Полевые цветы

SARAH HARRISON

FLOWERS OF THE FIELD

© Sarah Harrison 1980

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Глава 1

– Боже милостивый, она просто чудо!

Такими обычными для любого отца словами Ральф Теннант приветствовал появление на свет своего второго ребенка. Это произошло 30 сентября 1892 года в Лондоне, на первом этаже дома номер 20 по Рейнлаф-Роуд.

Ребенок и в самом деле был замечательным – около шестидесяти сантиметров ростом и весом почти пять килограммов, с густыми черными волосами. Девочка внимательно смотрела ясными, широко раскрытыми глазами, ее руки с длинными пальчиками изо всех сил хватали воздух, она оглушительно кричала, словно выставляя напоказ свое красное горлышко.

Ральф взял малышку у сиделки и поднял перед собой, обхватив ее огромными ладонями под мышками. Новорожденная умолкла. Ее крупная головка, похожая из-за курчавого хохолка на спелую репку, упала ей на грудь. Но даже несмотря на это, она взглянула на отца смело и непокорно, после чего энергично заколотила ножками, обернутыми кружевным покрывалом.

– Чудо, – объявил Ральф, счастливо улыбаясь сиделке, – она просто чудо. Как по-вашему?

– Красивая девочка, сэр, – ответила сиделка, как и положено в подобных случаях.

– Ты красивая? – осведомился Ральф у дочери, укладывая ее поудобнее у себя на руках и рассматривая ее красное личико. – Пока еще нет, но скоро можешь стать настоящей красавицей.

Он аккуратно пальцем повернул голову девочки. На ней еще можно было увидеть следы борьбы за жизнь: кровь и слизь за ушами, слипшиеся волосы.

– Папа, можно мне посмотреть?

Рядом с ним стоял пятилетний Обри Теннант в ночной рубашке. Было уже девять часов вечера. Он потирал одну босую ногу о другую, стараясь таким образом хоть немного согреться. Мальчик два часа прислушивался к происходящему у двери своей спальни, томясь от нетерпения. Даже его богатого воображения, а воображение у Обри было действительно богатым, не хватало, чтобы представить картину появления на свет ребенка. Но судя по тому, сколько для этого требовалось помощников, он понимал, что это должно быть непросто.

Простояв два часа, дрожа от холода и волнения, он наконец услышал крик, сначала сдавленный, потом пронзительный. Дверь спальни матери распахнулась, и новорожденную передали на руки отцу.

Теперь Обри, дрожа как осиновый лист, в полумраке готовился к тому, что ему предстоит увидеть.

Отец и сиделка повернулись к нему. Оба они улыбались. Ральф Теннант протянул ему свободную руку.

– Конечно, можно, старина. Теперь у тебя есть симпатичная сестренка. Вот она. – Он обнял сына за плечи и слегка наклонился, чтобы мальчик мог рассмотреть личико малышки.

Обри посмотрел, перевел взгляд на отца и вздохнул. Он сразу все понял. Обри уже не впервые за свою недолгую жизнь почувствовал себя старым. Старым не по сравнению с младенцем, а даже старше Ральфа. Обри всегда казалось, что предназначавшиеся ему так называемые радости жизни – веселье, энергия, беззаботность – достались не ему, а отцу. И сейчас, глядя на лежавшую у Ральфа на руках новорожденную девочку, он испытал разочарование, к которому был готов. Он давно боялся этого. На свет появился еще один из них.

Ральф нежно сжал плечи сына.

– Что скажешь, старина?

– Не очень-то она симпатичная.

– Какие глупости! – Сиделка закатила глаза и поджала губы. – Прекрасная малышка.

Ральф даже не взглянул в ее сторону. Вместо этого он сказал Обри:

– Ты прав. Сейчас она словно мятый обрывок красной бумаги. Все младенцы такие. Но потом она расцветет, расправится, и вот увидишь, у нее скоро пропадут эти смешные морщинки.

– Понятно.

– А теперь ты должен вернуться в постель, здесь холодно, и тебе пора спать. А завтра утром ты снова увидишь свою сестру.

– Хорошо.

Обри повернулся и побрел по коридору. И вдруг вспомнил, что забыл кое о чем спросить.

– Как мама себя чувствует?

– С твоей мамой все в порядке, но она очень, очень устала. Сейчас я как раз хочу к ней сходить. Передать ей, что ты ее любишь?

