Полевые цветы

Джозеф фон Крифф был высок, элегантен, военная форма придавала ему несколько лихой вид. У него были пшеничного цвета волосы и усы, светло-серые глаза. Но даже если не обращать внимания на его внешность, от него все равно веяло настоящей силой, словно от изображения молодого римского императора на монете. Был лишь один небольшой недостаток: маленький белый шрам в уголке рта под нижней губой, от чего лицо казалось уязвимым. Он кашлянул, Тея поспешно отвела взгляд, осознав, что таращится на него.

– Честно говоря, – сказал он с едва заметным акцентом, – я попросил кучера провезти нас по Рингштрассе, прежде чем поехать домой. Это не будет слишком после столь утомительного путешествия? Это не займет много времени.

– Нет, нет. Замечательно, – откликнулась Тея. – К тому же это поможет хоть немного освоиться в Вене, перед встречей… – Она замялась, боясь показаться невежливой, словно не хочет встречаться с членами его семьи.

Но он поднял руку, прогоняя ее смущение.

– Я понимаю.

Тее показалось, что он действительно ее понимает, и она была благодарна ему за это.

Далси смотрела в окно. Впервые с тех пор, как они выехали из дома, она проявила интерес к окружающему миру.

– Мы снова едем по мосту! – восликнула она. – Это опять Дунай?

– Нет, на этот раз Дунайский канал, – ответил Джозеф. – Сейчас мы выедем на Штабенринг, а потом на Ринг-штрассе, она проходит вокруг Старого города. Мы практически объедем старую Вену.

Несколько минут все молча смотрели на проплывавшие за окном виды.

– Парк, – послушно объявил Джозеф, хотя в этом не было необходимости. Они проезжали мимо прекрасных садов.

Дорога была чрезвычайно широка. По обе стороны в два ряда росли деревья, на которых едва начали распускаться листья. Они разделяли бульвар на зоны для пешеходов, трамваев, гужевого и моторного транспорта. За деревьями тянулась бесконечная процессия величественных зданий в стиле барокко, похожих на важных дам на приеме. Тея почувствовала на себе взгляд Джозефа и поняла, что ей следует высказаться по поводу очарования города.

– Восхитительно, – сказала она. – Очень величественно.

– Величественно, да, конечно, – согласился Джозеф, словно собираясь добавить еще какой-то эпитет.

Он хорошо говорил по-английски, но фразы были немного официальны, и только по этому можно было понять, что английский язык ему не родной.

– Расскажите, что это за здание? – попросила Тея.

Она это сделала не столько из любопытства, сколько понимая, что Джозефу будет легче, если он почувствует, что чем-то полезен. Они наклонились друг к другу. Его сапоги скрипнули, Тея уловила запах лакированной кожи и обратила внимание на то, что его усы чуть закручены вверх, отчего он часто подносил руку к верхней губе и разглаживал их.

– А как же я? – Далси не на шутку обиделась.

– Ох, простите! – Он встал и указал ей место напротив Теи. – Я сяду напротив, – добавил он таким тоном, будто собирался защитить ее от дракона.

Далси села, и он оказался рядом с Теей, время от времени показывая на здания, мимо которых они проезжали, или отвлекая их внимание еще на что-нибудь находящееся по другую сторону Рингштрассе. Тее казалось необычным такое обилие величественных строений вдоль их маршрута. Здание Государственной оперы (не самое большое, но прекраснейшее здание оперного театра в мире, по мнению Джозефа)… Дворец Афины, богини мудрости, где располагался парламент… Императорский театр… Музей естествознания и Художественная галерея, стоящие друг напротив друга и взирающие на памятник императрице Марии Терезии… Новый Хофбург, напоминавший счастливую улыбку, унаследовал все пропорции своего старого двойника: полуколонны и сомкнутые ряды окон… Немного дальше – Хельденплац…

– Площадь Героев, – перевел Джозеф.

Они повернули головы. Просторная площадь, украшенная двумя конными статуями.

– У нас гораздо больше героев, – добавил он, улыбнувшись. – Статуи героев – печальное зрелище. Площадь очень красива в мае, когда цветет сирень. Отличное место для прогулок.

