Полевые цветы

Питер был учителем Дитера, он работал здесь с начала года, но своим положением в доме был не особенно доволен. Ему хорошо платили, он жил в комфорте, но чувствовал, что статус его не определен. Фрау баронесса относилась к нему как к сыну, барон – как к лакею, а Аннелиза и Дитер смотрели на него так, будто его увольнение с самыми нелестными характеристиками было лишь вопросом времени. Что касается второго сына, Джозефа, он был словно человеком другой эпохи: его было не за что не любить, но также не было никих шансов завести с ним дружбу. Военная форма говорила сама за себя.

Семья собиралась вместе только за ужином. Питер со своим учеником завтракал рано, барон обычно показывался, когда их уже не было за столом, а фрау баронессе подавали кофе в спальню. Аннелиза поднималась в зависимости от ее планов на утро. И если она не собиралась кататься верхом, в гости, на урок музыки, то оставалась в постели до обеда. Обед был необязателен, и если везло, то Питеру приносили еду в комнату, но чаще всего он ел с теми, кто был в столовой. Барон, как правило, не обедал дома.

Ужин же был обязателен для всех, а сегодня – тем более, из-за двух молодых англичанок. Он слышал, как они приехали пару часов назад. Ему было любопытно на них взглянуть, хотя их появление и не внушало оптимизма. Английские женщины славились громкими голосами, большим размером ноги и задом, который лучше смотрится в седле, чем в юбке.

Дурные предчувствия усугублялись тем, что в последнее время он чувствовал возросшую раздражительность барона, который уже несколько дней прямо-таки дымился от негодования. Питер знал причину: дела у Дитера шли неважно. Но этот чертенок ужасно ленив, так чего же старик хочет? Чуда? На самом деле барон просто не хотел признавать, что его сын бездарен. Но ничего. Возможно, фрау баронесса заступится, как всегда. Она любила лесть. И Питер мягко играл на том, что у них обоих в жилах течет английская кровь, пусть даже у него она разбавлена венгерской. Он постоянно повторял, как у них много общего, подставляя ей стул, приветливо улыбался, и старушка таяла, после чего ее мужу неудобно было разговаривать с ним слишком резко.

В холле Питер замедлил шаг. Стоя на выложенном черными и белыми мраморными плитками полу, он чувствовал себя пешкой на шахматной доске. Из-за двери доносился тихий, невнятный разговор. Голоса звучали не слишком весело. За спиной послышались легкие шаги. Это была Минна, переодевшаяся в свою вечернюю форму. Многочисленные белые оборки ее черной юбки смешно трепыхались. Она несла в столовую приборы. Питер подмигнул ей. Минна несдержанно фыркнула, зажав рот ладонью. Просто удивительно: каждый раз, когда он ей подмигивал, она находила это чрезвычайно забавным. Питер расправил плечи и открыл дверь.

Фрау баронесса сразу же засуетилась, взяла его под руку, представила и предложила аперитив, от которого он отказался. Ему нравилось производить впечатление непьющего человека. С несколько мученическим видом Питер подошел к своему подопечному. Дитер сидел на стуле со стаканом минеральной воды в руках, на нем был коричневый пиджак с жестким воротником. Выглядел он недовольным. Барон стоял посреди комнаты, изучая рисунок ковра с таким видом, словно собирался постичь тайны мироздания.

Тихо, но так, чтобы его работодатель слышал, Питер осведомился:

– Дитер, ты выполнил мое задание по математике?

– У меня не вышло.

– Значит, не выполнил?

– Не смог.

– Дитер, если тебе что-то непонятно, ты должен обратиться ко мне. Если уроки закончились, это не значит, что ты не можешь со мной посоветоваться. Я всегда готов тебе помочь.

– Хорошо.

«Ну и хватит», – подумал Питер.

Барон делал вид, что не слышит, но так бывало часто, даже когда обращались к нему лично. Питер, довольный тем, что выполнил поставленную задачу, обратил внимание на остальных членов семьи, они разговаривали, сидя у камина. Англичанки его приятно удивили. Брюнетку Питер сразу же отверг. Несмотря на свою красоту, она была выше ростом, что ставило его в невыгодное положение. Кроме того, на нее, похоже, положил глаз наследный сын. А вот младшая, такая миленькая, такая миниатюрная, с такими шаловливыми глазками… Сейчас она смотрела на него и ослепительно улыбалась. Питер улыбнулся в ответ и слегка поклонился. Очаровательна.

Джессика постаралась, чтобы в этот вечер ужин состоял исключительно из национальных австрийских блюд. Начался он с фишбушеля, крепкого острого бульона из потрохов свежей рыбы и с ломтиком лимона. Нельзя сказать, что баронесса была без ума от этого кушанья, но ее мужу оно нравилось, и к тому же относилось к блюдам истинно национальной кухни. Затем подали знаменитый тафелшпиц – вареную говядину под чесночным соусом. А на десерт она была просто обязана угостить гостей захер-тортом, который, впрочем, не особенно хорошо получался у ее повара, но она не отважилась послать за другим, поскольку опасалась потерять в таком случае великолепного во всем остальном работника.

