Кормилица

Утром в семь в дверь стучала Ксюша. Я открыла, а Денис как раз шёл из душа в полотенце, и Ксюша оглядела его, полотенце и меня и вынесла приговор.

— Я так и знала.

— Что ты знала?

— Что ступеньки пять дней не делают. — Она прошла в кухню и полезла в холодильник. — Тимоха сказал, что его родители тоже так начинали. А потом он родился.

— Ксюша.

— Что? Я есть хочу. У Сафоновых на завтрак каша без сахара, у них Оля против сахара.

Денис ушёл одеваться и из комнаты крикнул, что он против сахара тоже, а Ксюша крикнула, что тогда пусть живёт у Сафоновых, и я стояла между ними с чайником и не вмешивалась.

Лев Аркадьевич позвонил в пятницу в девять утра, сказал «приходите, и Дениса возьмите, ему полезно», и мы пошли, оставив Ксюшу с Тимохой под присмотром Оли, которая мазала обоих от клещей так густо, что на них можно было жарить.

Дом у Льва Аркадьевича был маленький, в полтора этажа, самый первый на линии, и внутри это был не дом, а кабинет: книги до потолка, стол у окна, на столе микроскоп, настоящий, с двумя окулярами, и рядом ноутбук, к которому был подключён другой микроскоп, маленький, на штативе, с камерой, и на экране ноутбука была картинка, и в картинке шевелилось живое.

— Садитесь. Денис, не трогайте банки. Вера, смотрите на экран, в окуляры вы не поймёте, а на экране я вам покажу пальцем.

На экране была спина слизня, увеличенная так, что складки на ней были глубокие и тёмные, и по складкам лежала плёнка, молочная, и под плёнкой, Лев Аркадьевич показал ручкой, шли нити. Бледные, тоньше волоса, и они не лежали, а двигались, каждая сама: одна втягивалась в складку, другая вытягивалась из неё, третья лежала поперёк и сокращалась по всей длине, как дышит червяк, когда его положили на ладонь.

— Это черви?

— Это не черви. Это я не знаю что. — Он положил ручку. — Я их назвал спутниками, потому что надо как-то называть, а честного слова у меня нет. Они живут на нём, в слизи, под плёнкой. Он для них дом.

— И что они там делают?

— Живут. Смотрите дальше.

Он подвинул предметное стекло, и на экране пошла земля, частицы, волокна, и между ними лежала сеть, тонкая, белая, и она связывала всё: землю, слизь, край плёнки.

— Это гриб. Мицелий, грибница. Она в слизи, она в плёнке, она в самом слизне, я резал, она внутри. Она везде, Вера.

— И что это значит?

— Складываем. Моллюск, на нём плёнка, в плёнке живут спутники, и всё это пронизано грибом. И всё это, прошу заметить, живое и согласованное: когда я насыпал соли с краю, спутники ушли в складки раньше, чем соль дошла до них. Раньше. Они знали.

— Откуда?

— Не знаю. Я вам третий день говорю «не знаю», и мне это, поверьте, неприятно.

Он снял очки и протёр их краем рубашки, и без очков ему было лет девяносто.

— Это не зверь, Вера. Это не слизень, который стал большой и злой, как в кино. Это общежитие. Там много жильцов, они разные, и они договорились. С кем они ещё договорятся, я не знаю.

Денис стоял у двери, как ему велели, и не трогал банки, только смотрел на них так, что я бы на месте банок отодвинулась.

— Лев Аркадьевич, а по-простому. Их чем убить?

— Соль. Кипяток. Огонь. По одному, сколько угодно, я могу убить любого в этой банке за секунду.

Он показал на полку, где стояли банки с бумажками: пятый, девятый, четырнадцатый, тридцать первый.

— Но в банке один. А за хозблоком у Марины Николаевны их столько, что соли в посёлке не хватит, и это только те, кто ходит. Кого-то мы не видели.

— Кого?

— Кто-то же их посылает ходить вереницей, Денис. Муравьи ходят вереницей, потому что у них есть муравейник.

Он надел очки и подвинул к краю стола толстую тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Я записал всё, что видел, по дням. Мне семьдесят четыре, тетрадь на столе. Там нет выводов, там наблюдения. Выводы делайте сами.

— Лев Аркадьевич, вы ещё нас переживёте.

— Вера, вы медик. Вы знаете, что с каждым что-нибудь случится. Вопрос, когда и от чего.

Мы вышли на линию, и Денис закурил, хотя при мне не курил, и курил быстро, в кулак.

— Ты поняла что-нибудь?

— Что он боится.

— Он старый. Старые всего боятся.

— Он не всего боится. Он три дня говорит «не знаю» и за три дня ни разу не сказал «ничего страшного».

Артёма мы увидели в субботу у Сафоновых. Оля вызвала меня криком через два участка, таким криком, что я подумала про Тимоху, про клеща, про голову, и побежала, а Денис за мной, и во дворе у Сафоновых, у пластикового компостера, который Сергей купил весной за восемь тысяч и которым гордился, стоял на коленях Артём. В толстовке, в капюшоне, в очках, и он перебирал содержимое компостера руками. Не копал, а перебирал, брал горсть, подносил к лицу, одно откладывал в чёрный пакет, другое бросал обратно, и делал это быстро и внимательно, не глядя по сторонам.

— Артём! — Сергей стоял в трёх шагах с рулеткой в руке, потому что как раз мерил беседку. — Артём, ты чего делаешь?

— Беру.

— Что ты берёшь?

— Вот это. — Артём показал пакет, в котором лежало тёмное, мокрое, с корнями. — У вас тут перегнило. Вам не надо. Это надо ей.

— Кому ей?

— Земле. — Он завязал пакет, встал, отряхнул колени, тщательно, обе штанины, и поправил капюшон. — Мама сказала, у вас много. Я ещё приду.

— Куда ты придёшь? Сергей, скажи ему! — Оля стояла на веранде, прижав к себе Тимоху, который вырывался. — Пусть он уйдёт с участка! Пусть не трогает, он руками, у него руки, Господи, посмотри на его руки!

Руки у Артёма были до локтей в чёрном, и он посмотрел на них, как на чужие, и вытер о толстовку. Денис шагнул к нему, и Артём не отступил, а наклонил голову и ждал, и Буран, который пришёл с нами, остался за калиткой и не вошёл, хотя Денис его звал.

— Тём. — Денис говорил спокойно, как с пьяным. — Ты сейчас домой пойдёшь. Пакет оставь.

— Пакет мой.

— Пакет Сергея. Это его компост. Ты у человека со двора взял.

— Ему не надо. — Артём поднял голову, и в чёрных стёклах ничего не было видно, только я сама и Денис, маленькие, вдвоём. — Вам всем не надо, вы это выбрасываете. А ей надо. Я беру, что вы выбрасываете, я ничего плохого не делаю.

Он пошёл к калитке с пакетом, и Денис не стал его останавливать, и Сергей не стал, и Буран отошёл от калитки на три шага, чтобы его пропустить, и зарычал только тогда, когда Артём прошёл, и рычал ему в спину до самой Марининой калитки.

— Это что было? — Сергей всё ещё держал рулетку. — Он больной?