«В мае». Два этих коротких слова снова напомнили Тее и Далси о том чудовищном шаге, который они сделали. До мая еще долгие недели, сейчас начало апреля. Сирень даже не собирается цвести, и все же они ее увидят и проведут здесь, вдали от дома, целые месяцы. В Кенте будет еще холодно, весна там не такая ранняя, как здесь. Венеция будет пить чай в библиотеке, Эдгар – читать вечернюю газету на сиденье автомобиля у станции Брумли, за Вязовой аллеей на ветру будут кланяться и вскидывать головы светло-желтые нарциссы.

Здесь же воздух уже был весенним. Они свернули на Рингштрассе, и вдруг хлынул теплый грибной дождь. Над затейливыми крышами появилась несказанно красивая радуга. Слева из арки массивного здания показалась кавалерийская колонна. Весь транспорт, включая и их экипаж, уважительно остановился, давая дорогу всадникам. Тея смотрела на их профили под высокими остроконечными шлемами, на лошадей с выгнутыми, как у лебедей, шеями и развевающимися хвостами, на сильные руки, сжимающие вожжи. Все звуки улицы потонули в цокоте копыт.

Когда они проехали, экипаж плавно тронулся, Джозеф указал на большое здание.

– Казармы Россау, – объявил он. – Можно сказать, мое рабочее место.

– Вы в отпуске? – поинтересовалась Далси.

– В увольнении, но не в отпуске. Пока, – пылко ответил он, словно радуясь, что сестры спросили о нем лично. – Но скоро буду. Так что к вашим услугам.

Он склонил голову, и Далси подумала, что если бы он сейчас стоял, то непременно щелкнул бы каблуками. Она видела это зияющую пропасть между ней и ее венским кузеном. Ее радостные надежды, возникшие в первый момент их встречи, блекли с каждой секундой. Он был обходительным, добрым, несомненно красивым, но недоступным. Далси чувствовала себя рядом с ним совсем ребенком. Ей казалось, что он по своей натуре не одобрит некоторых черт ее характера, изменить которые она была не в силах. Сейчас, глядя на Джозефа, сидевшего рядом с Теей, склонившего свою златовласую голову к ней, Далси испытывала обиду, раздражение, и еще ей было ужасно одиноко.

Они проехали по улице Скоттенринг и затем резко свернули вправо в Старый город, проехали по Зальцгриц и снова свернули на тихую улочку, в жилой квартал. Тея поняла, что они находятся в богатом районе. Прекрасные дома в стиле барокко, стоявшие по обе стороны улицы, напоминали скорее дворцы. Тея облизнула губы и тяжело сглотнула. У нее в голове пронеслись слова отца: «Там вы будете жить так, как живут они, я думаю, великолепно… И от вас потребуется вести себя подобающе…»

– Приехали, – сказал Джозеф.

В то время как Джозеф со своими подопечными выехал со станции, барон Томас фон Крифф возвращался после очередного визита к врачу. Он свернул на Хеленштрассе, и ему оставалось пройти всего метров двести до своего особняка. Тут он вспомнил, что с минуты на минуту должны приехать племянницы его жены, если уже не приехали. От этой мысли он побледнел, его орлиное лицо выразило еще большую меланхолию, чем обычно. Томас надеялся, что девушки не будут сильно ему досаждать. Жена не виделась с ними годами, и необычный поток писем от их отца отнюдь не развеял дурных предчувствий барона. В этих письмах содержались туманные намеки на семейные проблемы, вследствие которых девушкам следовало пожить какое-то время вдали от дома. Старшая, как он думал, была синим чулком, а младшая любила пофлиртовать. Настроение его упало. Они будут жить с ними много месяцев, требуя от него вежливости и внимания, лишая его одиночества, которого он всегда жаждал. Он яростно взмахнул тростью. Пусть о них заботятся другие.

Барон открыл маленькую калитку чугунных ворот и вяло пошел по дорожке к массивной двери. Прошел весенний ливень, и с нимф и херувимов, украшавших дом, капала вода. Он поднялся по ступеням и вошел в дом. Через холл к нему бросилась Минна, чтобы встретить его и взять пальто.

– Спасибо, Минна.

Барон старался не встречаться с ней взглядом. Она его раздражала. Эта девушка, казалось, всегда вела безуспешную борьбу со своим идиотским хохотом, глаза были вечно выпучены, а на полном славянском лице то и дело появлялись ямочки, поскольку она задыхалась от своего никчемного веселья. Девушка была глупа. Но Джессика ее любила. Она отдавала должное ее приподнятому настроению, которое оставалось хорошим, несмотря ни на что. Барон испытал облегчение, найдя в гостиной только жену и двух младших детей. Джессика, сидевшая у камина на диване с золотой и розовой парчовой обивкой, оторвалась от своего неизменного вышивания.

