Полевые цветы

Переезд за город неизбежно привел к тому, что Тея осталась без подруг, в незнакомом ей мире. Впервые она увидела Чилвертон-Хаус, что недалеко от Эвхерста, еще маленькой девочкой, когда приезжала сюда навестить бабушку и дедушку. Свои первые впечатления она запомнила навсегда. Ей понравилось там сразу, она словно чувствовала, что магнетическая сила этого дома изменит всю ее жизнь.

По тем временам дом не был особенно большим. В нем имелось восемь спален, а стоял он на участке земли в семь акров, на большей части которого рос густой лес. Там устраивались пикники, Венеция рассказывала о них дочерям, это были простые непринужденные встречи, а не сборища, где встречается несколько сотен весельчаков лишь затем, чтобы напиться уже к полудню. Тея увидела дом, когда их экипаж, выехав из Уэльда, покатился с крутого холма. Из высоких печных труб уютно вился дымок. Вскоре стала различима шиферная крыша, поросшая мхом и лишайником. Затем дорогу окружили живые изгороди, и дом стал вновь заметен, лишь когда они свернули к главному входу.

Чилвертон-Хаус были внушительным, но не пугающим. Он казался удобным и уютным. С двух сторон, симметрично и угодливо, словно вежливо поднятые брови, возвышались фронтоны. Рамы многочисленных высоких окон были выкрашены свинцовыми белилами, к главному входу вели закругленные ступени, а серый камень, из которого была сложена веранда, украшали изображения ананасов и других экзотических фруктов. Летом фасад покрывал красный вьюн.

Вдоль задней стороны дома, выходившей на юг, росли персиковые деревья и груши, скрывая длинное узкое окно лестничной площадки. С одной стороны дворик ограждала поросшая мхом кирпичная стена, где была арка, сквозь которую виднелся черный чугунный водяной насос и развешанное на веревках белье.

Чуть правее от окна лестничной площадки двойная стеклянная дверь вела из столовой на террасу. Как и весь дом, терраса была красивой, но совершенно неухоженной. Мох и другая непритязательная растительность пустила ростки по всей длине низкой каменной балюстрады, в которой не хватало двух колонн, из-за чего она казалась похожей на щербатую улыбку. Одна из сломанных колонн использовалась теперь как кормушка для птиц, из другой сделали солнечные часы.

С террасы можно было попасть в самую примечательную часть поместья, Вязовую аллею, которая тянулась на четверть мили до самого Эвхерста. Прекрасные вязы, словно деревянные стражи, стояли вдоль дороги, как и много веков назад, со времен эпохи Тюдоров, когда их здесь посадили.

Вязовая аллея разделила лужайку перед домом на две различные зоны. Та, что справа, перед входом в столовую, была местом отдыха, здесь царил покой. Там витал аромат роз, и ровная, как ковер, лужайка, обсаженная рододендронами, лежала в тени сирени и золотого дождя. Слева от аллеи угадывались детские владения, место для игр и беготни. На газоне стояли любимые детьми качели, пни, лестницы, повсюду валялись обручи, веревки, катушки и прочие атрибуты детских забав. Дальше вдоль аллеи траву не косили, и летом здесь был настоящий шелестящий сад, а зимой – таинственный потерянный мир, куда лишь изредка забредали пасущиеся лошади.

Одним словом, для детей здесь было настоящее раздолье, не особенно ухоженно, но тепло и гостеприимно. Именно таким, думала Тея, и должен быть дом.

Для ее отца было нормальным уехать из города, когда остальные, наоборот, стремились туда вернуться. Но Ральфа Теннанта переубедить не мог никто. Он был без ума от автомобилей, имел две великолепные машины и заявлял в противовес общепринятой точке зрения, что именно автомобили восстановят баланс в обществе и природа станет доступнее горожанам. В маленьком городке Брумли часто можно было увидеть чету Теннант, не спеша едущую по улице в своем фыркающем «принсе» – Венеция в газовой косынке поверх шляпы, а Ральф в великолепном охотничьем клетчатом костюме. Иногда, что, впрочем, не было так уж необычно, в них летел какой-нибудь фрукт и раздавались крики «Не воняй!» и «Проваливай!». Тогда Ральф останавливал машину, выходил из нее и имел с обидчиком беседу, проявляя при этом всю силу своего обаяния и несомненные технические познания, в результате чего оппонент осознавал свою отсталость и признавал ошибку.

