквы
И вновь он связан по рукам и ногам. Пока Андрей балансирует на грани соблюдения своих служебных обязанностей и неофициальной работой под прикрытием, он не добьётся результатов ни там, ни там. Однако это была не та ситуация, где человеку предоставляется такой дар, как выбор.
Оставался лишь анализ. Нет, не сухих и скупых на разнообразие фактов. Анализ личностей. Найти творца можно двумя путями: через его жертв, что сложнее, или через его последователей. Лишь поняв его философию, можно приблизиться к поимке монстра. Уловить логику мыслительных процессов творца можно было бы, пойми Андрей, как он выбирает жертв, но пока даже их личности оставались загадкой. Был и иной способ познать философию маньяка – понять его последователей. Именно это Черных и пытался сделать.
У всех членов Общества была общая черта, а точнее она отсутствовала – понимание ценности человеческой жизни. Они рассматривали «работы» творца в поисках какого-то недостающего фрагмента их жизни: эстетики, идеи, эмоций. Андрей разглядывал всё те же «шедевры» и видел ворох работы – бумаги, описи, отчёты, допросы. Это было ключевое отличие: все визитёры этих собраний видели именно творение, а Черных должен был разглядеть его последствия. В остальном сказать наверняка о причинах визитов каждого из собравшихся было нельзя. Допустим, Марфа вынуждена быть там, хотя и не похоже, что она сильно от этого страдает, а Юрий Штифтов лишь пленник неокрепшего ума, горящего максималистскими идеями, и поломанного морального компаса. А вот что в этом месте делает бывший военный? Это такое экзотичное проявление ПТСР? Черных не мог отделаться от ощущения, что их профессии имеют хоть и малочисленные, но всё же сходства, отчего становилось дурно. Как человек, видевший множество смертей, мог сознательно приходить посмотреть на нечто подобное? Часто бывает так, что люди, пережившие войну, так с неё и не возвращаются. Они продолжают искать смерть, поскольку наблюдение за ней даёт им ощущение, что они живые. Ещё живые. Пригорский искал в этих встречах вовсе не эстетику, как Штифтов, а войну – подтверждение своей жизни. Потом пришла идея, что Пригорскому и самому явно приходилось убивать… мысли хлынули, как лавина. Вспомнился недавний диалог с Марфой, и Андрея совсем понесло: дыхание резко сбилось, зрение помутнело, ясность сознания пропала вовсе. Он не понимал этих людей, что хуже – он не понимал, что сам должен об этом думать.
Устало проведя ладонью по лицу, Черных попытался вернуться к размышлению о деле. Он встал, прошёлся взад-вперёд по заваленной бумагами кухне, проветрил помещение. Что ещё должно помочь сосредоточиться? Помимо кофеина и свежего воздуха в голову ничего не приходило.
Усилием воли, Андрей всё же сконцентрировался на недописанном списке и, вооружившись тупым карандашом, продолжил начатое:
*Неизвестный 0 – предположительно Штифтов. Безразмерное коричневое пальто с золотыми обвесами, тёмно-фиолетовый жилет и брюки на полтона светлее. Шея украшена жабо, прикрывающим грудь. На голове коричневый цилиндр с фиолетовым пером, маска разделена надвое: одна часть клетчатая, вторая в абстрактных узорах, всё в сочетании коричневого с фиолетовым.
*Неизвестный 1 – лакей. По телосложению и росту можно предположить возраст между 18 и 24 годами. Занимается подготовкой храма к собранию, представляет все работы, встречает и провожает гостей. Одет в белые свободные одежды с черными элементами, маска выдержана в том же стиле, имеет на щеках шахматную клетку, серебряные контуры. Мотивация визитов неизвестна. Как добирается до храма неизвестно.
*Неизвестный 2 – мужчина с перстнем. Активно участвует в обсуждениях работ, не боится высказывать своё мнение. Костюм золото-синий: кафтан с удлиненным низом, подобие корсетной стяжки на торсе, черные перчатки, шляпа с пером, закрепленном узорной брошью. Маска - стилизованная защита чумных докторов – нос, опущенный вниз. Мотивы неизвестны. Маршрут до храма неизвестен.
*Неизвестный 3 – мужчина, приходящий последним. Крупный, горбящийся, с тяжелым шагом. Особых примет на данный момент нет, одет в фиолетово-красный наряд.