– Здравствуй, дорогой, как ты?

– Спасибо, неплохо.

Аннелиза и Дитер не заметили его появления. Они играли в тарок за карточным столом в дальнем конце комнаты. Иногда он жалел, что научил детей этой игре. Казалось, что нижняя часть их лиц теперь всегда будет скрыта картами.

– Здравствуйте, дети.

– Здравствуй.

Ответил только Дитер. Он сидел, задумчиво нахмурив брови. Джессика улыбнулась, как бы извиняясь, мол, дети есть дети, и похлопала рукой возле себя.

– Садись, – предложила она мужу.

Он сел.

– Где они?

– Будут здесь с минуты на минуту. Джозеф поехал за ними на вокзал.

– Ты очень спокойна. Ты все подготовила?

– А почему бы мне не быть спокойной? – усмехнулась Джессика, перекусила шелковую нитку и подняла с пола корзинку с рукоделием. – Они мои племянницы, а не злые тролли.

– Да, конечно. Аннелиза!

– Мм?

– Далсимер одного с тобой возраста. По-моему.

– Мама мне постоянно об этом напоминает.

– Вы можете подружиться, все делать вместе. Ты позаботишься о ней, как хорошая хозяйка?

«Все, что угодно, – подумал он, – что угодно, лишь бы они были подальше от меня».

Аннелиза откинулась на стуле и, вытянув ноги, рассматривала свои карты. Эта поза подчеркнула ее полноту. «В зрелом возрасте она будет ужасно толстой, – подумал Томас. – Почему Джессика не посадит ее на диету?» Его часто раздражало то обстоятельство, что женщины в его семье были склонны к полноте. Он объяснял это наличием у них английской крови.

– Аннелиза, ты меня слышишь?

– Да. Конечно, я о ней позабочусь, но она, вероятно, в состоянии справиться и без меня. Я ей не нянька какая-нибудь.

– Конечно нет. Но вежливость требует…

– Знаю, знаю… – Аннелиза бросила карты и, подавшись вперед, положила подбородок на руки и отвернулась к окну. – Я уже до смерти устала от того, что мне постоянно твердят, как я должна вести себя с этими кузинами.

– Тогда почему бы тебе не приготовиться? Они могут приехать в любой момент, – невозмутимо сказала Джессика, откладывая вышивание.

– Я уже готова, – ответила ей дочь.

– А Дитер – нет.

Дитер застонал, встал, отодвинув стул и вышел из комнаты с несчастным видом.

– А тебе следует убрать карты и пойти посмотреть, готов ли чай?

Аннелиза принялась убирать карты.

– А с чего ты взяла, что они захотят именно чаю?

– Чай, – с улыбкой ответила мать, – это английская традиция. Разве ты не слышала?

– Я думала, что, приехав сюда, они будут жить как мы.

– Они наши гости, и мы должны оказывать им гостеприимство. Если понадобится, мы будем говорить по-английски и пить чай. Теперь будь умницей и сделай все, что я прошу.

Аннелиза убрала карты в стол и не спеша вышла из комнаты.

– А где же Ласло? – спросил барон, справляясь об учителе младшего сына.

– У себя, наверное.

– А почему Дитер бездельничает и играет в карты в такое время?

– На сегодня уроки закончены.

– Не слишком-то много времени он тратит на занятия. Он хоть немного занимается самостоятельно?

– Не знаю, дорогой. По-моему, нет.

– Почему нет? – Барон раздраженно ударил рукой по дивану. – Я должен поговорить с Ласло. Дитер ничего не добьется, если его не заставлять.

– У Питера отличные рекомендации, – сказала Джессика, собирая остатки шелковых ниток со своей юбки.

– Это я знаю. Я сам его нанимал. Какие бы ни были у него способности, он не использует их, обучая моего сына.

– Тогда поговори с ним, Томас, – ответила ему жена умиротворенной интонацией человека, увидевшего свет в конце тоннеля.

– Я так и сделаю.

Джессика вздохнула, показывая, что прониклась проблемами мужа. Ее удивляло, как многие могут быть такими мрачными и озабоченными, когда нет никаких на то причин.

– А как, – беспечно спросила она, пытаясь отвлечь его, – поживает доктор Фрейд?

Аннелиза проводила Тею в ее комнату, где та обнаружила, что ее чемоданы уже распакованы, платья повешены в шкаф, мелкие предметы туалета аккуратно разложены по ящикам и переложены мешочками с душистыми лавандой и вербеной. Ее ночная рубашка лежала на огромной подушке под высоким паланкином кровати, отчего казалась маленькой, почти детской. Расческа и щетка из панциря черепахи лежали на столике рядом с фарфоровыми предметами туалета. Возле хитрого зеркала с многочисленными гранями, в которое можно было смотреться с любого места в комнате, стояли многочисленные хрустальные баночки и пузыречки с серебряными крышками. Комната была самой роскошной из всех, что Тея когда-либо видела. Потолок, до которого, казалось, были целые мили, украшали изображения красочных сельских сцен: мускулистые пастухи и смиренные девушки в прозрачных одеждах. Помимо огромной кровати в комнате стояли два кресла с высокими подлокотниками и пуфиками для ног и инкрустированный стол с письменными принадлежностями. Вся мебель была обита той же розово-золотой парчой, которая так ее восхитила в гостиной. Тея обратила внимание на то, что комната, очевидно, находилась в самом конце бокового крыла, поскольку одно из двух высоких окон выходило в сад, а другое – в маленький дворик за домом, где была конюшня. Из этого же окна было видно арку под вереницей окон, через которую они с Джозефом подъехали к дому.

Тея подошла к окну и обнаружила в нем дверь, которая вела на небольшой балкон, где стояли витые металлические стулья и столик. Сад внизу был очень большим по городским меркам, его окружала высокая кирпичная стена, которая, судя по всему, имела форму буквы Г, поскольку справа Тея увидела маленький летний домик, его словно рукой обнимал изгиб стены. Дорожки, бассейны, садовые скульптуры говорили об изрядном богатстве хозяев. Бархатный газон вряд ли когда-нибудь унижали игрой в гольф или крикет, в нем не было видно лунок, равно как и следов от автомобильных шин: вместилища потерявшихся мячей и утащенных собаками костей.

Справа от кровати в комнате была еще одна дверь, за которой Тея обнаружила восхитительную ванную. Ванна стояла на золоченых ножках в виде лап грифона, краны сверкали, на перекладине висели три розовых полотенца, а на полу стоял большой кувшин с солями для ванны. Для уставшей, утомленной путешествием Теи это было слишком большим искушением. К тому же чем еще она могла заняться до ужина, который назначен на половину восьмого? Она не сможет сосредоточиться, чтобы почитать или написать письмо. А если ляжет поспать, то ни за что не проснется вовремя. Она повернула краны.

Как только она разделась, распустила волосы и вышла на минутку в комнату, в дверь постучали. Тея вдруг почувствовала себя неловко. Может быть, ее ждут внизу? Или не стоило наливать ванну без разрешения? Или по правилам это должна делать горничная? Остановившись в центре комнаты, она кашлянула.

– Войдите.

Это была низенькая румяная горничная с косой пшеничного цвета, короной обернутой вокруг головы. Девушка взглянула на Тею, потом на дверь ванной, из-за которой шел уютный пар.

– У вас все в порядке? – спросила она с сильным акцентом. – Вы все нашли, фрейлейн Тея?

– Да, спасибо, все. Очень вам признательна. – Тея понимала, что столько благодарить ни к чему, но она была слишком смущена. – Кстати, – добавила она. – Надеюсь, ничего страшного, что я решила принять ванну? – Она махнула рукой в сторону ванной комнаты.

Минна улыбнулась:

– Конечно нет. Это ваша ванная.

Тея снова почувствовала себя совершенной дурой.

– Да, спасибо.

– Пожалуйста, позвоните, если что-то понадобится.

– Хорошо.

Минна вышла. Тея с облегчением прошла в ванную и опустилась в горячую воду, бросив туда пригорошню душистой соли, как бы в знак своей независимости.

Расслабившись в ароматном облаке пара, она подумала, что впервые испытывает те чувства, которые испытывали остальные, когда оказывались в доме Теннантов. Впервые они с Далси были чужими, лишними, являясь объектами пристального изучения и, вероятнее всего, критики. Тея полностью отдавала себе отчет в том, что Ральф навязал их этой семье. Их здесь вообще никто не ждал, хотя ей было трудно об этом судить. И она, привыкшая больше других быть любимой, очень хотела, чтобы ее первое впечатление оказалось неверным. Если бы Далси умела вести себя как следует, умела разговаривать почтительно и не похвалялась своими сомнительными победами, ничего бы этого не произошло.

Тетя Джессика мало изменилась за пятнадцать лет, с тех пор как они виделись в последний раз. Тея вспомнила, как однажды, когда они еще были маленькими и жили на Рейнлаф-Роуд, Венеция привела ее пожелать им спокойной ночи. Тетя была не такой красивой, как Венеция, но очень симпатичной и веселой. У нее была мягкая щека, от нее приятно пахло, и она принесла им рахат-лукум, наказав съесть его немедленно, в темноте, не обращая внимания на то, что постель будет перепачкана сахаром. Проявления такой анархии со стороны взрослого человека было вполне достаточно, чтобы трое маленьких детей сразу же ее полюбили, хотя Обри все же оставил свою порцию лакомства до утра.

Сейчас Джессика была по-прежнему доброй и улыбчивой, но заметно пополнела и поседела. Она-то уж точно была рада приезду сестер, целовала их, обнимала, расспрашивая о доме, не слушая толком ответов.

В радости ее мужа, дяди Томаса, Тея не была столь уверена. Он пожал ей ладонь своей узкой, сухой рукой. Его бесцветные глаза с темными кругами под ними смотрели на нее из-за золотой оправы очков. Выражая гостеприимство, он произнес пару формальных фраз. С тем же успехом он мог не пожимать ей руки и ничего не говорить. Он смотрел на нее так, словно хотел запомнить ее лицо и никогда больше не встречаться с ней. Он не выразил ни любопытства, ни теплоты, лишь полное безразличие.

Аннелиза, дочь тети Джессики, относилась к тому типу людей, что не нравились Тее, хотя она и понимала, что это ее личное предубеждение. Аннелизе было восемнадцать, она была полной симпатичной девушкой с веснушками и волосами темными ровно настолько, что их можно было называть каштановыми, а не рыжими. Она была старше Далси всего на несколько месяцев. Аннелиза достаточно тепло поздоровалась и расцеловалась с ними, но не забыла напомнить, что в Австрии чай употребляют только как целебный напиток, а не ради удовольствия. Когда Минна принесла поднос, она от чая отказалась, и сестрам пришлось пить его перед целой аудиторией, смотревшей на них, как на пришельцев. В поведении Аннелизы было некое лукавство, отчего сойтись с ней можно было лишь тому, кто вел себя так же бесцеремонно, как и она. Но теперь она не единственная кокетка в доме…

Мальчику Дитеру было десять лет. Он, угрюмо пожав им руки, сообщил, что через две недели у него день рождения. В его тоне было что-то угрожающее, словно он хотел разъяснить англичанкам, что их присутствие никак не повлияет на празднества, которые будут проходитть в доме. Джессика снисходительно улыбнулась и выразила надежду, что они согласятся поприсутствовать на празднике, устраиваемом для членов семьи и избранных друзей. Тея не возражала, но у Далси недовольно опустились уголки рта. Ведь день рождения ребенка – дело обычное, и повсюду его отмечают одинаково.

И еще здесь был Джозеф. Тея закрыла глаза и запрокинула голову, наслаждаясь своими мыслями. Думать о нем было тем более приятно, поскольку она чувствовала, что тоже нравится ему. У нее было мало знакомых мужчин. Просто друзей, которые, так уж вышло, были мужчинами. Они ей нравились, их общество было приятно, некоторых, как Джека Кингсли, она знала многие годы. Хотя их отношения даже до Рождества были непростыми… Раньше она никогда не встречала мужчин, которые бы так открыто напоминали ей о ее женственности, которые бы взывали к этому и в присутствии которых она чувствовала себя именно женщиной.

Впервые за несколько месяцев она вспомнила о Далси и Джеке. Потом подумала о Джозефе. Тея взглянула на свое белое тело. От теплой воды поднимался пар, округлые формы нарушали водную гладь там, где шелковистыми островками возвышались колени и грудь. Тея снова закрыла глаза и положила руку на шею, а затем провела вниз по телу, в восхитительное тепло воды. Она представила, что это рука Джозефа, и ее тело моментально откликнулось.

Тея резко открыла глаза и села, наклонившись вперед, чтобы спустить воду. При этом ставшие упругими соски коснулись колен, и только тогда она поняла, как возбудили ее эти мечты. Она вылезла из ванной и стала яростно растираться самым большим полотенцем, стараясь энергичными движениями прогнать желание. И все же она не могла не думать о том, что ей надеть к ужину, чтобы подчеркнуть все достоинства фигуры.

Спустя полчаса Тея сидела за туалетным столиком в белой атласной блузке и черной бархатной юбке. Она расчесала свои длинные волосы и теперь тщательно их укладывала. Ей нравились изящные линии ее шеи.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Джессика.

– Можно?

– Конечно, тетя. Я как раз закончила одеваться. Надеюсь, я не слишком долго?

– Нет, дорогая, вовсе нет. Тебе здесь удобно? – Джессика прошла по комнате, разгладила покрывало и поправила шторы.

– Спасибо, очень. Прекрасная комната. Я прямо как королева.

– Хорошо. Хорошо…

Джессика подошла к креслу и, присев на подлокотник, потерла ладонью спинку.

– Лично для меня не особенно важно, насколько жилье красиво. Ведь уют – это несколько другое, правда?

Тея была озадачена. Казалось, ее тетушка чувствует себя неловко. Тея принялась скручивать волосы в жгут и закреплять его на затылке. Джессика посмотрела на нее.

– Если хочешь, моя горничная будет тебе помогать, – вкрадчиво предложила она.

Тея рассмеялась, не разжимая губ, во рту у нее были шпильки.

– Об этом не стоит и думать. Мои волосы – это просто кошмар. Я даже не смею никого попросить сразиться с ними.

– У вас в доме нет служанки, которая помогает тебе с волосами?

– Нет. – Тея поморщилась. – Честно говоря, меня бы это раздражало. У нас вообще не очень много слуг. – Она скрепила волосы и покрутила головой, изучая свое отражение. По-прежнему чувствуя на себе тетин взгляд, она повернулась и тепло сказала: – Вы так добры, что согласились принять нас. Мы это очень ценим.

Джессика просияла.

– Ты даже не представляешь, какое это для меня удовольствие.

– Отец с мамой передавали вам привет. По-моему, мама даже завидовала нам.

– Наверняка. Бедная. Они обязательно должны сюда приехать. Сразу же, как твой отец сможет вырваться с работы. Скажи, Тея… – Тее показалось, что тетя наконец добралась до цели своего визита. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? Дело в том, что по письмам Ральфа у меня сложилось впечатление, будто что-то произошло…

– Нет. Правда, нет. Ничего серьезного, – живо соврала Тея.

– Пожалуйста, пойми меня правильно. Я ненавижу совать нос в чужие дела, просто…

– Всего лишь небольшая семейная размолвка. Правда.

– Далси ведь всегда была наказанием, да?

– Да, наверное. Видимо, дело в том, что ей очень быстро становится скучно. В деревне не так много развлечений, а отец никогда не понимал, зачем нужна светская жизнь. Поэтому… – Она пожала плечами. – Для нее ничего не могло быть лучше этой поездки. – Заметив, что тетя все еще сомневается, она решила, что лучше сказать сейчас долю правды, чтобы потом не рассказывать ее целиком. – Дело в том, что у нее был неудачный роман. Ничего серьезного, но она слишком молода, а он ей совершенно не подходил. И она плохо все это перенесла. Я уверена, вы понимаете. Для Далси произошедшее показалось концом света, – да простит ей Бог эту ложь, – но это у нее пройдет. Ей нужна перемена обстановки и немного радости. Уверена, здесь у нее будет и то и другое. – Она широко улыбнулась.

Джессика поднялась. Видимо, она осталась довольна.

– Дорогая, я так рада, что ты мне доверилась. Просто мне вас поручили, если так можно выразиться, и мне не хотелось бы сделать что-то не так. Ваш отец ничего конкретно не написал…

– Это все, что случилось.

– Хорошо. – Она пошла к двери, но на пороге остановилась и добавила: – Кстати, пусть вас не беспокоят манеры моего мужа. Он всегда несколько неразговорчив. Сейчас его голова забита другими вещами. Недавно умер его отец, это был для него страшный удар. Уверяю тебя, он ждал вашего приезда с таким же нетерпением, как и все остальные.

Питер де Ласло пригладил ладонью волосы, поправил галстук, вышел из своей комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он начал спускаться по лестнице ленивой походкой, изучая шеренгу надменных предков фон Криффа, чьи портреты висели вдоль стены. У всех его предков были рыбьи глаза, ясно, откуда у старика такой взгляд.