В сочельник 1913 года Тея поехала на велосипеде в Эвхерст, чтобы отправить письмо. У нее был «Бистон Хамбер», очень хорошая модель, Ральф просто не мог купить не самое лучшее. Но, несмотря на это, велосипед был для нее самым неудобным видом транспорта. На трассе, которую нельзя было назвать ни дорогой, ни даже тропой, ведущей от боковых ворот Чилвертон-Хаус к шоссе на Эвхерст, было полно глубоких ям, и, чтобы не так трясло, нужно было все время ехать по узкому, поросшему пучками травы гребню в самом центре дороги. Тея придерживала шляпу, поля которой постоянно качались, велосипед так трясло, что шляпа могла в любой момент слететь, или могли растрепаться волосы, или случиться и то и другое.

– Добрый день, мисс Тея.

– Ох, добрый день, Уильям. – От того, что велосипед трясло, голос ее дрожал и был подобен блеянию. Посмеиваясь над собой, она притормозила.

Главный садовник Чилвертон-Хаус Уильям Роулз стоял за изгородью в тени под елями. С ним был его семнадцатилетний сын Джордж. Тея заглянула через забор и увидела, что с ними ее старый пони Джо, на котором она каталась в детстве.

– Привет, Джо!

Она протянула руку, и Джордж подвел к ней пони. Он был запряжен в грубые оглобли, от которых тянулись в лес толстые веревки. Тея потрепала его по губам и поцеловала в белую звездочку во лбу.

– Что они с тобой делают, Джо?

– Рождественская елка, мисс, – таинственно произнес Джордж.

Он был рад, что ему удалось заговорить с ней, хотя это было лишь малой толикой того, что ему хотелось сказать. Розоволицый, высокий, с длинными светлыми волосами, Джордж Роулз был более чем немного влюблен в Тею. И радость от того, как засияло ее лицо, была ни с чем для него не сравнима.

– Ну конечно! Елка! Можно я посмотрю?

– Тогда придется немного подождать, мисс. Мы только начали ее рубить.

– Я не против. Я пойду посмотрю, какую вы выбрали.

Она прислонила велосипед к дереву и полезла через забор. Для леди это был необычный поступок, от которого у Джорджа в груди вспыхнул огонь страсти, он покраснел, увидев, как длинные ноги Теи описали дугу над верхней перекладиной забора. Его отец, заметив это, раздраженно взял пони под узцы и повел его вдоль опушки.

– Принеси лопату, – резко приказал он, обернувшись через плечо.

Джордж пробурчал что-то в ответ и подчинился.

– Вот эта? – спросила Тея, когда он вернулся. – Выше, чем та, что была в прошлом году. Она будет отлично смотреться. – Тея обхватила ствол руками и взглянула вверх, меж темных душистых лап. Ее шляпа под весом распущенных волос соскользула ей на спину. – Будь ты неладна! – Она развязала шляпу, бросила ее на землю, скрутила волосы и, словно делая что-то неприятное, закрепила их шпилькой.

Джордж смотрел на нее с восхищением. «Какие прекрасные волосы у мисс Теи», – думал он.

– Не стой сложа руки, – приказал Уильям. – Иди копай.

Бедный Джордж с пылающими щеками сразу же принялся копать и поэтому не заметил сочувственной улыбки, которой одарила его Тея. Но, поймав взгляд Уильяма, вовремя изменила выражение лица.

Невысокого роста, Уильям Роулз не требовал от жизни многого. Будущее состояло для него исключительно из работы, которую нужно будет выполнить. Эта точка зрения укрепилась у него еще больше, когда не стало старых леди и лорда Д'Акре и он перешел на службу к Теннантам. Было время, когда Уильям хорошо понимал цепь бытия, по крайней мере насколько она затрагивала лично его. Он знал, кому подчинялся, кто подчинялся ему и как все должно быть. Теперь эта приносящая покой определенность осталась в прошлом. Его нынешний хозяин мог вдруг спросить, что он думает о правительстве, или о новом короле, или о размерах пенсии по старости, словно его мнение имело какое-то значение, и ездил по округе в этой безлошадной повозке – изобретении дьявола. И хотя мистер Теннант хорошо платил за работу, он, похоже, совершенно не знал, как подобает себя вести деревенскому джентльмену. И его дочери были ничуть не лучше. Эта, вечная неряха, говорит с ним как с равным, а младшая хотя и умна, но легкомыслия хватит на двоих, и улыбается всем, кто в штанах. Только молодой Теннант, мистер Обри, по мнению Уильяма, вел себя как подобает. В нем был здравый смысл и достоинство. Люди считали его скучным, но тогда и сам Уильям был скучным, а мы любим тех, с кем имеем что-то общее.