Карандаш уже начал выводить фразу про неизвестность мотивов и маршрутов, но Андрей себя одернул. Да уже и так понятно, что он ничего не знает, зачем лишний раз себе об этом напоминать.
*Неизвестные 4 и 5 – дуэт в похожих нарядах (предположительно – супружеская пара). Мужчина делится своей позицией, зачастую не находя ей отклика. Женщина, по-видимому, лишена права голоса вовсе, т. к. носит специальную маску – моррету. Оба костюма сделаны в розово-голубом сочетании, наряд мужчины пышнее: костюм тройка, чередующий традиционные женско-мужские цвета с серебряными нашивками.
Черных решил объединить загадочную парочку вместе, несмотря на то что вторая и последняя дама во всём этом сборище никак себя не проявляла, не подавая признаков связи с товарищем по наряду. Андрей предполагал, что её невозможность говорить также связана и с её причинами приходить – у неё их нет, тащит её туда супруг(контролирующий партнёр). Хотя, как знать, что ей движет.
*Неизвестный 6 – «наблюдатель». Примет нет, главенствующие цвета наряда: яркий розовый и близкий к кислотному зеленый. В диалогах участвует редко и без особого энтузиазма.
Эту персону следователь не мог как-то внятно описать. Он помнил только то острое чувство с первого собрания, что на него пристально смотрят, и как потом встретился с едва различимым под маской взглядом человека, с последнего ряда.
Неизвестный 7 – мужчина в костюме с лентами. Также один из наиболее активных участников дискуссий. Носит яркий наряд в огненных, кричащих оттенках с лентами, протянутыми поперек тела, завязанными в банты, обвисшими, тянущимися к полу; специфический элемент – горгера; маска с уходящими вверх закрученными «лентами» и жуткой улыбкой.
Неизвестный 8 – «молящийся». Особых примет нет, ни разу не участвовал в обсуждениях (сидит всё собрание со сложенными ладонями и шепчет что-то под нос, предположительно – молится).
Неизвестный 9 - …
О последнем члене собрания Черных не вспомнил ни одной детали. Ни где тот сидел, ни, уж тем более, во что тот был одет, говорил ли что-то и так далее. На миг возникло сомнение, а не обсчитался ли он? Но вот если проблемы с запоминанием элементов весьма специфической одежды у Андрея присутствовали точно, то со счётом такого быть не должно было. По крайней мере, раньше не было.
Возник новый вопрос, нежданно вставший поперек мыслительного потока и парализовавший все дальнейшие рассуждения. А должен ли он включать Марфу в этот список? Она, неоспоримо, являлась непосредственной соучастницей и была причастна к вербовке людей, если это можно так назвать, к тому же известно о ней было значительно больше, чем о любом другом члене Общества. Против этого весомого аргумента почему-то вдруг взбунтовалось чувство долга. Он ведь пообещал ей, что за помощь в расследовании исключит её из соучастников. Но когда его вообще волновали данные обещания? Колебался Андрей долго, но в конце концов оставил Мальцеву Марфу Демьяновну лишь в своих мыслях, а не на бумаге. Записать её будет проще, чем полностью стереть.
Стоит ли говорить, что, взглянув на свой жалкий списочек, Андрей испытал очередной прилив разочарования, но на этот раз подмешенного с раздражением. В нём вскипала кровь, костяшки пальцев бледнели от сильного сжатия кулаков, голова гудела не то от тяжких дум, не то от недосыпа. То же, что и в начале – глухая стена. И это после того, как у него появилась помощница в виде Марфы, с разведкой по которой соизволил помочь Денис, а начальник подсказал ему ответ на один из самых опасных вопросов. Но это всё дало такие крошечные плоды, никак не помогающие решить дело, найти творца и свернуть все эти собрания, да побыстрее. Негодование настигало Андрея не впервой, но смешавшись с накопившимся гневом внутри, оно приобрело слишком густую концентрацию и стало пагубно влиять на мыслительные процессы.