Ко всему этому она приказала поставить на стол очень хорошее, по ее мнению, белое вино «Гризенгер». Барон сжал губы, когда увидел его на столе.

– Простите, – обратился он к Тее и Далси, – что приходится пить с мясом белое вино. Можно было бы подать великолепное французское красное, но моя жена настояла на том, чтобы все было исключительно местным.

– По-моему, отличная идея, – ответила Тея.

– Все вовсе не плохо, – отозвался Джозеф, сидевший слева от нее. – Отец, ты слишком много внимания уделяешь мелочам. Если ты будешь все постоянно критиковать, то испортишь настроение нашим кузинам. – Он улыбнулся Тее и поднял бокал, предлагая выпить.

Тея заметила, что на затылке его волосы, касающиеся высокого жесткого воротника, вьются. Ей захотелось прикоснуться к ним, даже казалось, что она знает, какие они на ощупь – жесткие, упругие, словно мех сильного здорового зверя.

– А я люблю белое, – вмешалась Далси, отпив глоток в доказательство.

Барон, казалось, не слышал. Он смотрел в бокал с таким видом, словно ожидал увидеть на дне осьминога.

– Мы не стали подавать местное красное вино, поскольку его просто невозможно пить, – мрачно пробормотал он.

– Что за ерунда, Томас! – Джессика оглядела всех присутствующих.

– Просто так говорят местные жители, – сообщил ей муж, принимаясь за говядину. Казалось, что это производит на него удручающее впечатление.

Тея посмотрела на остальных. Никто не обращал на барона внимания. Все сосредоточенно принялись за еду. Был слышен лишь стук вилок и ножей по тарелкам. Тея сидела, не поднимая глаз на Джозефа, всеобщее молчание начинало действовать ей на нервы.

Питер де Ласло сидел между Далси и Дитером. Он неприязненно посмотрел в тарелку последнего. Между картофелинами он широким потоком вылил соус. Никогда еще Питер не видел ребенка, который бы так непристойно ел. Питер коснулся руки мальчика и, когда он поднял голову, взглядом указал в его тарелку. Но Аннелиза не стала манерничать:

– Ой, мама! Посмотри в тарелку Дитера. Это просто ужасно.

– Дитер, ешь как следует.

– А что я такого делаю?

– Ты делаешь из еды отвратительное месиво! – воскликнула его сестра. – Тебе, может быть, все равно, но почему остальные должны смотреть на это? Меня от этого тошнит.

– Ешь как следует, дорогой, – попросила Джессика.

Дитер подчинился и расправился с оставшейся в тарелке едой с невероятной быстротой. Тея удивленно посмотрела на него, но, переведя взгляд на Джозефа, увидела, что его губы плотно сжаты. Ему не понравился этот разговор.

Питер повернулся к Далси:

– Путешествие не было утомительным, мисс Теннант?

– Зовите меня Далси. Оно было ужасным. Из меня плохая путешественница. Я очень устала.

– Путь не близкий, – согласился Питер. Ему хотелось бы поговорить об этом только с ней, но беседа за столом не клеилась, и он был вынужден обратиться ко всем присутствующим. – Если вам понравилось здешнее вино, – сказал он, – жаль, что вас здесь не было на Хауригер.

– А что это? – спросила Тея, адресуя вопрос скорее Джозефу.

Но ответил Питер:

– Это восхитительный день. Правда, фрау баронесса? Все едут в деревню, например в Дорнбах или в Гризинг. Там виноделы вывешивают венки на своих домах, приглашая прохожих зайти попробовать молодого вина.

– Как интересно, – сказала Тея.

– Еду приносят с собой, все сидят в саду на деревянных скамьях, слушают музыку и поют.

– Как замечательно! – воскликнула Далси, мысленно уже умчавшаяся далеко, но все же стараясь удержать на себе внимание Ласло. – И когда же это бывает?

– В октябре, – ответил Джозеф достаточно резко.

Тея заметила, что он смотрит на Ласло с неприязнью.

– Возможно, когда-нибудь и мы сможем… – пропела Далси.

Ее поведение вдруг напомнило Тее о причине их приезда сюда. Она взглянула на Питера, все еще нахваливавшего Хауригер. Молодой человек был строен, гибок, с большими черными глазами и длинными волосами. Как цыганская скрипка в дорогом ресторане, очаровательная, соблазнительная, но фальшивящая. Казалось, не только Джозеф недолюбливал его. Как только Питер начинал говорить, барон втягивал голову в сутулые плечи, словно черепаха, а его тяжелые, с прожилками веки опускались от скуки и отвращения. «Здесь тоже нет особой любви», – подытожила Тея и вдруг почувствовала легкое прикосновение к своему запястью.

– Я уверен, Вена вам понравится, – сказал Джозеф. – Завтра вам, наверное, захочется познакомиться с городом поближе.

– Да, конечно.

– Мы могли быть взять машину покататься. Выпить кофе в старой кофейне. Мне бы хотелось вам многое показать. Вы любите оперу?