Обри кивнул. Ему хотелось бы увидеть маму самому, но все вокруг было словно опутано секретами взрослого мира. Глубоко вздохнув, он отправился к себе в комнату.

Ральф снова обратился к дочери:

– Пойдем посмотрим, как наша мама.

Он направился к двери спальни, но сиделка, сильная рослая женщина, вежливо, но твердо преградила ему дорогу:

– Миссис Теннант пришлось нелегко, сэр.

– Я знаю, поэтому и хочу ее увидеть.

– Я все же думаю, сэр, что лучше ее сейчас не беспокоить.

– Мадам, – сказал Ральф с широкой, холодной улыбкой на губах. Если бы сиделка состояла на постоянной службе в его доме, она бы знала, что означает эта улыбка. – Я собираюсь увидеть свою жену.

– Она очень слаба, сэр. – Сиделка совсем не знала этого человека, поэтому говорила то, что считала нужным.

– Я это прекрасно понимаю. И полагаю, что супружество подразумевает помощь друг другу «в болезни и здравии». Так что я сейчас пойду к ней, даже если мне придется для этого убрать вас с дороги силой.

Никогда в жизни ни один джентльмен, занимающий в обществе такое высокое положение, как Ральф Теннант, не разговаривал с ней подобным образом. У сиделки отвисла челюсть, она потеряла бдительность, и Ральф без лишних разговоров прошел мимо нее в спальню жены.

Первое, о чем подумала Венеция через несколько секунд после того, как ее дочь появилась на свет: «Больше детей у меня не будет».

– Больше детей у меня не будет, – произнесла она так выразительно, что и акушерка, и доктор с удивлением отвлеклись от нижней части тела пациентки и посмотрели на ее верхнюю часть, о которой успели совершенно забыть за последние часы.

– Вы не должны так говорить, моя дорогая, – попытался возразить ей доктор Эггертон, хотя, по правде говоря, ему не хотелось бы столкнуться еще раз с подобным случаем тяжелых родов.

Когда наконец, несмотря на все протесты, Ральфа все же удалось выставить из комнаты, Венеция закрыла глаза, стиснула зубы, стараясь думать только о муже. Она вспомнила, как кто-то взволнованно сказал: «Крепко застряли плечи». В тот момент ей чудилось, что ее тело должно разорваться на части, но даже тогда ей показалось нелепым, что вся эта боль, все старания свелись только к тому, что застряли плечи. И еще было странно, что эти люди обсуждают то, чего она не могла видеть. После невероятных усилий упрямые плечи были наконец освобождены.

– У меня никогда больше не будет детей, – повторила она, не желая слушать доктора Эггертона.

Атмосфера в комнате немного изменилась. Непродолжительные тревога и волнение сменились хлопотами и радостной суетой. Под ней поменяли простыню, акушерка нажимала ей на живот, чтобы скорее отделился послед, а сиделка и доктор Эггертон осматривали и пеленали ребенка, чьи неодобрительные крики оглашали комнату.

Венеция изможденно наблюдала за доктором. Ей казалось, что одна половина ее кровати превратилась в поле битвы, в то время как вторая осталась неестественно чистой и аккуратной. Сиделка взбила подушки и привычными движениями быстро разгладила чистые простыни. «Они все рады, – подумала Венеция. – Рады, что работа закончилась. И я тоже рада». Вдруг ее обожгла мысль.

– Кто у меня? Скажите скорее, кто у меня родился?

Сиделка подошла к кровати.

– У вас прекрасная девочка, мадам.

– Девочка? Не может быть.

– Девочка, моя дорогая. – Это уже сказал доктор Брюс Эггертон. – Красивая, крупная девочка.

– Крупная?

– Да, почти пять килограммов.

– О боже! – Венеция отвернулась, она почувствовала слабость. Ее разгоряченное тело было покрыто испариной от всего, что ей пришлоось пережить во время родов.

– Вы хотите подержать ребенка, мадам? – Сиделка протянула ей спеленатую малышку.

– Я не могу… У меня нет сил. Просто дайте мне на нее посмотреть, а потом пойдите покажите мужу.

Сиделка отогнула край покрывала, чтобы лучше было видно личико ребенка. Черные глазки, не мигая, словно с осуждением, смотрели на Венецию. Розовый кулачок был прижат к подбородку, будто малышка задумалась о своей судьбе. Венеция слабо улыбнулась:

– Доротея.

– Какое чудесное имя. – Сиделка обвела сияющим взглядом доктора и акушерку. – Я покажу девочку отцу.