Перерывом от спутанных размышлений стал рабочий вызов. Будничное дело: не редко приходилось ездить к обнаруженным трупам посреди ночи. Андрей оказался в незнакомом районе незаметно для себя, тело умело быстро переключаться в «рабочий» режим без лишних мыслей. Подходя к огороженной зоне, освещённой сине-красными мигающими огнями, он заметил двух коллег, стоящих поодаль. Издалека была слышна неспешная беседа, какой мол Шашкин «замечательный» начальник. Может с чем-то из услышанного Черных и был согласен, но поддерживать сплетническое безделье не стал:
— Работы мало? — озвученная претензия лежала на грани строгости и грубости.
— Там судмедэксперты телом заняты. — чуть стушевавшись, попытался оправдаться один из коллег.
— Как это отменяет мой вопрос? — Андрей холодно приструнил младших товарищей. Ему не меньше их хотелось бы сейчас спать дома, а не разбираться с очередной жертвой жестокого мира, однако опыт научил его игнорировать свои желания и просто делать работу. — Жертву опознали?
— Да, по паспорту из сумки. — стыдясь чего-то, отвечал новичок Алексей.
— Сумка на месте? — искренне удивился следователь. — Не неудавшееся ограбление что ли?
— Маловероятно. — сверля глазами пол, бормотал молодой коллега.
— Что вы как нашкодившие дети? — Черных не мог понять, чего они его так боятся и не дают прямых развернутых ответов. Сложно дать краткую характеристику делу?
Общение с нерадивыми коллегами возымело добавочный эффект на его расшатанное состояние и лишний раз прошлось ножом по нервам, поэтому Андрей отправился выпытывать информацию у судмедэксперта. Мужчина, примерно одного возраста со следователей, выложил стандартны набор информации: приблизительное время и причину смерти, детали, возможно указывающие на мотив убийства. В общем, разбираться всё равно Андрею. Как назло, откуда-то из толпы вытекла родственница жертвы, уже прознавшая все ужасающе-непубличные детали смерти своего чада, но всё равно жаждущая поглядеть на изуродованный труп дочери.
— Женщина, прошу повремените немного. — упрашивал Черных, с легкостью удерживая брыкающуюся мать, отчаянно пытающуюся прорваться к телу, накрытому не обнадёживающим покрасневшим полотном. — Мы сделаем всё, что в наших силах для поимки виновного.
Нечленораздельные крики и мольбы.
— Вам её покажут, немного позже. Мы хотим, как лучше.
Кто такие мы и что такое «как лучше» Андрей никогда не знал, но фразы подобного толка были его незаменимым арсеналом, единственным способом успокаивать убитых горем близких жертв.
Очередной вой и слезы.
— Сделаю всё, что в моих силах для ускорения… — он чуть было не ляпнул «вашей встречи», но быстро заменил фразу, — процесса.
Домой Андрей вернулся ближе к рассвету. После продолжительного контакта с безутешной матерью захотелось больше никогда не выходить на работу. От таких мыслей его отвлёк бедлам на кухне. Оглядев результаты ночных страданий более оптимистичным взглядом, Черных решил, что кое-что ему всё-таки уже известно. Только вот красных ниток нет.
Глава VII. Голод.
«Привычка свыше нам дана: замена счастию она» - единственная цитата из классики, проходимой в далёкие школьные годы, которая не просто запомнилась Андрею, но и нашла свой отклик в сердце. Привычка была неотъемлемой частью быта следователя. Именно она экономила ему часы жизни, позволяя выполнять действия на автомате, не прикладывая к ненужным мелочам никаких усилий. Весь день Андрея можно было описать, используя только правильный порядок его привычек. И нет, в его случае привычки это не про зарядку по утрам и подъём в одно и то же время, с его работой это было попросту невозможно. Черных называл привычками действия, доведенные до автоматизма, вызубренные и вымуштрованные: дорога от дома до участка, освоенная как пешим шагом, так и на машине; ритуал попадания в квартиру, очередность использования ключей из связки; алгоритм наведение чистоты в доме; даже вежливые приветствия старших по званию выполнялись им на автопилоте. Казалось, что лишись он всех своих привычек, то тут же утратит всякую работоспособность, поскольку самые простые задачи будут требовать особых команд от мозга, и он останется без своего драгоценного времени на размышления.