Желая справиться с раздражением, которое он испытывал всякий раз, сталкиваясь с кем-либо из Теннантов, Уильям резко сказал сыну:

– Не цепляй лопатой корни, обруби их!

Тея поняла, что яд в голосе Уильяма предназначался ей за ее вмешательство, а не плохо копавшему Джорджу.

– Мне пора, я вижу, работы здесь еще много, а от меня все равно никакого толка, только стою у вас над душой.

– Вовсе нет, мисс, – взглянул на нее Уильям.

– Не терпится посмотреть на нее, когда вы ее привезете.

– Так будет лучше, мисс.

Тея вернулась к велосипеду и продолжила путь, шляпу она сняла и держала в руке, прижимая к велосипедному рулю.

Тропинка становилась все шире и шире и наконец вывела на шоссе в Эвхерст. Колеса велосипеда зашуршали по ровному шоссе, и она, не крутя педали, скатилась с высокого холма. Ее зеленая юбка раздувалась как парус. Прямо сидя в седле, подняв голову, с развевающимися на ветру волосами, Тея смотрела на замечательный вид, открывающийся перед ней поверх живых изгородей, как царь взирает на свои владения.

Главная улица Эвхерста была недавно вымощена, что делало ее более пригодной для движения моторного транспорта, но пока ожидаемого потока автомобилей не наблюдалось.

Тем не менее здесь было достаточно оживленно. Тея притормозила и не спеша подъехала к продовольственному магазину Гирдлера, возле которого мальчишки, все как один в одинаковых кепках и ботинках, бросили игру в камешки и принялись наблюдать, как она слезает с велосипеда и пристраивает его у стены.

В магазине можно было купить практически все. Там были бакалея, аптека, почта, продавались газеты, жители Эвхерста могли заказать здесь товар из крупных торговых фирм. Владельцы, Герта и Сэм Гирдлеры, справедливо гордились тем количеством услуг, которое они могли предложить. Полки были уставлены всеми мыслимыми и немыслимыми банками, бутылками, коробками, которые только могут понадобиться в хозяйстве, некоторые, правда, были покрыты изрядным слоем пыли, поскольку страсть Гирдлеров к расширению ассортимента не всегда соответствовала спросу.

Вдоль стен тянулся прилавок, он также был уставлен товарами – пузырьками с таблетками, порошками и другими лекарствами, занимавшими выгодную позицию рядом с кассой. К потолку были подвешены котелки, кастрюли, сита, связки лука, колбасы, мотки веревок, ботинки, казалось, что в полумраке отдыхают странные пестрые летучие мыши. Через весь магазин тянулся стол, образующий с главным прилавком букву Т, он тоже был завален товаром. Здесь лежали газеты и журналы, стояли ящики с яблоками и сухофруктами, банки с джемом и сластями, а под столом были аккуратно расставлены огромные жестянки с печеньем и бисквитами. На полу высились мешки с мукой и картошкой, а рядом находилось то, что Сэму Гирдлеру в тот день захотелось вытащить из кладовки. На этот раз – несколько чайников и огромный поднос с яблочной помадкой и сахарной ватой.

– Добрый день, мисс Теннант. – Гирдлер встал с табуретки, где читал газету, и, положив руки на прилавок, склонил голову набок. – Чем могу быть полезен накануне праздников?

Сэму Гирдлеру было около шесидесяти лет, но он из кожи вон лез, чтобы выглядеть на сорок. Постоянно скрывал лысину под кепкой, а также красил аккуратные усики, отчего они казались черными и блестящими, словно нарисованные. Он носил идеально чистую полосатую рубашку без воротничка, поверх которой был серый жилет и черный пиджак. Сэм гордился своей внешностью.

– Я хотела бы отправить письмо, – сказала Тея, доставая свое заявление в секретарский колледж миссис Хоскинс. – Это срочно.

– Может быть, и срочно, мисс Теннант, – ответил Сэм с печальной улыбкой, – но вряд ли ответ придет скоро, ведь праздники. – Он был крайне раздасадован, как и всегда, когда его просили о том, что не в его силах. – Боюсь, что так, – добавил он.

– И все же это очень важное письмо, важное для меня, и я не смогу спокойно провести Рождество, если оно не будет лежать в почтовом ящике. Вам ведь знакомо это ощущение?

