Полевые цветы

– Знаешь, кто это? – спросил он, протягивая ей карточку.

– Не знаю.

– Попробуй догадайся. – В его голосе слышалось и веселье, и отчаяние одновременно.

Примми легко догадалась по его тону.

– Должно быть, мама, – предположила она.

Он кивнул и убрал фотографию в карман, не спеша, задумчиво.

– Правильно, твоя мать.

– Она была такой красивой.

– О да. Она была красавица, Лили Мастерз. Мне всегда нравились женские имена, обозначающие цветы. Поэтому тебя и назвали Примроуз.

Примми смутилась, но постаралась скрыть это. Она чувствовала, что ей надо остаться с отцом, выслушать его. Но после долгого молчания, во время которого он печально смотрел вдаль, отец сказал лишь:

– Никогда не забывай, Примми, какой была твоя мать.

– Не забуду.

Она покачала головой, отец похлопал ее по коленке и побрел в кабак, насвистывая «Лили из лагуны» – свою любимую мелодию. Теперь Примми подумала о том, что Лиспет не назвали именем цветка. Она появилась на свет слишком поздно.

Второе воспоминание было связано с собакой. Миссис Дилкес устроила мужу скандал за то, что он отдал остатки мяса забежавшей к ним во двор бродячей собаке. Это было совершенно несчастное животное: рахитичное, жалкое, давно брошенное, если у него вообще когда-то был дом. Миссис Дилкес не вынесла вида пса, пожиравшего жир и легкое прямо возле задней двери ее дома. Женщина бросилась к собаке, животное тут же метнулось в дом, откуда его предательски вытолкали дети, и миссис Дилкес обрушила шквал ударов на голову мужа, который только съежился и отвернулся.

– Ты понимаешь, что скормил этой дурацкой собаке больше мяса, чем мы все вместе съедаем за неделю?! – вопила она, продолжая колотить его маленькими твердыми кулачками.

Это-то как раз мистер Дилкес понимал очень хорошо. Каждый день его сжигал стыд за то, что он не может обеспечить семью. Но после того, как он накормил собаку, ему стало немного лучше. Это существо было настолько несчастно, что нуждалось в его помощи и принимало эту помощь с нескрываемой благодарностью. Даже те небольшие деньги, что мистер Дилкес пропивал в кабаке, зарабатывала его жена и давала ему их не по доброте, а потому, что хотела доказать окружающим, что они живут не хуже других. Продажная любовь в глазах собаки была бальзамом для израненной гордости Альберта.

Примми вздохнула и отвернулась от окна. Она считала, что все эти давние, не связанные между собой события и сделали ее такой, какой она была теперь. И в то же время ей казалось, что все эти события не имеют к ней никакого отношения, словно они произошли в другом месте, в другое время и даже в другом мире.

Примми спустилась вниз и около часа играла с Эдди в домино, пока мать гладила и пила чай. В шесть часов, как и было обещано, вернулась Лиспет. Примми поднялась и подошла к сестре, чтобы, как всегда, поцеловать ее.

– Здравствуй, Лиспет.

– Здравствуй, Прим, как доехала?

– Спасибо, хорошо.

– Здравствуй, мамочка.

«Мамочка». Лиспет, на которую можно положиться. Примми видела, как Лиспет поцеловала мать, но не Эдди. Тот, не поднимая глаз, смотрел на домино и, склонив голову к самому столу, тяжело дышал. Лиспет сняла пальто, шляпку, перчатки и положила их на спинку стула.

– Как ты? – спросила Примми, пока Лиспет наливала себе чай. – Выходишь замуж? Поздравляю.

– Спасибо, мы так счастливы.

– Мама говорит, у вас есть где жить.

– Да, верно. У нас прекрасная маленькая квартирка, недалеко от родителей Джима.

– Замечательно.

Миссис Дилкес бросила на стол отутюженную скатерть, фишки домино разлетелись во все стороны. Эдди принялся собирать их по одной в коробку. Примми встала, чтобы помочь ему. Лиспет стояла у окна и маленькими глотками пила чай. Она была пухлой и бледной, ее темные вьющиеся волосы были собраны на затылке. Ее простодушное лицо могло показаться веселым, если бы не постоянное выражение непоколебимой уверенности в своей правоте. Ее походка, вся ее коренастая фигура, казалось, должны были принадлежать женщине в возрасте. Примми принялась раскладывать вилки и ножи, и тут в ней вспыхнула злобная юношеская обида.