Привычки вырабатывались сами по себе, но требовали немалого времени – обычно на формирование уходило около месяца, при условии, что действие повторяется хотя бы раз в два-три дня. Однако сейчас Андрей внезапно обнаружил себя у дверей Храма; как он ехал до села, переодевался в костюм и шёл до церкви, вспомнить не получилось. Что ещё удивительнее – с вечера хлестал ливень, отчего сельская тропа до храма стала труднопроходимой от грязи, но даже этого Черных не заметил. Это его несказанно обрадовало, ведь он смог спокойно поразмышлять над работой и текущим расследованием, не распространяя своё внимание на ненужные детали и не утруждая нервную систему мыслями о мерзкой грязи под ногами и каплями, от которых лицо так удачно закрывала маска. Одна беда у такого погружения в себя – Андрей легко мог пропустить что-то важное, но с другой стороны, что вообще разглядишь в такой ливень.
Боясь опоздать, следователь выехал пораньше, поэтому сейчас мог наконец полноценно рассмотреть всех ныне присутствующих. К моменту, как он зашёл в притвор, в Храме присутствовали все, кроме дуэта – номеров 4 и 5, а также номера 3, который наверняка явится последним. К своему счастью, Черных обнаружил, что всё-таки не ошибся тогда в подсчётах и должно было собраться 12 человек. Первым Андрей стал искать 9, кого же он не помнил? Взгляд зацепился сперва за яркий наряд с лентами, но потом следователь перевел глаза на соседа номера 7: на контрасте желто-серый наряд таинственного номера 9 казался блёклым, шутовской колпак был украшен бубенцами на концах, основной одеждой служила толстая кофта на больших застёжках и безразмерные штаны. Основная ткань была серой, разбавляли её бледно-желтые узоры-вспышки и прочие элементы обильного декора, вроде горгеры только менее пышной в сравнении с номером 7. Маска была отличной от формы соседской – баута с выдвинутой вперёд челюстью, без контуров губ; у номера 9 она была теплого бронзового цвета без каких-либо узоров.
Сделав мысленную пометку, Черных переключился на следующего участника собрания – Марфу. В зале присутствовали и другие люди, имевшие красный цвет в своём одеянии, но именно алый силуэт дамы с первого ряда пленил Андрея. Нечего было её разглядывать – он и так помнил каждую деталь этого дерзкого платья. Ещё немного и Марфа бы повернула голову, перехватив наглый взгляд, но прежде, чем это успело свершится, внимание следователя привлекло движение на соседнем ряду: совершенно незначительное, казалось бы, просто у мужчины чуть съехала громоздкая шляпа, и он поправил её рукой, но этот случайный жест пробудил воспоминание. В прошлый раз, в очереди на выход из храма, Черных боковым зрением подметил, как мужчина будто, чуть прихрамывающий, преодолевая ступень притвора, чуть было не уронил шляпу. Теперь Андрей понял, кто, как ему показалось, хромал. Вот он значит – Пётр Пригорский. В его маске не было ничего примечательного: простая зелёная баута с грубо выдвинутой челюстью, без очертаний губ. Он был идентично остальным наряжен в сюртук, только не приталенный, а свободно висящий вдоль широких, едва ли не накладками увеличенных, плеч; грудь была прикрыта алой рубашкой с золотистым галстуком; цветовая гамма тоже была специфической – превалирующим цветом был глубокий зелёный, разбавленный золотым поясом и ярко-красными элементами: в разных частях наряда была абстрактные пятна-нашивки из алых бусин. Подобное сочетание, оказавшееся на бывшем военном, неизбежно породило ассоциацию с кровью на темно-зелёной солдатской форме.
Пока Черных изучал Пригорского в помещение вошла предположительная супружеская пара: они шли рядом, но создавалось неясное впечатление, что мужчина как бы тащит спутницу за собой. Нежнейших оттенок голубого дополнял столь же элегантный бледно-розовый декор на наряде: рюши, кружева, вышитые узоры. Их опознавательные приметы Андрей помнил неплохо, поэтому не стал заострять на них особое внимание, хотел было разглядеть двух мужчин с последнего ряда – молящегося и наблюдателя – но в храм вторгся промозглый ветер, пропитанный дождливой влагой, а за ним в двери показался номер 3. Только сейчас следователь обратил внимание, что его маска не имела классической строгой формы, а отражала собой некое животное. Чуть выступавшие два бугра сверху маски – уши, удлинённый вперёд большой нос, серый окрас, меховая окантовка – наверняка, маска волка. В остальном в костюме мужчины было трудно выделить что-то необычное – длинный сюртук или простое пальто, и персональное сочетание цветов – фиолетовый с совсем редко встречающимся красным. Можно сказать, что весь наряд был выполнен в разных оттенках фиолетового, а разбавлял это всё массивный алый пояс и перчатки схожего цвета.