– Я никогда в ней не была. – Тея покраснела, но Джозеф как будто обрадовался.

– Значит, мне выпадет честь познакомить вас с ней.

В разговор вмешалась Аннелиза:

– Тея, не позволяй ему таскать тебя по операм слишком часто. Это так скучно! И к тому же они такие длинные.

– Тея сама решит, – вежливо ответил Джозеф. – Я считаю, опера – высшая форма искусства. Лучшие из них просто божественны.

Аннелиза добродушно рассмеялась:

– Берегись, Тея.

– Я уверена, что мне понравится, – честно призналась Тея, за что была награждена взглядом полным нежности, восхищения. Часы, проведенные в опере, решила она, не станут большой платой за общество серьезного мужчины.

На столе появился захер-торт, и дальше трапеза прошла в молчании. Позже Тея и Далси поняли, что долгие паузы в разговоре не были вызваны их присутствием, а являются отличительной чертой поведения за столом в доме фон Криффов. Барон являл собой пример австрийского отношения к трапезе как к церемонии, которой необходимо отдаваться без остатка. За стол садятся, чтобы есть, а любое общение отходило на второй план. Следовательно, беседы велись только в перерывах между блюдами, а все остальное время надо было методично опустошать тарелки. Не так быстро, чтобы нанести вред пищеварению, но и не настолько медленно, чтобы еда успела остыть.

Однако после третьего бокала «Гризенгера» Далси собралась влезть в чужой монастырь со своим уставом. Она становилась с каждой секундой все оживленнее, наказывая возить ее «повсюду, абсолютно повсюду», потому что «она просто умирает, как ей хочется все посмотреть». По мнению барона, Далси позволяла себе лишнего, но было совершенно очевидно, что она просто очаровала остальную часть семейства. Джессика лучезарно улыбалась ей. Аннелиза предложила пройтись по магазинам при первой же возможности. Даже Дитер, которого отпустили из-за стола после десерта, застенчиво предположил, что Далси, должно быть, понравится большое колесо в парке Пратер. Далси поцеловала его в пылающую щеку и поклялась кататься на каруселях только с ним. Что же касалось Питера де Ласло, то он сидел с таким восхищеным видом, словно развернул нежданную посылку и обнаружил именно то, что ему давно было нужно. Тее показалось, что Джозеф очень хотел изменить свое мнение о ее сестре и молча смотрел на бурную радость Далси, задумчиво поглаживая усы.

После ужина все прошли в гостиную пить кофе. Далси села за карточный стол, и Питер с Аннелизой принялись обучать ее игре в тарок. Тея и Джозеф расположились с бароном и его женой. Разлили кофе, Джессика снова занялась рукоделием, а Тея отчасти из-за того, чтобы не смотреть на Джозефа, отчасти из чувства уважения обратилась к хозяину.

– Мне очень нравится ваш прекрасный город, – попробовала она завязать разговор. – Сегодня мы ехали с вокзала по Рингштрассе. Очень красивая улица.

– Вы считаете? – Он посмотрел на нее поверх чашки. Спорить он явно не собирался.

– Да, Вена очень симметрична, элегантна, построена по плану, не то что английские города.

– Мм. Хорошо, – последовал загадочный ответ.

Тея продолжала:

– Хофбург восхитителен. Там резиденция императора?

Ее вопрос повис в воздухе. Казалось, барон не слышал ее слов. Джессика спокойно делала стежок за стежком.

Ей на помощь пришел Джозеф. Он спокойно сказал:

– Дворец императора в Шонбруне, к югу отсюда. Прекрасное место, более спокойное. Он предпочитает жить там.

Тея благодарно слушала. Даже голос его был мягким, успокаивающим, почти заботливым. Но его заглушил резкий и холодный голос барона, заявившего:

– Наш император постепенно становится затворником. Его комнаты в Шонбруне похожи на жилище сторожа, железная кровать, ни воды, ни удобств, ничего. Он по-прежнему полон достоинства, но не у дел. Ежедневно к нему приходит редактор одной из умеренных газет и знакомит его с политическим положением. Летом он переезжает еще дальше, в Альпы, на Кайзервиллу.

– Вы говорите так, словно это печально.

– А это печально, – сказал Джозеф.

– Таковы факты. – Его отец был краток.

Тея почувствовала какое-то напряжение.

– Император, – начал Джозеф, – несмотря на все недостатки, по-прежнему остается главой нации.

– Мы не нация, – гневно поднял голос барон. Впервые за все это время на него взглянула жена. – Мы безнадежно разделены. Вы понимаете, что за сорок три года у нас сменился двадцать один кабинет министров? Что сейчас у нас по меньшей мере две дюжины политических партий, находящихся в оппозиции не только к правительству, но и друг к другу. А император? Он в оппозиции ко всем: к парламенту, к демократам, к народу.

– Если так, то, значит… – сказала Тея.

– Я просто сказал как есть.

Она перевела дыхание.

– Если так, то, значит, он последний император. Иначе и быть не может.

Барон удивленно посмотрел на нее, Тея повернулась к Джозефу и увидела, что он поражен.

Примечания