Через несколько минут в комнату вошел Ральф с дочкой на руках. Следом за ним появилась покрасневшая сиделка, пытавшаяся слабо протестовать. Доктор Эггертон жестом руки успокоил ее.

Ральф направился прямо к постели Венеции, присел рядом с ней и, одной рукой легко приподняв ее с подушек за плечи, прижал к себе.

– Я люблю тебя, – произнес он. – И люблю ее. Что я еще могу сказать?

– Ты сказал все. Но, Ральф… больше никогда… Мне так больно, и я так устала. Я думала, что умру. – Она тихо заплакала.

– Но ты же не умерла. А теперь нужно отдохнуть, и тебе станет лучше. Обри просил передать, что любит тебя.

– Обри? – Венеция подняла на него глаза. – Бедненький. Как он?

– Как он? Отлично. Вероятно, немного сбит с толку, но не более того. Я отправил его спать.

Эггертон подошел к Ральфу и тронул его за плечо.

– Вашей жене тоже нужно отдохнуть.

– Я знаю, знаю.

Ральф поцеловал жену в волосы и нежно опустил ее на подушку. Он посмотрел на доктора, лицо его сияло от гордости.

– Что скажете о моей дочери, Брюс? Чудо, правда?

– Конечно. Здоровый, крупный ребенок.

– Это точно. Восхитительная девочка.

Последнее, что увидела Венеция перед тем, как погрузиться в счастливый сон, – это удивленные и восхищенные лица склонившихся над ребенком мужа и доктора.

Доротея Теннант, или Тея, как ее называли, с самого нежного возраста восхищала не только родителей, но и всех вокруг. Венеция Теннант была красива, и всем, кто ее знал, было любопытно, станет ли ее дочь столь же прекрасной, когда вырастет. А росла Тея быстро, как на дрожжах, в возрасте одиннадцати месяцев крупная, сильная, бойкая девочка начала ходить. Весь ее облик говорил о том, что все в жизни у нее сложится удачно. Была ли она красива? Никто из окружающих не назвал бы ее красавицей. К тому же она не обладала отличительной чертой характера своей матери – невозмутимостью. Единственное, что Тея у нее унаследовала, – это рост. В остальном она была дочерью своего отца – темноволосая, смуглая, с широкой костью. Как и ее отец, она с трудом могла усидеть на месте, движения ее были порывисты, энергия била ключом, но ее постоянно сдерживали нарекания Венеции по поводу того, как следует вести себя настоящей леди.

Три года спустя, вопреки заявлению Венеции, у Теи родилась сестра Далсимер, и все облегченно вздохнули. Эта девочка наконец-то оправдала их ожидания: белокожая, светловолосая, голубоглазая малютка с самого рождения, казалось, осознавала, какую красоту и изящество она унаследовала.

Викторианское общество любило порядок, и, когда Венеция Д'Акре, красавица знатного рода из Кента, вышла замуж за промышленника Ральфа Теннанта, все в отчаянии развели руками. Венеция благодаря красоте и происхождению была гордостью высшего света. Из-за своего независимого вида всем знакомым ей молодым людям она казалась далекой, неприступной принцессой. Ее отстранненость внушала им любовь к ней, пусть не всегда истинную. Венеция никогда не кокетничала со своими поклонниками. Она была застенчива, любила уединение, которое ограждало ее от окружающего мира.

Но когда Венеция познакомилась на благотворительном бале с Ральфом Теннантом, она не смогла устоять перед ним. Он владел заводом электрооборудования в южном Лондоне и был на десять лет старше ее. Он не замечал никаких преград, решительно смел все условности, разделяющие их, взял ее штурмом, как генералы берут города. Через несколько недель он уже называл ее «старушкой» и возил их с сестрой на свой завод. Этот красивый сильный мужчина был чем-то похож на разбойника и обладал неуемной энергией. Он не обращал никакого внимания на слабые, тактичные возражения по поводу невозможности их с Венецией брака. Его индивидуальность покорила ее сердце сразу, а вскоре он получил и ее руку. Ему удалось убедить леди и лорда Д'Акре, что они уже дали согласие на свадьбу, хотя на самом деле они едва успели привыкнуть к его присутствию в доме. Если бы он потратил больше времени на ухаживание за своей невестой, окружающие успели бы задуматься над его положением в обществе. Но поскольку все были просто сражены его прямолинейностью, то забыли о его слишком промышленном происхождении.

