Полевые цветы

– Где ты была? – спросила она. – Тебя застала метель?

– Я была на улице, но никакой метели нет. Идет прекрасный мягкий снег.

– И куда же ты ходила?

– К Гирдлеру. Отправляла письмо.

– Тея, ну кто же отправляет письма в сочельник?

– То же самое сказал мистер Гирдлер.

– Он прав.

– Но это было мое заявление о приеме в секретарский колледж. Ты ведь знаешь, неделю назад мне прислали оттуда анкету. – Тея снова оживилась. – Знаешь, я бы просто не смогла заполнить ее и оставить здесь. Мне хотелось отослать его как можно скорее, почувствовать, что я сделала нечто нужное. Мне кажется, что если я в ближайшее время не начну работать, то сойду с ума. Мне здесь нравится, но хочется заняться делом и быть полезной.

– Я знаю, дорогая, и надеюсь, у тебя все получится. Если тебя это успокоит, то скажу, что ты занята куда больше меня. Ты, по крайней мере, помогаешь в школе, пишешь свои статьи и делаешь многое другое. Того, к чему стремлюсь я, достичь гораздо труднее.

– Чепуха. – Тея тут же потеплела и положила сестре на плечо руку. – Ты прекрасно знаешь, что со временем станешь украшением общества. Как мама.

– Как мама до тех пор, пока не вышла замуж за папу, – добавила Далси.

Поскольку она была несколько старомодна, ее отношение к женитьбе родителей совпадало с мнением викторианского общества. Она не могла не любить отца, но втайне ей было все-таки обидно, что ее мать, со всеми ее данными, не сделала более достойного выбора, не вышла за человека из высшего общества, в которое потом он мог бы с легкостью ввести и ее, свою дочь. Представив дочерей лишь однажды, Ральф считал, что выполнил свой долг перед обществом. Он искренне не понимал удовольствий и преимуществ балов, обедов, вечеринок и подобных мероприятий. Сам того не понимая, он поступал по-настоящему жестоко по отношению к своей младшей дочери. Ее угнетала его эксцентричность. Но вместе с тем в ней крепла уверенность, что она обязательно войдет в высший свет. Она будет привлекать внимание всех. С ней будут считаться.

Тея потрясла сестру за плечо.

– Будешь дуться? – Она поднялась. – Перестань хандрить. Пойдем посмотрим елку. Это тебя отвлечет.

– Я не дуюсь.

– Значит, замечталась.

– Ради бога, Тея, перестань командовать!

Взрыв эмоций Далси порадовал Тею. Это было привычнее напускного светского лоска. Она улыбнулась, глядя на отражение сердитого лица Далси, и вышла в коридор. В тот же миг в дальнем конце коридора из комнаты появился ее кузен Морис Максвелл.

– Морис! – радостно воскликнула Тея. – Ты вернулся! – Она бросилась к нему, повисла у него на шее, расцеловала в обе щеки.

Морис смущенно улыбнулся и погладил ее по спине.

– Как видишь.

Возвращение домой всегда вызывало у Мориса смешанные чувства, именно поэтому он старался оставаться в Кембридже как можно дольше.

Больше всего его страшила встреча с матерью. Когда он приехал, она, как и обычно в этот час, отдыхала у себя в комнате, и он порадовался, что увидится с ней только за чаем и встреча будет смягчена присутствием всей семьи. Его мать всегда была олицетворением сбывающихся пророчеств, поскольку, если страдание твое кредо, для него появляется множество причин. Морису пришлось научиться нести бремя печали еще в том возрасте, когда большинство детей уверены, что их родители в состоянии справиться с любым горем. Преждевременная кончина безупречного мужа Софи и последовавший за этим переезд ее и Мориса в Кент, в дом брата Ральфа, лишь усилили извечное чувство печали у Софи.

В Кембридже Морис впервые почувствовал себя счастливым. Там он был среди людей, разделявших его взгляды и интересы. Они не хотели, чтобы он изменился, некоторые даже восхищались им. Самые лучшие часы своей жизни он провел с товарищами, наслаждаясь приятной беседой и чаем с тостами у замерзшего окна своей комнаты, за которым сгущались сумерки.

Но потом в конце семестра нужно было возвращаться в Чилвертон-Хаус. По дороге домой со станции он всегда испытывал крайнее беспокойство, от которого сосало под ложечкой, как это было в первый раз, когда он здесь оказался. Тогда Морису было двенадцать лет, и тогда, как, впрочем, и сейчас, он был невысоким, бледным, худеньким мальчиком с копной прямых непослушных волос и беспокойными, близорукими глазами за круглыми стеклами очков. Он всегда прекрасно осознавал свои физические недостатки. И когда впервые ехал в Чилвертон-Хаус, больше всего его беспокоило то, что Теннанты славились своей красотой.

Первый взгляд на дом ни в коей мере не придал ему храбрости. Дом не был ни большим, ни величественным, скорее его можно было назвать внушительным. Все здесь говорило об уверенности его хозяев в себе. Из-за отражавшегося в высоких окнах света бледного весеннего солнца казалось, что дом живет своей, отдельной жизнью. Он стоял у подножия лесистого холма, вокруг простирались земельные угодья, в небо возносились высокие печные трубы. «Смотри на меня, юный Морис, – словно говорил дом, – и готовься к тому, что я буду властвовать над тобой».

И над Морисом, конечно же, властвовали, хотя и с чрезвычайной добротой. Тетушка Венеция оказалась милейшей женщиной; стоило ей с ним заговорить, как он краснел и начинал заикаться от волнения. Дядюшка Ральф, известный своей прямотой, похоже, был полон сочувствия. Что же касалось его неожиданных вопросов и пытливого проницательного взгляда, с этим Морис мог смириться, поскольку к подобным вещам привык с детства.

Жили здесь и две его кузины. Далси – тогда маленькая шестилетняя кокетка, которую он, к своему стыду, боялся, была настоящей террористкой. Она относилась к тому типу детей, которые инстинктивно чувствуют жертву, коей и стал Морис. Это не имело ничего общего с его зависимым положением. Он стал жертвой, потому что был бледным, неуклюжим, любил читать и потому, что его откровенно беспокоило чужое мнение. Далси могла утащить его брюки, перепачкать воротничок, а за столом безжалостно подменить его ножи ложками. Но его всегда спасала Тея.

Иногда Морису казалось, что он не перестанет испытывать благодарность к Тее, проживи они вместе хоть сотню лет. Сразу же, как только он появился в доме, она стала ему другом и хранительницей его достоинства и нормального психического состояния, никому другому этого не удавалось. Уже тогда она обогнала его в росте, хотя и была двумя годами младше. Густая копна черных волос спадала ей на спину. Она была похожа на отца, те же правильные черты лица, красивые черные брови, прямой нос и волевой подбородок. Тея казалась слишком высокой, чтобы ходить в коротком платьице, передничке и полосатых носках. Далси же в таком наряде выглядела просто восхитительно.

Но хуже всех был, как всегда, его кузен Обри, двумя годами старше Мориса. Когда Морис приехал в первый раз, Обри был в колледже в Мальборо, куда Морис тоже должен был уехать в следующем семестре. Морис не мог вспоминать их первую встречу без содрогания. Сверху из окна он видел, как к дому с фырканьем подъехал автомобиль и остановился у входа в дом. Шофер открыл перед Обри дверь, а затем вытащил с заднего сиденья его вещи. Морис испуганно смотрел на сильного рослого мальчика, выходящего из машины и холодно обнимающего мать. Затем они под руку вошли в дом, и Морис понял, что ему нужно спуститься и представиться.

– Привет, Морис. – Венеция нежно взяла обоих мальчиков за плечи и повернула их друг к другу. – Обри, дорогой, это твой кузен Морис. Теперь он живет с нами, надеюсь, вы поладите.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Мальчики обменялись рукопожатиями. Обри без всякого удовольствия на секунду сжал ладонь Мориса, который взглянул на его ничего не выражающее лицо: круглое, спокойное лицо конформиста, с глубоко посаженными серыми глазами. Он был коротко подстрижен и аккуратно причесан.

– Не возражаешь, если пойду к себе? – спросил Обри у матери, словно пытаясь освободиться от некой неприятной, но необходимой обязанности.

– Конечно, дорогой, ты, должно быть, устал. Я надеюсь, мальчики, что за каникуклы вы подружитесь. Морису будет приятно, если в колледже, куда он пойдет осенью, у него будет друг.

Но, оказавшись в Мальборо, Морис никогда не чувствовал, что у него есть друг. Во время каникул Обри был безупречно вежлив, но не более того. И Морис, не желая показаться навязчивым, проводил долгие часы в своей комнате за чтением. В колледже они занимались в разных аудиториях. Их общение Обри свел до минимума. Нельзя сказать, что Морис был в колледже несчастен. Чтобы быть несчастным, нужно сначала испытать счастье, а за всю свою недолгую жизнь Морис еще никогда не был счастлив. Он просто старался не привлекать внимания к своим слабостям. Его мечом и доспехами были его способности, а поскольку он был добродушен и казался немного не от мира сего, другие ученики к нему не приставали. К нему приклеили ярлык зубрилы и оставили в покое.

Честно говоря, Обри также не увлек водоворот жизни колледжа. Он был тружеником, добросовестным и исполнительным, каким и должна быть опора общества. Он не блистал ни у доски, ни на спортивной площадке, но обладал неоспоримым авторитетом, из него получился прекрасный староста, сила, с которой считались. Возможно, он был несколько угрюм, но никогда не становился объектом насмешек.

И за эти долгие трудные юношеские годы Морис понял, что им с Обри никогда не стать друзьями. Несмотря на всю разницу их характеров, в одном они были схожи – им было сложно общаться со сверстниками. Поэтому они шли каждый своей дорогой, словно по берегам узкой речки, время от времени поглядывая друг на друга, но не пытаясь построить мост.

Теперь Морис вернулся на Рождество домой и был несказанно рад, что спускается по лестнице не один, а с Теей, которая держала его за руку. Как всегда, ему показалось, что семья Теннант собирается с силами. Он откровенно страшился этих обязательных семейных торжеств. Единственное, чего Морис хотел от жизни, – это чтобы ему позволили идти своей дорогой, не доставляя никому хлопот.

Когда он с девочками спустился вниз, послышался рев и грохот дядюшкиной машины, мчавшейся по гравиевой дорожке. Он понял, что началось Рождество.

– Миссис Теннант просит подать ей чай в библиотеку! – крикнула Примми, горничная Теннантов, сбегая по черной лестнице в кухню.

Поскольку наступало Рождество, вернулся хозяин, в гостиной установлена елка, она перепрыгнула через три ступеньки и едва не столкнулась с Джоан, тучной помощницей кухарки, которая несла в кладовую целую гору пирожков.

– С ума сошла! Соображаешь, что делаешь? Я чуть все не рассыпала.

– Прости. Но ты ведь не рассыпала. Значит, ничего страшного.

Джоан поджала губы и скрылась в кладовке. Примми вбежала в кухню. Там витал божественный аромат пекущихся сластей и сочных фруктов. Миссис Дакхэм стояла у большого поцарапанного деревянного стола и делала последние штрихи на рождественском пироге, покрывая его глазурью. Ее мастерство не могло не вызвать восхищения. Нож в ее руках казался живым – он то вертелся и покачивался, то вдруг, подобно хищной птице, устремлялся вниз. Пирог был просто верхом совершенства.

– Выглядит неплохо, миссис Дакхэм, – сказала Примми, поставив локти на стол и подперев подбородок кулаками. – Дайте мне лизнуть.

– И не думай. Как тебе это в голову взбрело?

Тон миссис Дакхэм был резким, но Примми, эта веселая умелая девушка, ей нравилась, и, закончив с пирогом, она протянула ей нож. Примми облизала его.

– Просто наслаждение, миссис Дакхэм, если можно так выразиться, – произнесла Примми, передразнивая хозяина.

На сей раз, правда, она не стала ждать реакции на ее слова кухарки, так как знала, что та не одобрит ее поведения. Примми осторожно заглянула в комнату, где отдыхали слуги. У очага стояли дворецкий Коллингвуд и шофер мистера Теннанта Эдгар. Последний протянул руки к огню, его плечи были мокрыми от растившего снега. У автомобиля можно было поднять верх, но мистер Теннант никогда не прерывал поездку ради этого. Примми эта причуда казалась забавной, впрочем, ей, в отличие от Эдгара, не нужно было ездить на станцию в любую погоду.

Коллингвуд, тучный мужчина с напоминающей яйцо гладкой округлой головой, обернулся и увидел Примми.

– Тебе нечем заняться, Примроуз? – Его голос вполне соответствовал внешности.

– Нечем, мистер Коллингвуд.

– Миссис Дакхэм, – обратился Коллингвуд к кухарке, пройдя мимо Примми. – У вас наверняка найдется работа для праздных рук.

– Конечно, найдется. Иди сюда, детка. Помоги Джоан приготовить поднос с чаем.

Примми посмотрела на Эдгара. Он поджал губы и сочувственно покачал головой. Примми принялась проворно сервировать поднос для чая. Она была в приподнятом настроении.

– После чая будут наряжать елку, – соообщила она. – А нам можно будет помочь?

– Конечно нет, – ответила миссис Дакхэм. – Они всегда это делают сами, и в этом году все будет как обычно.

Миссис Дакхэм всегда недоумевала, как может нравиться ее хозяевам качаться на этой шаткой стремянке и царапать лица только ради того, чтобы украсить это языческое растение, впрочем, ее мнения никто не спрашивал.

– Я пойду посмотрю, – решила Примми.

– Тебе нельзя, – сказала консервативная Джоан.

– Кто это сказал?

– Тебя не приглашали.

– Никто не станет возражать.

– Ты никуда не пойдешь, пока все не будет сделано здесь, – отрезал Коллингвуд. – Поднос готов?

– Да, мистер Коллингвуд. – Слова Примми были уважительными, но голос – дерзким. – Вот этот с чаем, а этот с едой. Какой нести мне?

– Сможешь отнести чай? Поднос не тяжелый, но нести надо осторожно.

Примми бросила на него уничижительный взгляд. Она гордилась тем, что выполняет свою работу хорошо. Всю, какую бы ей ни поручили. Ее легкомыслие было просто признаком скуки от всего, что ей приходилоось делать. Она прикусила язык, взяла большой поднос и стала ждать, пока Коллингвуд надевал свой черный пиджак и нервно поправлял его на плечах. Затем он взял второй поднос с булочками, эклерами, шоколадным тортом в виде большого полена, рождественским пирогом и величественно двинулся вверх по лестнице. Примми последовала за ним.

Примми поступила на работу в дом Теннантов, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Они тогда еще жили в Лондоне. Примми была очень умной и способной девочкой (как постоянно повторяла ее мать в разговоре с миссис Теннант). Она была старшей из пяти детей и поэтому знала, что такое ответственность, хотя ее расчетливая натура и врожденные амбиции были куда сильнее этого замечательного качества. Она не хотела идти в прислуги, но ее матери, властной женщине, всю жизнь проработавшей прачкой, нужно было иметь на один рот меньше. В то время место горничной было самым подходящим и безопасным для девочки такого возраста и с такими навыками, как у Примми. Она была достаточно проницательна и поняла, что в открытой стычке мать все равно одержит победу, к тому же хорошую работу ей все равно не получить, поскольку у нее недостаточно опыта. Вскоре она сообразила, что раз уж она и должна работать у кого-то на кухне, то пусть это будет кухня Теннантов. На Рейнлаф-Роуд, 20 ей открылись преимущества образования, либерального мышления и несогласия с обществом – всего того, чего жаждала ее душа.

С самого начала Примми старалась заслужить повышение. Она была умелой, исполнительной, предприимчивой. Если ее и раздражало, что нужно вставать в половине шестого, или успеть протереть до восьми утра шесть каминных решеток, или размешивать раствор для чистки серебра, пока не потемнеет в глазах, а руки не станут шершавыми, как наждак, она начинала думать о цели своей жизни.

Ей нравилось одиночество. Примми отваживала поклонников и занималась только делами. В детстве она была лидером, первой на улице, неизменной заводилой всех ребячьих игр. Но даже будучи таким сорванцом, сначала всегда делала то, о чем ее просили. Вся ее жизнь была посвящена тому, чтобы достичь в жизни как можно большего.

Ральф Теннант казался ей рыцарем в сияющих доспехах. Он был единственным человеком, которым она открыто восхищалась. Ей нравилась его оригинальность, а внешность просто ослепляла ее. К тому же он разрешал Примми брать книги, спрашивал ее мнение по поводу самых разных вещей и однажды даже поинтересовался, что она смотрела в мюзик-холле в выходные. Иными словами, он всячески поощрял свободомыслие горничной, чего не стал бы делать ни один хозяин.

Несомненно, Примми шагнула на ступень лестницы, ведущей вверх. Теперь она понимала: приближается время, когда на небосклоне засияет ее звезда. Повсюду шумели ветры перемен. Примми чувствовала их соблазнительное дыхание у себя на щеке и стремилась показывать себя на работе с самой лучшей стороны. Именно это ощущение будущих приключений было одной из причин ее возбуждения в этот сочельник. «Следующий год, – думала Примроуз Дилкес, – станет моим».

Теннанты собрались в гостиной, чтобы вместе наряжать елку. По этому случаю там зажгли камин. Все согласились, что елка просто чудесная. Ее светло-зеленая макушка доставала почти до перил площадки между этажами, ветви были размашистыми, как у пушистой пагоды. Тея носила с чердака коробки с елочными украшениями. Роулзы принесли две стремянки. Тея любила начинать с самого верха. Сейчас она шарила в одной из коробок в поисках звезды. Далси, пришедшая сюда без всякого желания, теперь оттаяла и тоже открыла одну из коробок. Морис и Обри стояли в стороне. Морис с удовольствием помог бы Тее, но чувствовал, что было бы невежливо оставить Обри после того, как не видел его два или три месяца. Обри попыхивал трубкой.

Венеция и Софи сидели у камина, на коленях Софи лежало рукоделие. Ральф Теннант стоял с сияющими глазами спиной к огню, широко расставив ноги и слегка покачиваясь на носках. Он с детства не умел отдыхать. При виде своей собравшейся семьи он приходил в восторг, что и сам считал рудиментом гордости времен патриархата. «У нас чертовски красивая семья, – подумал он, – а если у кого есть недостатки во внешности, – он взглянул на Мориса, – то это компенсируется мозгами».

– Давайте, мисс! – вдруг рявкнул он Тее. – Залезайте на лестницу повыше и наденьте звезду на макушку. Мы знаем, вам уже не терпится.

– Это вам не терпится посмотреть, как я упаду, – рассмеялась Тея. – Но ведь надо же когда-нибудь это сделать. Обри, будь так любезен, подержи эту штуковину снизу. Ладно?

– Хорошо. – Обри подошел и взялся за ножки лестницы. В зубах он по-прежнему держал трубку.

– Только не говори, что боишься! – крикнул Ральф. – В детстве ты научилась лазать вверх-вниз, как обезьянка.

– Может, и так, но теперь я не ребенок, и, пожалуйста, не отвлекайте меня. – Из-за лестницы показалось веселое, чуть взволнованное лицо Теи. – Тогда я еще не носила длинных юбок и дурацких ботинок.

– Тея, милая…

Венеция сделала замечание скорее для приличия, чем в надежде добиться какого-то результата. Она взглянула на Софи, та покачала головой.

– Они очень радуются, – сказала Венеция. – Особенно Тея. Она любит Рождество.

– Я знаю, – кивнула Софи. – Я знаю, вы все его любите. – Этим она дала понять, что сама терпеть его не может. – Знаешь, – вдруг добавила она, – на прошлой неделе я ездила в Брумли, чтобы купить этот образец для вышивки, и видела там суфражисток[1]. Совсем забыла рассказать.

Ральф взглянул на сестру, поразившись ее необычно оживленному тону.

– Боже! Ты к ним не присоединилась?

– Ральф! – укоризненно глянула на него Венеция. – И что же они делали?

– Они стояли у здания парламента. У них были плакаты, и они раздавали листовки. Одна дама била в барабан, а другая обращалась с речью к прохожим. Было ужасно шумно. Мы чуть не оглохли.

– Кто это «мы»? – поинтересовался Ральф.

– Простые люди, конечно.

Ральф запрокинул голову и разразился громким хохотом.

– Выходит, дорогая сестра, что есть ты, я, суфражистки и простые люди. Тебе не стоит так поспешно разбивать людей на группы.

– Я буду разбивать на группы кого захочу и как захочу. – На щеках Софи появился опасный румянец. – Некоторые из этих суфражисток просто девчонки, которым вместо того, чтобы выступать на улице, следовало бы сидеть дома с родителями. Были там и дамы постарше, которым уже следовало бы поумнеть.

Ральф нагнулся, уперся руками в колени и посмотрел сестре в глаза.

– Наверное, то же самое они подумали и про тебя. Они, очевидно, решили: вот этой пожилой леди уже следовало поумнеть. Давайте посильней ударим в барабан, смутим ее, а потом подсунем памфлет об избирательных правах женщин.

– Довольно шуток. Ты ведь знаешь, что некоторые методы, к которым прибегают эти женщины, просто безумны. Преступно безумны. Тебе это известно ничуть не хуже, чем мне.

– Конечно, то, что они бросают камни в окна политических деятелей и совершают самоубийства на глазах у всех, никак не поможет им в достижении цели. Но сама цель не становится от этого преступнее.

Они посмотрели друг на друга как непримиримые политические противники. В разговор вмешалась Венеция:

– Знаете, этим очень интересуется Тея. Андреа Саттон рассказала ей о группе в Фулхэме. По-моему, она не участвует в этом только потому, что живет здесь, в деревне. После того как она поступит в колледж, это станет просто вопросом времени.

– Да помогут небеса правительству его величества, когда она туда поступит, – весело заключил Ральф. – Я всегда придерживался мнения, что, когда Тея направит свой необузданный энтузиазм на что-нибудь стоящее, остановить ее будет невозможно.

– Она может и влюбиться, – нежно произнесла Венеция, посмотрев на стоящих у елки. – И тогда ей станет безразлично, есть у нее избирательные права или нет.

– К черту любовь! – прорычал Ральф, вся жизнь которого была примером того, как сильно может быть это чувство. – У Теи есть все, чтобы стать великой женщиной.

– Великая женщина, – убежденно сказала Софи, – та, которая с благодарностью выполняет предначертанный ей Богом долг, ни на что не жалуясь, и по возможности дает силы великому мужчине.

Это уже было слишком для Ральфа. На мгновение он закрыл глаза, словно молясь о терпении и снисходительности, молитва, впрочем, всегда оставалась неуслышанной. Он направился к елке.

– Далси, дорогая, прояви щедрость, повесь побольше мишуры.

– Но елка не должна выглядеть безвкусно.

– А кто тебе сказал, как она должна выглядеть? Пусть она сверкает, поражает ослепительным блеском, как танцовщица в мюзик-холле, который так тебе нравится.

Далси не смогла сдержать улыбку.

– Ты ведь у нас чертовски хороша? – задал он риторический вопрос. – А может, посадим на верхушку крошку Далси?

Он подошел к лестнице. Теперь Морис помогал Обри держать стремянку, поскольку Тея спустилась на несколько ступеней и опасно наклонилась, пытаясь повесить на самый конец ветки игрушку в виде сосульки. Оба молодых человека смотрели на нее: Обри с братской терпимостью, Морис – с нескрываемым восхищением и волнением. Сам он не переносил высоты, и даже одного взгляда на стоящую на стремянке Тею было достаточно, чтобы у него закружилась голова. Обри взглянул на отца:

– Что заставило Роулзов привезти такую огромную елку? Она заняла всю гостиную.

– Прекрасная елка.

– По-моему, слишком большая. И Тея еще не прочь рискнуть своей шеей.

– Не прочь.

Сверху раздался голос Теи:

– Не могли бы вы уделить мне немного внимания и подать вон те игрушки, пока я здесь?

– Сейчас. – Морис бросился к коробке. – Возьми.

– Спасибо. Я сейчас закончу эту сторону, и вы меня повернете.

– Лучше слезь, а мы переставим лестницу, – предложил Обри. – Опасно поворачивать ее, пока ты на ней.

– Ладно. Хорошо, хорошо.

Ральф улыбнулся беспокойству сына и нетерпению дочери. Он взглянул на Мориса:

– Как учеба?

– Спасибо, дядя. Очень интересно.

– Хорошо. Я бы не стал спрашивать, будь ты таким же радостным, как остальные. Но под радостью мы с тобой понимаем нечто совсем другое. Но я рад, что тебе хорошо.

– Спасибо.

Морис уже не в первый раз подумал, что его строгий на вид дядя на самом деле чуткий и добрый.

Теперь Ральф заметил стройную фигуру, стоявшую в дверях черной лестницы.

– О, Примми! Пришла взглянуть на елку?

– Она такая красивая, сэр.

– Тебе не кажется, что слишком высока?

– Нет, сэр. Очень праздничная.

– Очень праздничная, вы слышали? Совершенно верно, девочка, она чертовски праздничная. Хочешь помочь?

– Да, сэр, если можно.

– Тогда за дело.

Ральф занял свое прежнее место у камина. Примми поймала на себе взгляд Венеции.

– Мадам?

– Все в порядке, Примми. Мы рады, что ты нам поможешь.

– Спасибо, мадам.

Примми, как и все домочадцы, знала, что отдавал распоряжения всегда мистер Теннант, но миссис Теннант обязательно должна была одобрить. Примми восхищалась своим хозяином, но также уважала хозяйку за ее доброту и спокойствие.