Все были не месте. Лакей закрыл входную дверь – представление вот-вот начнётся.
— Эту работу Творец приказал представить под именем «Голод».
Приевшиеся глазу красные шторки раздвинулись и зрителям на строгий анализ был продемонстрирован очередной «шедевр» творца. Толстый мужчина, лишённый всех элементов гардероба, сидел в огромной деревянной тарелке, видимо, вырезанной специально для этой постановки. Он был лысый и крайне непривлекательный: его жировые складки свисали вниз, отчего всё тело было чуть накренено вперёд. Уродливая маленькая голова с оттопыренными ушами смотрелась нелепо на вершине этого громадного тела. Вся композиция смотрелась бы смешно и попросту мерзко, если бы творец не разбавил всё интереснейшей деталью: одной рукой мужчина держал вторую, а точнее то, что от неё осталось, и подносил её ко рту. Вторая рука была обглодана, будто её и впрямь кинули собакам, зритель видел лишь окровавленные кости с плотно приросшими к ним мелкими кусками мяса, мелкие фаланги пальцев отсутствовали, а части покрупнее обвисли, словно на невидимых нитях. Кожа и мышцы отсутствовали примерно до сгиба локтя. Изо рта мужчины торчал большой сочный кусок человеческой плоти, только оторванный, ещё налитый кровью. Густая темная кровь уже успела стечь от руки, испачкать тело мужчины, просочиться меж его складок. Всё вместе породило внутри чувство, вобравшее в себя омерзение, ужас, тошноту и страх. Желудок отчаянно рвался к самоопустошению, а тело сводило мелкими спазмами от скопившихся внутри впечатлений.
На сей раз обсуждение завязалось сразу, не было длительных минут молчаливого размышления. А может так показалось Андрею, ушедшему слишком глубоко в свои размышления.
— Весьма прозрачное высмеивание жирных людей. — сказал мужчина из двуцветного дуэта, посмеиваясь с мерзотнейшей «работы».
— Что вы, тут высмеивается ненасытность, но никак не тело. — покачал головой Штифтов, разгоревшийся словно не свойственным ему энтузиазмом, родившимся из желания убедить другого в его слепой неправоте.
— Пошлая скукота. — заявил Пётр Пригорский, демонстративно отвернувшись от «работы».
— Не могу с вами согласиться, одно оформление обглоданной руки чего стоит. Это очень неординарное решение, мне крайне любопытно, как было выполнено подобное небрежное «обгладывание»… — вступил в беседу обладатель красного перстня.
Андрей уже приметил ранее, что в этом коллективе все довольно свободно выражают противоречивые мнения. Эти люди не боятся поспорить, выразить свою крайне спорную позицию, и вместе с тем они не сталкиваются ни с каким предвзятым отношением, которым так грешил сам следователь. Они могут быть не согласны друг с другом, обсуждать и не быть осужденными. Но ведь это нечто невероятное. Как люди, которых нормальное общество окрестило бы животными за их невежественное отношение к трупам, могли проявлять большее уважение к мнениям себе подобных, чем представители того самого нормального общества?
— Замысел интересен, но для чего было брать такой мерзкий материал? Творение не вызывает приятных эмоций, лишь отвращение. Нельзя же делать работы такими уродливыми, как же эстетическая ценность? — негодовал мужчина в голубо-розовом костюме.
Следователя покоробило от применения слова «материал» для описания трупа.
— Работы Творца редко про чистую эстетику. Иначе мы бы смотрели исключительно на нежных нимф в красивых тряпках. Здешние шедевры про идею. — эту мысль высказал человек с последнего ряда, редко высказывавшийся на какую-либо тему. Его слова всегда звучали как констатация фактов, основанных на сторонних наблюдениях, а не как личное мнение.
— Я могу понять ваше мнение, но идея пересиливает уродство! — ещё активнее вовлёкся в беседу тот, кого Черных считал Штифтовым. — Он ведь воплощает в себе и грешника и Цербера одновременно! Это гениально и по замыслу, и по передаче, вы просто осознайте это, и внешность покажется простым инструментом отображения сути, а не смыслом нашей встречи.