Всего через несколько месяцев Венеция официально стала миссис Теннант и чета поселилась в доме номер 20 по Рейнлаф-Роуд. Ральф был богат, и Венеция сделала дом красивым и уютным. Многие считали, что для нее это не слишком удачная партия, а Ральф не скрывал своего мнения на этот счет.

– Я ее обожаю. У нее прекрасное воспитание и вкус. У меня – голова и деньги. Разве может у нас с ней не получиться? – шокировал он окружающих его аристократов этим риторическим вопросом.

Что касается Венеции, то она просто расцвела. С каждым днем становилась все красивее, оставаясь спокойной и невозмутимой.

Ей было не важно, что из-за мужа пришлось прекратить давать обеды, что он отказывался выезжать с ней за город, считая это пустой тратой времени, и что он принципиально никогда ни с кем не соглашался. Венеция была выше общественных предрассудков, она осталась всеобщей любимицей, и постепенно Ральф был принят в ее круг или, по крайней мере, его стали терпеть ради нее.

Все друзья с радостью отметили, что третий ребенок Теннантов был копией матери, и решили, что эту девочку ждет большое будущее. Далси, как ее называли, была прелестной малышкой, и няню Доркас часто просили принести ее показать пришедшим на чай друзьям. Тею это не беспокоило. Она была совершенно уверена в любви родителей к ней и друг к другу. Еще она была крайне благодарна матери за то, что та понимала: ей куда интереснее копаться в саду вместе с Обри, чем смирно сидеть на диване в гостиной и есть пирожные.

В то время Тея еще прибывала в блаженном неведении по поводу того, что ее семья отличается от других и что отношение к миру, воспитанное в ней отцом, тоже расходится с общепринятым. Она восхищалась его живым умом и любознательностью, но воспринимала это как должное. Ей нравилось, когда говорили, что она похожа на отца, и понятия не имела, что говорившие это считали Ральфа опасным сумасшедшим, а Венецию находили тоже не вполне здоровой, поскольку она вышла за него.

Первые облачка сомнений появились на ясном горизонте, лишь когда Тее исполнилось восемь лет и она пошла в школу Стратленов, что в Куэкс-Гарденс. Начнем с того, что и школа и уроки ей нравились, но вскоре стало очевидным, что прилежных учениц там было немного, а точнее – она одна. Тея была в том возрасте, когда большинству девочек хочется ничем не отличаться от сверстниц. Она, как и все в школе, складывала лист бумаги гармошкой, на каждом сгибе писала число месяца и по мере того, как шли дни, отрывала по полоске.

Но если жажду к знаниям она успешно скрывала, то обуздать свой характер она не могла. И когда им задали сочинение на тему «Прекрасное», Тея стала объектом насмешек из-за выбранного ей подзаголовка «Джойс Каммингс: прекрасная навеки». Джойс Каммингс была старшей учительницей, и Тее с ее бурным воображением казалось, что эта величавая молодая леди вобрала в себя качества Офелии, Изольды и Снежной королевы. Однако мисс Каммингс была эгоистична, самодовольна и ограничена, чего не замечала ее обожательница, считавшая ее идеалом женской красоты, на которую Тея (как сама она мрачно заметила) претендовать не могла.

Сочинение вызвало переполох. Впервые Тея совершенно потеряла осторожность. Нельзя сказать, что она была первой обожательницей Джойс Каммингс, но, несомненно, первой заявившей об этом в открытую. Остальные девочки, маленькие предательницы, все до единой, хихикали, перешептывались и хвалили себя за проявленное лицемерие.

Директриса, мисс Виолетта Стратлен (младшая сестра основателя школы), вызвала Тею к себе.

– Садись, Доротея, – сказала она, указывая на стул с тонкими ножкками и прямой спинкой, предназначавшийся для просителей и нарушителей дисциплины.

Тея села, скрестив под стулом длинные ноги. Девочка всегда казалась себе слишком высокой, ей хотелось куда-нибудь спрятаться, и она натянула на колени передник так, что от подбородка до коленей получился крутой склон, на который она теперь смотрела, чинно сложа руки.

– Вот это твое сочинение на тему «Прекрасное», – сообщила мисс Стратлен, что и так было ясно. – Я хочу поговорить с тобой именно о нем. Мне кажется, Доротея, что у тебя не совсем правильный вкус.

– Да, мадам. – В школе Стратленов было принято называть учительниц «мадам».

– Оно, как всегда, написано ярко, хотя твой почерк оставляет желать лучшего, и ты прекрасно справилась с раскрытием темы.

Наступила пауза, не предвещающая ничего хорошего, мисс Стратлен поднесла крамольные страницы к свету и несколько театрально их просмотрела. Тея вдруг поняла, что эта беседа доставляет директрисе настоящее удовольствие. У мисс Стратлен было крупное бледное рыхлое лицо, и она всегда ходила в сером: в серой юбке и серой блузке со множеством складочек, тянущихся, как рельсы, по ее внушительной груди. Ее руки были такими же белыми, большими и влажными, словно две рыбы. Тее было крайне неприятно видеть свое сочинение в этих руках, подобно поцелую человека, которого терпеть не можешь.

– Как я сказала, – продолжала мисс Стратлен, – по-моему, твоя ошибка в том, что ты неправильно поняла тему сочинения. Несомненно, тебе следовало бы выбрать нечто имеющее меньшее отношение к жизни школы.

– Я просто подумала…

– Нет, нет, дай мне закончить, – нетерпеливо махнула рукой мисс Стратлен. – Ты не подумала, как можешь смутить этим мисс Каммингс? Бедная Джойс.

– Но, мадам, я хотела как лучше…

– Лучше? По-твоему, подвергнув ее вульгарному разбору, ты сделала ей лучше?

– Я не хотела делать никакого разбора, мадам.

Упор на начале фразы заставил мисс Стратлен строго взглянуть на Тею.

– А мне бы не хотелось, – сказала она выразительным контральто, – ставить в известность твоих родителей, Доротея. Инцидент сам по себе того не заслуживает, но если ты будешь вести себя так вызывающе… – Она укоризненно покачала головой. – Ладно, на сегодня достаточно. Тебе придется написать другое сочинение.

– На ту же тему, мадам?

– Конечно. Надо попытаться исправить то, что не получилось. Не стоит писать ни о чем личном, выбери пейзаж, произведение искусства. Я хотела бы увидеть твои способности к критической оценке, а не эмоции.

Мисс Стратлен не знала, что эти понятия для Теи неразделимы. Беседа была окончена.

Тее удавалось не обращать внимания на насмешки одноклассниц, и в этом ей помогла лучшая подруга Андреа Саттон, которая разумно решила считать ее сочинение призывом к свободомыслию и борьбе за женское равноправие. Последнее было возможно, но маловероятно, поскольку единственным представителем противоположного пола, нога которого ступала в школу Стратленов, был учитель классических языков мистер Пардо. Но он казался настолько угнетенным, что вряд ли мог представлять угрозу женским правам. Как бы там ни было, Андреа помогла Тее пережить не самое легкое для нее время, пусть даже ей не удалось представить подругу настоящей героиней.

– Ты это здорово придумала, – благодарно произнесла Тея, когда девочки одевались, чтобы идти домой.

В холл они неизменно спускались последними, из-за того что все время говорили и говорили и из-за того что Тея всегда что-нибудь теряла или у нее рвался шнурок на ботинке.

– Здорово то, что ты сделала, – парировала Андреа. – Это замечательно, благородно. Ты написала то, что было у тебя на сердце.

Тея не раз думала о том, насколько они с Андреа не похожи друг на друга. Она обожала подругу, но немного за нее беспокоилась. В свои десять лет Андреа была настящим дипломатом, способным обратить себе на пользу любые противоречия. Она могла распознать скрытое отношение Теи к чему-либо и превратить его в ясно выраженное мнение или разглядеть в ней едва заметное ранее чувство и четко его сформулировать. Иногда Тее казалось, что она загнана в угол умом своей подруги.

И внешне девочки были настолько разными, что каждый раз, когда Ральф Теннант видел их вместе, он не мог удержаться от смеха и советовал им поступить в цирк, где их, несомненно, ждал успех. Андреа была низенькой худенькой светловолосой девочкой с веснушками, светлыми ресницами и высоким лбом. Она могла показаться совершенно невзрачной, не будь в ней столько уверенности и рассудительности, что с лихвой компенсировало недостатки внешности. Она просто очаровывала людей своей смекалкой и разумными речами. В школе она была единственной подругой Теи, которая уверенно чувствовала себя на Рейнлаф-Роуд. Однако Далси терпеть не могла Андреа.

– Она зануда, – говорила сестра Тее, с изумительной легкостью давая столь несправедивую оценку.

– Да нет же, она не зануда. И все это знают.

– Мне с ней скучно.

– Это другое дело.

– Она уродина и слишком много болтает.

Далси была готова опуститься до откровенной клеветы в выражении своей ревности. По ее мнению, Андреа Саттон воплощала собой крушение мифа о том, что женщине требуется лишь красота и хорший вкус. Андреа не была красавицей, не имела хорошего происхождения, и тем не менее ее все любили. У нее был особый дар заставлять окружающих почувствовать, что если они не с ней, то они как бы исключаются из магического круга, где блистает интеллектуальная элита.

В 1902 году умерла старая леди Д'Акре, и Теннанты переехали в Кент, в Чилвертон-Хаус. Тея осталась в школе Стратленов на пансионе, впервые вкусила сомнительную радость пребывания в чужом доме и начала понимать, почему Андреа стала такой. До сих пор Тея ходила в гости на «игру», «прием пищи» и «беседу», и лишь вторая часть ее визитов отдаленно напоминала то, к чему она привыкла дома. Теперь она получала приглашения проводить целые недели в домах других учениц.

Напряжение тех дней было невыносимо. Шумные, неинтересные разговоры, непривычная еда, незнакомые обычаи. У нее сводило зубы, пока она ждала подходящего момента, чтобы поблагодарить слугу или дать ему на чай. А хуже всего было понимание того, что ее семья совсем иная, что все увиденное ею в других домах – правило, а ее семья – исключение.

Отец Андреа Саттон служил управляющим в банке, Саттоны жили в Фулхэме, в том показном комфорте, что свойствен представителям среднего класса. Мистер Саттон был радушен, но его радушие казалось ненастоящим, вымученным. Он постоянно похлопывал Тею по спине и, разговаривая с нею, наклонялся к ее уху, словно она была глухая. Миссис Саттон была невзрачной, благоразумной и неустанно правильной. У Андреа была старшая сестра, Дорелия, которая уже вышла замуж и которую Тея никогда не видела, но ей казалось, что знала ее всю жизнь, поскольку миссис Саттон только и делала, что с восхищением о ней рассказывала. Слуг было гораздо меньше, чем в доме Теннантов. Всем им было присуще мрачное раболепие, отчего они казались Тее угнетенными. Когда, впервые попав в этот дом, она утром улыбнулась горничной, на лице бедной девушки появилось такое изумление, что Тея пожалела о сделанном.

Подобная атмосфера за столом также была Тее незнакома. Все умолкали, как только появлялась невкусная пища и мистер Саттон раскладывал ее по тарелкам. Затем следовала молитва, отдельная для каждого дня недели. С тех пор Тея не могла даже взглянуть на картофельную запеканку, не помолясь, чтобы это пошло ей на пользу, ни откусить кусочка вареной баранины, не попросив Бога не показаться неблагодарной после еды. За обедом мистер Саттон делал замечания и читал морали, остальные должны были помалкивать, внимая его нравоучениям.

– Южноамериканское олово растет в цене, – объявлял он загадочно за завтраком, и сидящая у чайника миссис Саттон, опрятная, всегда готовая помочь, кивала, чуть заметно улыбаясь, и смотрела на девочек, чтобы убедиться, что он не мечет бисер перед свиньями.

Тея была общительным ребенком и с радостью бы обсудила с мистером Саттоном проблему южноамериканского олова, но не имела об этом ни малейшего представления. К тому же было совершенно очевидно, что ответа не требовалось: в доме Артур Саттон был толстокожим божком. Гиппо Дэйти прозвала его Тея. В зоологическом саду Риджент-парк она видела гиппопотама, и сходство просто потрясло ее.

В течение дня на девочек мало кто обращал внимания, но, если они выходили в сад, за ними наблюдали неотрывно, потому что там «грязь и прочее», по выражению миссис Саттон. Тея заметила, что присущее Андреа непоколебимое спокойствие дома полностью покидает ее. Она плакала, жаловалась и не раз заставляла мать ставить ей в пример Тею. Только когда Андреа оказывалась вдалеке от родителей, она снова становилась собой. Тее особенно запомнилось, как однажды мистер Саттон отбросил газету, и Андреа, улучив момент, утащила ее к себе в спальню, где девочки были в безопасности. Они расстелили газету на ковре и, встав на колени, принялись изучать ее. Тогда Тее стало понятно, как важно для ее подруги узнавать все последние новости.