– Думаю, мы с мамой немного развеемся вечером, – сказала она как ни в чем не бывало. – Я свожу ее в варьете. Ты ведь побудешь дома? – Она продолжала выполнять задуманное, не глядя на Элизабет, но, судя по паузе, последовавшей за этим, ее сестра была шокирована. Так ей и надо.

– Мм? Что ты сказала? – переспросила она, выпрямившись и уперев руки в бока.

Миссис Дилкес была занята. Она бросала ломтики ветчины на сковороду и не собиралась принимать участия в этом разговоре. Обеспокоенная Лиспет указала на склонившегося над столом Эдди:

– Ты хочешь сказать, что я должна остаться с ним?

– Только один раз. В конце концов, мама сидит с ним постоянно.

– После чая должен зайти Джим…

– Надо же, как хорошо. Значит, вы неплохо проведете время с ним. Я имею в виду, что тебе не придется здесь скучать.

– Я не…

– Большое спасибо, Лиз.

Примми подошла к матери и заглянула ей через плечо.

– Пахнет хорошо.

Таким образом Лиспет пришлось выкручиваться самой, и на бедного Джима была яростным шепотом обрушена продолжительная тирада в дверях на холодном крыльце, и его выпроводили домой. Очевидно, присутствие Эдди не подтолкнуло Лиспет к романтическим свиданиям. Но Примми не почувствовала никаких угрызений совести по этому поводу. Хлопот Эдди не доставлял. Его усадили за какое-то вязание, снабдив большими спицами и шнуром, и он был совершенно спокоен.

Они ушли в семь. Представление начиналось в восемь, и в театр они поехали на автобусе, после чего немного прошли пешком. В мюзик-холле Примми купила два четырехпенсовых билета на балкон. Как она решила, суета и беспорядок трехпенсовой галерки – это слишком для женщины такого возраста и с таким неуравновешенным характером, как у ее матери, и ей не хотелось омрачать вечер сценами, которых можно избежать. Их места оказались несколько с краю, но сцену было видно хорошо. Зал был полон. Внизу, под ними, покачивалось целое море голов, шум голосов сливался в теплый обволакивающий рокот.

Примми критически оглядела мать. Она выглядела совсем неплохо в своем длинном двубортном пальто и шляпе, напоминающей по форме цветочный горшок, на которой спереди красовалась некогда яркая искусственная чайная роза. Осунувшееся лицо пожилой женщины напоминало обезьянью мордочку. Эту самую шляпку она надевала по случаю бриллиантового юбилея старой королевы, когда на Грейв-Роуд был большой праздник. Тогда прямо на тротуаре стояла шарманка, дворняга, одетая в красный пиджак, танцевала под эту музыку вместе со всеми остальными. Можно было войти в любой дом, поесть и выпить, и миссис Дилкес наготовила бутербродов с ветчиной и фруктовый пирог к чаю. Это был счастливейший день, и шляпка с розой очень подходила к розовой блузке и полосатой юбке. У Альберта Дилкеса тогда была работа, и на какое-то время жизнь была покрыта обманчивым глянцем благополучия.

Представление началось. Примми заглянула в программку. Обычный набор номеров: жонглеры, акробаты, клоуны. Первая строчка обещала, что будет петь Соловей Темзы, она же Виктория Хаббард. Примми удобно устроилась на своем месте и приготовилась наслаждаться выступлениями. Это было несложно. Звучала плавная мелодичная музыка, публика тепло встречала артистов, и даже неудачные номера не подвергались критике и получали право на существование. У «Летающих счастливчиков» оказались черные наваксенные усы, лихо закрученные кверху, и костюмы, украшенные блестящими стекляшками. С разной степенью ловкости они прыгали сквозь обручи, через столы, друг через друга и, наконец, с детских качелей, после чего они образовали умопомрачительную живую пирамиду, простоявшую ровно столько, сколько требовалось для аплодисментов, и потом рассыпавшуюся как карточный домик. Драйтон Даблдей – «Вы так еще не смеялись» – оказался неимоверно толстым. Его номер заключался в том, чтобы быть неуклюжим, но всегда, казалось в самый последний момент, избегать неприятностей. Его большое грузное тело постоянно на что-то наталкивалось, выписывало пируэты, пролетало пушечным ядром с одного конца сцены на другой под восхищенное зрительское «Ух!», но страшного падения так и не случилось, хотя все его ожидали и даже надеялись. Молодой человек великолепно пропел тенором несколько серенад, в том числе «Лили из лагуны», во время которой Примми старалась не смотреть на мать, а вслед за ним на сцену вышла Мейбл Хайд, актриса в летах, которая скрипучим голосом прочла два трагических монолога, оба длинные и неимоверно мрачные.

К тому времени, как на сцене появилась Виктория Хаббард, зрители были в приподнятом настроении. Но Соловей Темзы превзошла все ожидания. Она была чем-то похожа на Мэри Ллойд, чем успешно пользовалась. Подвижная дама с большим бюстом, уже начавшая полнеть. Но сейчас, в белой тонкой кисее, вся в розах, с блестящими глазами и голосом тонким, как у ласточки, она была каждому невестой или любимой дочерью: заставляла задуматься, но ни к чему не понуждала, была соблазнительной и веселой, чуть развратной и трогательно сентиментальной. Она словно держала всех на своей пухлой ладошке в белой перчатке. Напоследок она исполнила песню «Парень с галерки», и там, наверху, лица засияли, и в ответ вниз снежинками поплыли белые носовые платки. Миссис Дилкес сидела неподвижно прямо, но Примми показалось, что ее впалые щеки блестели от слез.

Примми с матерью, как и большинство зрителей, не остались смотреть биоскоп. После шумного и красочного варьете было неинтересно созерцать мерцающие черно-белые картинки, к тому же им надо было успеть на автобус. На улице было морозно. Дул пронизывающий ледяной ветер, и женщины, застегнувшись на все пуговицы, пошли быстрее. Примми вдруг почувствовала прикосновение к своей руке и услышала:

– Примми? Это?.. – Ветер унес в темноту окончание фразы.

Она остановилась и подняла голову. Ее глаза слезились от холода. Перед ней стояли двое, молодой человек и девушка. Оба улыбались, он доверчиво, а она словно что-то предвкушая.

– Простите… – Примми смутилась, не узнавая ни одного из них.

Она по-прежнему была под впечатлением шоу. Мимо пробегали люди, поеживаясь от ветра, стараясь поскорее добраться домой.

За ее спиной раздался хриплый голос матери:

– Я подожду тебя на остановке.

– Да, мама, хорошо.

Миссис Дилкес быстро ушла, а Примми снова посмотрела на молодого человека. Он был примерно ее возраста, почти такого же роста, со светлыми волосами. На нем были хорошо сидящий костюм, красная жилетка и шляпа с загнутыми полями. Несмотря на щегольский вид и закрученные усы, у него были приятное молодое лицо и чистые голубые глаза. Он улыбался ей так широко, сияя от гордости и удовольствия, что в конце концов Примми его вспомнила.

– Дик? – пробормотала она. – Дик?

– Он самый. Я же тебе говорил, что она вспомнит, – добавил он, обращаясь к стоявшей рядом девушке.

Та энергично кивала, не сводя с Примми глаз.

– Она должна была вспомнить, – сказала девушка ничуть не смущаясь, – ты же так много о ней рассказывал.

Примми взволнованно улыбнулась.

– Правда?

– Он не раз вспоминал вас. Вы произвели на него неизгладимое впечатление.

Дик радостно рассмеялся.

– Прости, Примми, это моя жена Алиса.

– Очень рада. – Примми протянула ей руку, но Алиса шагнула к ней и поцеловала в щеку. Она была совершенно искренна в выражении своих чувств, но от этого Примми почувствовала себя старой.

– Мне кажется, что мы давно с тобой знакомы, – сказала Алиса, которую Дик обнял за плечи.

Примми смотрела на него. Он почти не изменился, по-прежнему был франтом. Он всегда следил за собой и уже в те далекие дни был из тех парней, что умели произвести впечатление на потенциального работодателя. Несмотря на его элегантный костюм и шляпу, Примми показалось, что он только вчера подошел к ней и заявил: «Я – Дик. А как тебя зовут?» Тот вечер был жарким, пыльным и ленивым. Уже надоевший приторный желтый цвет клонившегося к закату солнца золотил серый Детфорд. В тот день Примми тоже была выходная на Рейнлаф-Роуд. На ней было синее платье в белых цветах и широкий кружевной воротник. На самом деле она давно уже выросла из этого платья, оно выцвело, но все равно ей нравилось. Они погуляли, полюбовались лодками, плывущими по реке, съели одну на двоих сдобную булочку. Он проводил ее на Гроув-Роуд, и все ей казалось праздничным: и маленькие захудалые улочки, и люди, проходившие мимо, а они шли, купаясь в солнечном свете и улыбаясь друг другу. Потом они встречались еще несколько раз, когда Примми была выходная, но вскоре Теннанты переехали в Кент и встречи стали невозможны.

И вот сейчас Дик стоял перед ней: красивый, элегантный, улыбчивый, как всегда, в общем, он был хорош собой. Алиса, несомненно, считала так же, она не отпускала его руки из своей.

– Где ты сейчас живешь? – поинтересовалась Примми, желая показать, что совершенно незнакома с подробностями жизни Дика.

– У нас квартирка в Саутворке, прямо над гаражом.

– Над гаражом?

– Видишь ли, нам придется переехать в скором времени, – сказал он с улыбкой.

– У него свое дело, и достаточно прибыльное, – пояснила Алиса, восхищенно заглядывая ему в лицо.

Примми смотрела на них и ясно видела, как обстояли у них дела сейчас и как все будет лет через десять. Дик располнеет, станет немного самодовольным, но останется таким же приятным и веселым. А Алиса будет величественно представать рядом с ребенком на руках и с тремя или четырьмя детьми постарше, толкающимися у ее юбки. Они, трудолюбивые и богобоязненные, будут жить в достатке, соблюдая все правила домашней добродетели. И все это могло бы быть у нее.

– Как замечательно, – сказала она. – Мне следовало догадаться, что у тебя достойное дело в жизни. – Она взглянула на Алису. – Тебе повезло.

– О, я знаю, – ответила та.

Примми отметила, что она была симпатичной и напоминала Соловья Темзы, милая, красивая, хорошо сложенная и с жизнерадостной улыбкой. Она просто идеально подходила Дику.

– Я должна идти, – сказала Примми. – Мать ждет меня на остановке, если мы опоздаем на автобус, нам придется идти пешком.

– Передай ей от меня привет. – Дику всегда удавалось быть с миссис Дилкес в хороших отношениях, и он относился к ней лучше, чем она того заслуживала.

– Хорошо. Простите, что она убежала так быстро. Наверное, она тебя не узнала.

– Я не в обиде. Просто передай ей привет.

Примми повернулась, собираясь уходить, но Дик поймал ее за рукав.

– Ты приехала надолго? Сможешь прийти к нам в гости?

– Да, приходи, – поддержала его Алиса. – Это было бы здорово.

Примми замялась.

– Я приехала всего на одну ночь и уезжаю завтра же. Не думаю, что…

– Ради нашей старой дружбы… – Он одарил ее нежной искренней улыбкой. И именно эта улыбка все решила.

Она не пойдет.

– Прости, Дик. Это так мило с вашей стороны, но у меня в самом деле нет времени. Может быть, в другой раз… Счастливо! Была рада увидеться. – Она побежала, показывая им, что опаздывает на автобус, а в действительности чтобы поскорее с ними расстаться. Слезы, теперь уже не только от холода, текли по щекам, высыхая на холодном ветру.

Автобус уже подошел, мать была в середине очереди. Она никак не отреагировала на появление запыхавшейся Примми. Они вошли в автобус. Миссис Дилкес устроилась на заднем сиденье, Примми встала напротив нее, неудобно прижавшись к ее острым коленям. Она надеялась, что мать решит, что холод – причина ее покрасневших глаз и носа. Но когда несколько пассажиров сошли и Примми смогла сесть рядом с матерью, миссис Дилкес сказала:

– Я тебя предупреждала, что нечего время терять, когда у тебя были шансы.

– Так ты занешь, кто это был?

– Конечно. Единственный парень в округе хоть с какими-то манерами. Ты для него слишком проста.

– Неправда. Просто мне надо было уехать из города.

– Если бы ты хотела, то пообещала бы скоро вернуться, и он бы тебя ждал. А теперь он нашел себе другую и, судя по всему, неплохо живет.

– У него свой гараж. В Саутворке.

– Вон как. Я знала, из него выйдет толк. Ладно, это тебе хороший урок.

– Ты ничего не понимаешь.

Примми сказала правду. На самом деле Дик никогда не интересовал ее. Находясь с ним, она всегда смотрела куда-то вдаль, мимо него. Сейчас она плакала не по Дику, а по ушедшим дням, по тому легкому флирту и тусклому лондонскому солнцу, по сладким булочкам и платью в белых цветах и оттого, что ей хотелось чувствовать себя нужной. Сейчас она не нужна никому: ни Теннантам с их либеральным мышлением, ни здесь тем более. Она была сама по себе.

– Ты никогда не знаешь, что тебе надо, – продолжала ворчать миссис Дилкис. Происшедший случай давал ей возможность не выражать благодарность за этот вечер.

– Замолчи, ма. – Примми вдруг надоели придирки матери. – Думай лучше о своих делах.

– Очень хорошо. Я именно так и сделаю. Очень хорошо. Я буду молчать. Не волнуйся.

Обе они погрузились в свои мысли и больше по дороге домой не проронили ни слова.

Когда они добрались до Гроув-Роуд, в доме было темно. Лиспет и Эдди спали. Миссис Дилкес взяла керосиновую лампу, а Примми зажгла свечу, и они, по молчаливому согласию, сразу же отправились наверх.

Лиспет спала, слегка приоткрыв рот и уютно свернувшись на кровати с латунными спинками. Ее вьющиеся волосы разметались по подушке. Примми, дрожа от холода, переоделась в хлопковую ночную рубашку и залезла на кровать с другой стороны, но тут же услышала, как мать ходит по своей комнате, ругаясь сквозь зубы и что-то бормоча время от времени. Примми, падая от усталости, выбралась из кровати и, стараясь не обращать внимания на холод, выглянула за дверь.

– Что случилось?

– Эдди намочил постель.

– Я тебе помогу.

Примми снова зажгла свечку, вошла в комнату матери и поставила ее на засаленный плетеный столик у кровати. В тусклом дрожащем свете она разглядела полулежащего Эдди. В комнате пахло мочой, но Примми, спавшая многие годы на одной кровати с младшими братьями и сестрами, не была брезгливой. Она была привычна к подобным ночным происшествиям. Ей стало совершенно ясно, что мать здорово разозлилась. Эдди смущался. Она подошла, чтобы помочь ему встать с кровати, но, поразившись, остановилась.

– Что это?

Он был привязан к кровати. Привязан не крепко, но так, чтобы не мог встать. Старая грязная бельевая веревка тянулась через его живот под кровать и снова выходила наверх, где была завязана. Этого вполне хватало, принимая во внимание, что у него было плохо с координацией движений. Примми стала возиться с узлом. Она не могла вспомнить, когда последний раз так злилась.

– Это Лиспет сделала? – яростно прошипела она.

– А кто же еще? Пересади его сюда, на мою кровать. Я поменяю простыню.

Казалось, мокрое белье расстроило миссис Дилкес куда больше, чем веревка.

– Она часто так делает? А ты?

– Я не делала этого никогда в жизни.

Миссис Дилкес сразу же уловила осуждение в голосе дочери, но, честно говоря, она не видела ничего особенного в этом. Способ был хорош, как любой другой, чтобы удержать Эдди на месте. Так он не мог причинить себе вреда, правда, к сожалению, он намочил постель. И это уже было плохо. Ей стоило большого труда научить Эдди пользоваться горшком, и теперь все ее старания могли пропасть даром.

Примми развязала веревку и помогла Эдди подняться. Он смотрел на нее, у него был жалкий вид. Он смущался, ему было стыдно, он чувствовал себя виноватым, сам не зная отчего. Примми усадила его на край второй кровати и поцеловала в щеку.

– Все в порядке, Эдди, – сказала она, стараясь успокоить его, убирая у него со лба прядь волос. – Все в порядке.

Миссис Дилкес сняла простыню с потертой кушетки, стоявшей в углу, Примми помогла ей застелить постель, сделав это быстро и умело. Затем они снова уложили Эдди, Примми направилась к двери.

– Никто, кто бы он ни был, не имеет права так поступать, – убежденно сказала она, уверенная в своей правоте.

– Я не делала этого ни разу в жизни, – раздраженно повторила мать.

Примми ей верила. Несмотря на все ее грехи, миссис Дилкес нельзя было обвинить в недостатке здравого смысла. Она могла предвидеть последствия подобного поступка. Но было совершенно ясно, что если она этого и не оправдывала, то по крайней мере допускала, что другие могли время от времени пользоваться этим методом. Однако винить ее в этом нельзя. Она, как умела, заботилась об Эдди, ее было не в чем винить.

– Спокойной ночи, ма, – сказала Примми и вернулась в свою комнату.

Она легла в постель и лягнула Лиспет в пухлый зад.

– Ой, тише ты, Прим, осторожно! – Голос был сонным и недовольным.

Примми лежала неподвижно, натянув одеяло до подбородка. Лиспет заворочалась, кровать затряслась.

– Лиспет.

– Мм?

– Ты поступила с Эдди жестоко.

– Ах, ты об этом… Он даже не заметил.

– Но он намочил постель. На него было жалко смотреть. Привязывая его, ты лишаешь его возможности сделать что-нибудь для себя. Это эгоистично.

– С ним все в порядке…

Было очевидно, что Лиспет снова засыпает.

– О, черт! – Лицо Примми исказили гнев и отчаяние, и она с головой укрылась одеялом. – Тупая корова.

На следующий день Примми встала рано и, оставив сестру храпеть, собрала вещи. В сумке лежало кружево: чистое, аккуратно сложенное, ни разу не надетое. Ей было некуда в нем ходить. Перед уходом она решила поискать одну вещь, напоминание о былом, фотографию матери в молодости. Миссис Дилкес и Эдди были на кухне, поэтому она быстро и бесшумно порылась в буфете на втором этаже, но не нашла ничего. Не было ничего, связанного с отцом, словно он никогда не существовал. Никаких следов. Она, расстроившись, взяла свои вещи и спустилась вниз. Миссис Дилкес не выразила ни удивления, ни досады по поводу ее раннего отъезда. Эдди сидел за столом и жевал хлеб, запивая его чаем. Примми подошла и положила руки ему на плечи. Он продолжал жевать. Его глаза были пусты. Этим утром он был «плох», и не следовало ждать от него проявления любви. Она сжала его плечи.

– Присматривай за ним, мама.

– Я разве этого не делаю? – Миссис Дилкес оскорбилась.

Примми подошла к ней и поцеловала ее в худую щеку. В конце концов, это правда.

– Да, конечно.

– Ты еще приедешь к нам?

– Да, наверное… – Примми замялась. На самом деле она не сказала еще миллиона слов буквально обо всем. Но теперь уже не было времени, и поэтому сказала только о самом главном: – Если не смогу приехать в ближайшее время, пришлю деньги, как обычно.

– Хорошо.

Примми вышла из дома. На улице было по-прежнему холодно, на Гроув-Роуд завывал поднявшийся еще вчера ветер, он гнал пыль вдоль низких изгородей и ворошил мусор в канавах. Примми про себя простилась с этим домом, она знала, что больше не вернется сюда. Она не могла притворяться, даже перед собой. Прошлое не давало ей покоя. Теперь она должна стать самостоятельной. Но хорошо было бы найти ту фотографию.

– А куда мы пойдем сегодня вечером? – спросила Тея у Мориса.

Они сидели в маленьком кафе на Тринити-стрит и потягивали послеобеденный кофе. Это был второй день Теи в Кембридже. Морис нашел ей комнату на Джизус-Лейн, где заправляла миссис Мур, энергичная, жизнерадостная вдова. Стоило это всего пятнадцать шиллингов в неделю. Тея была в восторге от своего жилища и считала, что здесь так же роскошно, как в отеле «Риц».

Морис ответил весьма уклончиво:

– В гости к Луи Эвери. Мы с ним соседи.

– Какой он?

– По-моему, я рассказывал тебе о нем.

– Нет, я хочу знать, какой он на самом деле. Что ты о нем думаешь?

– Он отличный парень. – Морис принялся рисовать рожицу на запотевшем окне. Рот он нарисовал так, что получалась недовольная гримаса. – На самом деле он мне, в общем-то, не интересен.

– Я так и подумала. – Тея рассмеялась.

Она была приятно удивлена, увидев, насколько увереннее стал ее кузен после того, как уехал из Чилвертон-Хаус. Он, заботясь о ней, был решителен и ловок. Даже выглядел иначе: казался выше и стройнее. Выяснилось, что одежда может быть ему к лицу. Он носил ее немного небрежно, в нем уже жил университетский дух. Теперь, в теплом уютном кафе, его глаза сверкали под очками, он был похож на птицу, добрую и умную.

– Тогда почему же мы к нему идем? – спросила она, по-прежнему смеясь и удивленно качая головой.

– Не было смысла отказываться. Разве можно отклонять совершенно искреннее приглашение только на основании смутных ощущений? Мы ведь с ним не на ножах. Кроме того, я думал, тебе он вполне может понравиться.

– Не стоит идти только ради меня.

– Я все равно пойду. Иначе потом придется извиняться. В общем, он хороший парень, просто такие люди мне не очень нравятся.

– Чем же?