Сэм Гирдлер не мог честно признаться, что это ощущение ему знакомо, но взял письмо и вынул из-под прилавка кляссер с марками. Тея положила деньги на прилавок и, пока он наклеивал марку на конверт, принялась бродить по магазину, рассматривая товары. Она вела себя так всегда, но никогда ничего не покупала.

Закончив с письмом, Сэм подобострастно осведомился:

– Чем еще могу служить, мисс?

– Не знаю… – Тея подошла к бесконечному ряду банок со сластями. – Я бы взяла конфет, но мне не для кого их покупать.

Она провела по банкам пальцем. Карамель, помадка, лакрица – драгоценности ее детства. Сэм Гирдлер тихонько кашлянул, и она повернулась к нему, возвращаясь в сегодняшний, взрослый мир.

– Когда письмо заберут на почту? – спросила Тея.

– Сегодня вечером, мисс.

– Хорошо. Мне так хочется, чтобы все получилось.

– Нам всем этого хочется, мисс. Нам всем этого хочется.

Сэм Гирдлер любил отождествлять себя со своими клиентами, как бы сильно ни расходился с ними во взглядах.

– С Рождеством! И вас, и миссис Гирдлер.

– Спасибо, мисс. И вам хороших праздников.

Звякнул колокольчик, дверь закрылась. Красноносые игроки в камешки подняли на Тею глаза. Как только она взяла велосипед, пошел снег.

После обеда Венеция Теннант с неким волнением вызвала к себе кухарку. Не то чтобы она беспокоилась о праздничном меню, но надо было показать, что этот вопрос заслуживает большого внимания. Миссис Дакхэм, «старушка Даки», как звал ее за глаза Ральф, была очень нервной женщиной, постоянно на взводе, как скаковая лошадь, и обращаться с ней надо было так же бережно.

Венеция ждала ее в библиотеке, в комнате, которой в Чилвертон-Хаус пользовались чаще всего. Во времена, когда здесь жила чета Д'Акре, тут действительно была библиотека – хранилище толстых нечитаных книг и свято хранимой могильной тишины. Гостиные были куда более обитаемы. Но Теннанты буквально поселились в библиотеке. Венеция сменила мебель и шторы, отдав предпочтение теплым розовым тонам, следила, чтобы днем здесь всегда горел камин, ей даже удалось найти место для полок со своими книгами. На столе в углу лежали стопки газет и журналов – страсть Ральфа к автомобилям могла сравниться только с его страстью к прессе.

Венеция посмотрелась в высокое зеркало над камином и поправила волосы. Она хотела закончить разговор до того, как Ральф и Обри вернутся с работы, колкости ее мужа оказывали неблагоприятное воздействие на миссис Дакхэм. Она была энергичной женщиной, отличной кухаркой, но напрочь лишенной чувства юмора и к тому же старомодной.

Любое проявление легкомыслия, особенно со стороны ее хозяина, смущало ее так, что она впадала в панику, которая продолжалась до тех пор, пока опасность не минует.

В дверь постучали.

– Войдите, миссис Дакхэм.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы могла протиснуться худая, как скелет, миссис Дакхэм. Она аккуратно прикрыла дверь за собой. Поскольку она готовилась к этому разговору, ее длинный белый фартук, обычно придававший тощему телу некую материальность, остался внизу. Теперь в своем бело-голубом платье и с волосами, собранными в тугой пучок на затылке, она казалась особенно тощей. В руках она держала большую записную книжку с загнутыми страницами. Венеция боялась этой записной книжки. Ее появление не предвещало ничего, кроме перемен в привычном домашнем укладе. Желая немного разрядить обстановку, Венеция сообщила:

– Миссис Дакхэм, я просто хотела спросить, все ли у вас в порядке? Я прошу прощения за то, что мне пришлось оторвать вас от дел, когда вы, должно быть, так заняты.

– Не стоит, мадам.

– Скажите, вы за всем проследили? Хотя я уверена, что за всем.

– Как всегда, мадам. Как и будет впредь.

– Боже, вы меня просто пугаете, – ответила Венеция, узнав давно известный оборот словесной игры, которую так любила миссис Дакхэм.

Смысл этой ее игры состоял в том, чтобы убедить хозяйку, что ей просто повезло иметь в этой Богом забытой деревне такую кухарку, как Ада Дакхэм. Обе стороны намеренно игнорировали тот факт, что, когда Теннанты меняли местожительство, Аде Дакхэм некуда было идти, ведь вся ее жизнь и достаток зависели только от них.