Андрей был абсолютно уверен, что последние слова принадлежали именно студенту Института искусств. Цербер, конечно, популярный культурный феномен, но подобные размышления… Не исключено, конечно, что Черных был настолько далёк от культуры, что самые простые сравнения казались ему проявлением специфического образования, да и в то же время, он ведь не знал, какое образование у остальных членов собрания.
— Я тоже понимаю, о чём вы говорите, но должно же быть хоть немного симпатично! Видна идея, но смотреть всё равно невозможно! — продолжил отпираться номер 4. — Хорошо хоть, что это не уродливая женщина, это было бы совсем унизительно для эстетики.
— Эстетика! Вы являетесь сюда ради неё одной? — воскликнул Юрий Штифтов.
Странно, что сказал это именно он. Не ученику ли Института искусств должна быть важна эстетика? Закрались мысли, что Черных всё же плохо понимает, зачем сюда приходят те или иные личности.
Ответа не последовало. Мужчина стушевался, переключив всё внимание на свою спутницу. А Штифтов вдруг продолжил:
— Даже если не ради идеи, то ради эмоций!
— Не хлебом единым жив человек. — Марфа пробормотала это себе под нос. Замечание не для всех, умозаключение для себя, внепланово услышанное Андреем.
— Как вы правы, как вы правы! Эмоции, даже негативные, невероятный стимул для посещения этих собраний! — сказал 9 номер, казавшийся сегодня особо воодушевлённым встречей.
А вот и первые намёки на мотив посещения собраний. Эмоции значит…
— Мне нравится, как вы сформулировали ключевую идею работы! — вернулся к прошлой части диалога номер 7, обращаясь к Юрию. — Сам себе и Цербер, и грешник! Очень удачно передают всю эту идею ненасытности.
Это бессмысленное выражение своего одобрения чужой идеи, явившееся простым перефразированием мысли, ощущалось как-то странно. Андрей чувствовал в нём скорее желание напомнить о своём присутствии, нежели донести некую новую информацию.
— Ненасытность! О, спасибо, я так долго не мог это сформулировать. — засветился мужчина с последнего ряда, втайне прозванный Черных наблюдателем. — Это не простой голод, это безграничное желание.
— Его желание достигло такого уровня, что он начал поглощать сам себя. — вслух декламировал человек с красным перстнем, развивая мысль собеседника. — А ведь вы правы, именно эта ненасытность, неутолимость передается самопоеданием.
Весь их диалог натолкнул Андрея на размышления. Все они, визитёры собраний, ненасытны. Каждый из них ощущает нестерпимый голод до чего-либо. Кто-то до эмоций, кто-то до эстетического удовольствия, кто-то до диалога. Они ищут здесь то, чего им не хватает в обычной жизни, а работа Андрея заключается в том, чтобы понять, что же эти люди пытаются найти. Все люди голодны. Любой чувствует жажду. Интеллектуальную, духовную, моральную, социальную, если так её можно описать. Так что же плохого в желании её утолить? Мы сделаем всё, чтобы не чувствовать той неописуемой ненасытности, потому что она всегда приводит именно к тому, что демонстрируется в сегодняшней работе Творца: человек начнёт пожирать себя. Изнутри или снаружи, физически или метафорически - мы переварим сами себя, страдая от неутолимой жажды. Голод опасен, потому что заставляет действовать. Жажда знать, уметь, понимать, владеть, руководить, властвовать, контролировать… Всё толкнёт человека на движении, на утоление. Так какова вина тех, кто нашёл способ закрыть свою потребность?
Наблюдение показало, что очередь на выход не строгая. Каждый встаёт как хочет, а значит при желании Черных может пристроиться за кем угодно и завести ненавязчивый разговор, дабы выведать ещё информации. Сегодня побеседовать стоило либо с Пригорским, либо со Штифтовым. От бывшего военного, который к тому же сегодня остался не впечатлен «работой», вряд ли стоило ожидать особой разговорчивости, поэтому Андрей ненароком встал позади Штифтова. Пока он думал, что же сказать да узнать побольше, особенно разгоряченный, в противовес Пригорскому, студент Института искусств сам завёл диалог: