– Жалеете об этом! Я не понимаю. Ведь вы сами вызвали открытый разрыв в ночь смерти сэра Майкла.
– Тем не менее, я сожалею. Поскольку ты присутствовал, тебе известно, что сэр Майкл оставил свою племянницу на мое попечение.
– Слава Богу за это!
– Я тоже рад, хотя есть много трудностей. Но, кроме того, он приказал мне…
– Не спускать глаз с Энтони! Да, да, но, боже мой! Он не знал его таким, какой он есть!
Доктор Кеан снова повернулся к нему.
– Он этого не сделал; по божественной милости он никогда не знал того, что знаем мы. Но, – его ясные глаза поднялись на сына, – тем не менее, это поручение свято, мальчик!
Молодой человек озадаченно уставился на него.
– Но он не что иное, как…
Поднятая рука отца остановила слово, вертевшееся у него на языке.
– Я знаю, кто он, Роб, даже лучше, чем ты. Но разве ты не видишь, как это связывает мне руки, запечатывает мои губы?
Роберт Кеан молчал, ошеломленный.
– Дай мне время ясно увидеть свой путь, Роб. В данный момент я не могу примирить свой долг и свою совесть; я признаюсь в этом. Но дай мне время. Хотя бы в качестве шага – как вопрос политики – поддерживай связь с Феррарой. Я знаю, ты его ненавидишь, но мы должны следить за ним! Есть и другие интересы.
– Майра! – Роберт Кеан густо покраснел. – Да, я понимаю. Я понимаю. Клянусь небесами, это трудная роль, но…
– Послушайся моего совета, Роб. Встречай скрытность скрытностью. Мой мальчик, мы видели, как странные концы приходили к тем, кто стоял на чьем-то пути. Если бы ты изучал предметы, которые изучал я, ты бы знал, что возмездие, хотя и медленное, неизбежно. Но будьте настороже. Я принимаю меры предосторожности. У нас есть враг; я не претендую на то, чтобы отрицать это; и он сражается странным оружием. Возможно, я тоже кое-что знаю об этом оружии и принимаю… определенные меры. Но одна защита, и она для тебя, – это хитрость, скрытность!
Роберт Кеан резко заговорил:
– Он находится в роскошных покоях на Пикадилли.
– Ты был там?
– Нет.
– Навести его. Воспользуйся для этого первой же возможностью. Если бы ты не знал о некоторых вещах, которые произошли сначала в Оксфорде, мы могли бы сейчас блуждать в темноте! Тебе никогда не нравился Энтони Феррара – ни один мужчина его не любит; но ты часто навещал его в колледже. Продолжай навещать его в городе.
Роберт Кеан встал и закурил сигарету.
– Вы правы, сэр! – сказал он. – Я рад, что я не одинок в этом деле! Кстати, насчет …
– Майры? В настоящее время она остается в доме. Есть миссис Хьюм и все старые слуги. Мы увидим, что нужно сделать, позже. Хотя ты мог бы сбегать и взглянуть на нее.
– Я так и сделаю, сэр! До свидания.
– До свидания, – сказал доктор Кеан и нажал на звонок, который вызвал Марстона, чтобы тот выпроводил посетителя и ввел следующего пациента.
На Хаф-Мун-стрит Роберт Кеан стоял в нерешительности, ибо он был одним из тех, чье душевное настроение отражается физически. Он мог бы нанести визит Майре Дюкен, и в этом случае его почти наверняка попросили бы остаться на обед; или он мог бы нанести визит Энтони Ферраре. Он выбрал последний, хотя и менее приятный путь.
Направляясь в сторону Пикадилли, он размышлял о том, что эта мрачная и жуткая тайна, которой он поделился со своим отцом, похоже, нанесла ущерб его успеху в журналистике. Это было вечное противостояние, демоническое, между ним и его работой. Чувство яростной обиды на Энтони Феррару, которое он лелеял, усиливалось с каждым шагом. Он был пауком, управляющим паутиной, паутиной, которая липко коснулась доктора Кеана, его самого, Роберта Кеана и Майры Дюкен. Были и другие, кто почувствовал его прикосновение, кто был привлечен к сердцу нечистого лабиринта – и съеден. В сознании Кеана фигура Энтони Феррары приняла облик монстра, вурдалака, стихийного духа зла.
И вот он уже поднимался по мраморным ступеням. Перед воротами лифта он остановился и нажал на кнопку звонка.
"Феррара" оказался номером на первом этаже, и двери открыл слуга восточного происхождения, одетый в белое.
– Опять его мерзкое театральное притворство! – пробормотал Кеан. – Этому человеку следовало бы стать иллюзионистом мюзик-холла!