– Вас что-то беспокоит? – спросила Венеция.

– Гуси.

– Что-то не так?

– Они недостатчно крупны. Я бы сказала, совершенно тощие старые птицы. Если хотите знать, мадам, – она мрачно понизила голос, – по-моему, это не то, что я заказывала.

– Не беспокойтесь, – сказала Венеция, – я уверена, нам хватит. К тому же мы должны оставить место для вашего замечательного сливового пудинга.

Миссис Дакхэм тяжело вздохнула. Она никогда не показывала, как ей нравится лесть хозяйки. И Венеция знала по опыту, что это хороший способ пригладить кухарке взъерошенные перышки. И она перешла ко второй части:

– А как насчет пирога? Вы ведь знаете, как мистер Теннант любит ваши пироги. Все готово?

– Да, мадам. Осталось только покрыть глазурью.

– Отлично.

Дело в том, что чем старше становился Ральф, тем больше он любил чай, особенно с пирогами. По его приказанию в будние дни обед был простым, но, когда дело доходило до чая, его аскетизм как рукой снимало. Кусочек великолепного рождественского пирога миссис Дакхэм он пробовал уже в сочельник. На Рождество Венеция всегда ограничивала его в еде, поскольку за праздничный стол садились вечером и она просто не могла смотреть, как он портит себе аппетит, расправляясь за пятичасовым чаем с громадным куском фруктового пирога.

– Мадам, не могли бы вы сказать уже сейчас, придет ли завтра на обед священник? – осведомилась миссис Дакхэм.

– Да, мистер Айчисон завтра обедает с нами. Может быть, пока вы здесь, прикинем, как мы сядем за столом? – Венеция подошла к своему столу и достала лист бумаги.

На плане Венеция выделила место своему застенчивому племяннику Морису рядом с давней подругой семьи Дафной Кингсли, мать Мориса Софи, любившую отпускать колкости, устроила рядом с отцом Айчисоном, в надежде на то, что ему легче будет переносить ее, если не из-за правил приличия, то благодаря христианским убеждениям. Обри она разместила между Дафной и Далси, а Тею – рядом с молодым Джеком Кингсли, поскольку Венеция возлагала на него большие надежды. Отец Джека Роберт оказался между ней и Далси. Он находил девушку очаровательной.

Венеции очень хотелось, чтобы Тея и Джек понравились друг другу. На самом деле все время, с тех пор как вышла за Ральфа, она постоянно ждала случая, воспользовавшись которым их семья могла бы наконец стать обычной семьей, вхожей в приличное общество. Но пока ничего не получалось. Миссис Дакхэм взглянула на план и проворчала:

– Очень хорошо, мадам. Я только надеюсь, что вы запомнили то, что я сказала вам о гусях. Если на всех не хватит, я не виновата.

– Ни у кого и в мыслях нет винить вас, миссис Дакхэм. Прошу вас, не расстраивайтесь, я уверена и в вас, и в гусях. – У Венеции на губах появилась очаровательная улыбка, она отвернулась, давая этим понять, что беседа окончена.

Услышав, что дверь закрылась, она подошла к окну и раздвинула шторы. Дворик за окном стал меньше, съежившись под снегом, который падал с низкого серо-голубого неба. Была только половина четвертого, но уже наступили синие сумерки. Краски померкли. Пока она стояла у окна, загипнотизированная плавным движением сверкающих снежинок, из-за поворота на дороге показалась телега с рождественской елкой. Уильям Роулз вел под узцы пони, а молодой Джордж шел позади, придерживая ствол. За телегой, держась одной рукой за ветви, а другой прижимая к рулю шляпу, ехала на велосипеде ее дочь Тея. На ее темных спутанных волосах лежали белые снежинки.

Тея увидела мать в окне библиотеки и помахала ей. Венеция тоже махнула в ответ. Несмотря на разделявшие их окно, снег и сгущающиеся сумерки, Тея восхитилась грацией матери. В обрамлении высокого окна она казалась серебряной иконой. Сколько Тея помнила себя, красота матери всегда сияла нежным серебром. Ее мягкие волосы были светло-пепельными, кожа – белой, светящейся. Даже в голосе, который она никогда не повышала, слышался серебряный звон.

Ни одной женщиной Тея не восхищалась так, как матерью. Венеция всегда была готова понять любого, обладала стойкостью и самоотречением, в отличие от Теи, как ей самой казалось. Венеция была красива духом так же, как и прекрасна внешне. Она была воплощением мира, порядка, воли и мягкости. В детстве заходившие к ним дамы казались Тее кораблями – величественные, проплывающие мимо в высоких, как корабельные трубы, шляпах. Среди них мать была похожа на грациозную яхту с высокими мачтами и поднятыми парусами, скользящую по залитому солнцем морю. Пока Тея смотрела на нее, Венеция отошла от окна, подняла руки и голову, задергивая шторы. На секунду она стала похожа на бабочку на фоне горящего позади нее огня камина, почти прозрачную, приколотую за распахнутые крылья. Шторы закрылись, и Тея почувствовала, что становится холодно и темно. Она пошла в дом.

Далси Теннант сходила на шоу «Привет, регтайм». После этого посмотрела еще «Привет, танго» и несколько других модных постановок, но наибольшее впечатление произвела на нее первая. Теперь она жалела о том, что не знала такого культурного развлечения раньше. Премьера шоу состоялась 13 декабря прошлого года на лондонском ипподроме, и, когда они с Венецией приехали на несколько дней в Лондон и заказали билеты на постановку, шоу шло уже несколько месяцев. Даже сейчас воспоминание о том волшебном вечере заставляло ее сердце биться чаще. В пьесе было все, чего Далси хотела от жизни, – радость, красота и даже – Далси улыбнулась про себя – сентиментальность.

Она посмотрела в зеркало. Далси проводила немало времени, тщательно изучая свое лицо, словно пытаясь прочесть на нем свою судьбу. В отличие от Теи Далси была влюблена в свою внешность. Единственное, что ее волновало, так это то, что она не сумеет или ей не представится возможность извлечь выгоду из своих очевидных положительных качеств. Ей было очень, очень скучно. Той, для кого казалось жизненно важным выглядеть очаровательнее, моложе, умнее остальных, не с кем было сравнивать себя здесь, в этом провинциальном Кенте. Стремление Далси к триумфу постоянно наталкивалось на преграды.

Далси была маленькой и изящной. Раньше, сознавая это, она не находила себе покоя, поскольку видела вокруг примеры того, какой должна быть настоящая женщина – статной, полногрудой и величавой. Но шоу «Привет, регтайм» вселило в нее надежду. Там она увидела новый тип женщины – дерзкой, длинноногой, похожей на мальчишку, со страстными, влекущими глазами. Далси до сих пор с замиранием сердца вспоминала эпизод, когда под барабанную дробь Ширли Келлог вывела на сцену свой веселый кордебалет, наряженный гусарами, в высоких щегольских сапогах, в мини-юбках с голыми коленями! Пара за парой стройные ноги высоко поднимались в марше под восхитительный ритм. Она помнила, как одобрительно зашумели и зааплодировали мужчины и как покраснели, завидуя танцовщицам, дамы. Далси, конечно, не покраснела, но она позавидовала.

Ее размышления были прерваны шагами в коридоре. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Тея. Далси не обернулась, а лишь посмотрела на ее отражение в зеркале. Она смерила сестру взглядом, который долго совершенствовала: слегка расширенные, как у кошки, глаза и чуть поджатые губы. Этот взгляд казался ей привлекательным, провоцирующим и изысканным. Но, как она и предполагала, сестре не было никакого дела до ее взглядов.

– Далси, елку привезли! Ее уже ставят в гостиной, пойдем посмотрим.

Далси медленно повернулась к ней и положила ногу на ногу.

– По-моему, каждый раз это происходит совершенно одинаково.

– Нет, в этом году она выше. Футов двенадцать. После чая мы должны ее все вместе нарядить, как всегда.

– Не думаю, что мы именно должны, – парировала Далси.

Ее раздражала неуемная энергия сестры. Сама она стремилась как можно скорее стать женственной. Тея же, к ее удивлению, старалась придерживаться семейных традиций в поведении.

Тея видела, как сестра поджала губы, и это значило, что она будет упрямиться. Она села на край кровати, расстроенная отсутствием интереса у Далси. Наряжать елку всем вместе было старым обычаем, который Тея свято хранила. При этом в ней крепла уверенность, что она никогда не встретит человека, который сможет занять место ее родных. Она положила большие, красивые, мокрые от растаявшего снега руки на колени и опустила глаза. Далси взглянула на мокрое пятно, появившееся на ковре вокруг ботинок сестры, и снова повернулась к зеркалу.