Посетителя провели в небольшую приемную. В этой квартире стены и потолок были полностью покрыты резьбой из сандалового дерева, явно восточной работы. В нишах или буфетах без дверей стояли странного вида вазы и горшки. Тяжелые портьеры из богатой ткани закрывали двери. Пол был выложен мозаикой, а в центре бил небольшой фонтан. Одну сторону комнаты занимал мягкий диван, где полностью исключался естественный свет и который освещался только декоративным фонарем, свисавшим с потолка. У этого фонаря были стекла из синего стекла, что создавало необычный эффект. Серебряная мибхара, или курильница для благовоний, стояла рядом с одним из углов дивана и источала тонкий аромат. Когда слуга удалился:
– Боже милостивый! – пробормотал Кеан с отвращением, – состояние бедного сэра Майкла не продержится долго с такой скоростью! – Он взглянул на дымящуюся мибхару. – Фу! Женоподобное чудовище! Амбра!
Невозможно представить себе более странную аномалию, чем та, которую представляет собой худощавый, ухоженный шотландец, с его свежим, чисто выбритым лицом и типично британским видом, в этой обстановке восточного сладострастия.
Смуглый слуга отдернул занавеску и жестом пригласил его войти, низко поклонившись, когда посетитель проходил мимо. Кеан оказался в кабинете Энтони Феррары. В камине пылал огромный огонь, делая жару в кабинете почти невыносимой.
Он понял, что это была точная копия комнаты Феррары в Оксфорде; конечно, гораздо более просторная, и из-за ковров и подушек, которыми был устлан пол, наводила на мысль о большой роскоши. Но там был заваленный мусором стол, с его безымянными инструментами и необычной серебряной лампой; там были мумии; старинные тома, свитки папируса, сохранившиеся змеи, кошки и ибисы, статуэтки Исиды, Осириса и других нильских божеств тоже были там; множество фотографий женщин (Кеан назвал это в Оксфорде "коллекция"); и прежде всего, там был Энтони Феррара.
На нем был серебристо-серый халат, отороченный белым лебяжьим пухом, в котором Кеан видел его раньше. Его статное лицо цвета слоновой кости расплылось в улыбке, которая, однако, не была приветственной улыбкой; чрезмерно красные губы улыбались в одиночестве; длинные блестящие темные глаза были безрадостными; почти зловещими под прямыми бровями, подведенными карандашом. Если не считать коротких, тусклых волос, это было лицо красивой, злой женщины.
– Мой дорогой Кеан, какой приятный визит. Как мило с твоей стороны!
В его хриплом голосе звучала странная музыка. Он говорил бесстрастно, фальшиво, но Кеан не мог отрицать очарования этого уникального голоса. Можно было понять, как женщины – некоторые женщины – были как глина в руках мужчины, у которого был такой голос.
Его посетитель коротко кивнул. Кеан был плохим актером; его роль уже угнетала его. Пока Феррара говорил, слушать было как-то увлекательно, но когда он молчал, это вызывало отвращение. Феррара, возможно, сознавал это, потому что говорил много и хорошо.
– Ты удобно устроился, – сказал Кеан.
– Почему бы и нет, мой дорогой Кеан? В каждом человеке есть что-то от сибарита. Зачем подавлять такую восхитительную склонность? Философия спартанцев явно абсурдна; это философия того, кто оказывается в саду, полном роз, и зажимает ноздри; кто видит там тенистые беседки, но предпочитает сгореть на солнце; кто, игнорируя отборные плоды, которые соблазняют его руку и радуют его вкус, наклоняется, чтобы сорвать горькие травы с обочины!
– Понятно! – рявкнул Кеан. – Значит, ты не думаешь заняться еще какой-нибудь работой?
– Работой?! – Энтони Феррара улыбнулся и опустился на груду подушек. – Прости меня, Кеан, но я с радостью и уверенностью оставляю это более сильным персонажам, таким как ты.
Он протянул серебряную коробку сигарет, но Кеан покачал головой, балансируя на углу стола.
– Нет, спасибо. Я и так уже слишком много выкурил, у меня пересох язык.
– Мой дорогой друг! – Феррара встал. – У меня есть вино, которое, я заявляю, ты никогда не пробовал, но которое ты назовешь нектаром. Оно сделано на Кипре.
Кеан поднял руку в жесте, который мог бы напомнить хорошему наблюдателю о его отце.
– Тем не менее, спасибо. Как-нибудь в другой раз, Феррара; я не любитель вина.
– Виски с содовой или крепкий британский "Би энд Си", даже спортивный "Скотч энд Полли"?
Теперь в хриплом голосе слышался намек на смех, что-то вроде презрительного подтрунивания. Но Кеан флегматично покачал головой и заставил себя улыбнуться.