Полевые цветы

Ральф поднял брови.

– И тогда мы еще посмотрим, кто от кого зависит, – закончила Тея.

Она дрожала всем телом. Далси, взволнованная яростной речью Теи, встала рядом с ней. Ральф некоторое время пристально на них смотрел, затем запрокинул голову и рассмеялся, громко и раскатисто. Смех залил всю маленькую комнату. Этим смехом он давал понять Тее, что вся ее гордость, злоба и боль для него не более чем детский лепет.

Примми, протиравшая за дверью перила лестницы, недоумевала, что могло случиться веселого, поскольку пару минут назад инициатор встречи пребывал в крайне мрачном настроении.

Вдоволь насмеявшись, Ральф скептически покачал головой.

– Ты хорошо умеешь говорить, дочь. Прекрасная речь. А теперь я вам скажу, что собираюсь сделать с этими двумя комнатными растениями. Ваши молитвы услышаны. Я намереваюсь отправить вас в Вену на неопределенный срок. – Он окинул их веселым взглядом, словно ожидая, что от изумления они рассыплются в пыль.

– Прошу прощения? – сказала Далси.

– Я собираюсь отправить письмо Джессике фон Крифф, сестре вашей матери. На протяжении двух последних лет она приглашала меня навестить их семью, но я постоянно отказывал. Я считал, что ты, Далси, слишком молода, а у тебя, Тея, есть иные, более увлекательные занятия. Но теперь я вижу, что эта поездка – именно то, о чем вы мечтаете. Там вы будете жить как все, великолепно, я надеюсь. Там вы будете ходить на балы, в гости, на бесконечные вечеринки. Вас будут таскать по операм и театрам, вы будете наслаждаться всеми светскими удовольствиями, но… – он выразительно посмотрел на дочерей, – но от вас потребуется умение вести себя как следует. Поездка станет для вас одновременно увлекательной и полезной. Я уже заканчиваю письмо Джессике и сегодня же его отправлю. – Он сел и приподнял руки, прежде чем положить их на колени, словно говоря этим: «Вот так. Что скажете?»

– Понятно, – произнесла Тея.

– А теперь мы можем идти? – поинтересовалась Далси.

Ральф кивнул. Она повернулась и пошла к двери, а когда проходила мимо Теи, на ее губах появилась злорадная ухмылка. Дверь за ней закрылась, и послышались ее легкие шаги. Тея повернулась к Ральфу:

– Это несправедливо. И ты это понимаешь. А как же колледж?

– А в чем дело? У тебя впереди вся жизнь. Ты же сама сказала, что хочешь отсюда выбраться.

– Да, но жить самостоятельно – не значит тратить время попусту на бесконечные танцы и легкомысленные разговоры.

Ральф расхохотался, но на этот раз не так громко.

– Тебе еще нужно узнать, дорогая, что такое общество и что такое легкомыслие. И только тогда ты сможешь до конца узнать, насколько это пустые вещи. Ты поедешь в Вену. А когда вернешься, мы подумаем о колледже.

– Но ты же подарил мне пишущую машинку.

Тея была готова расплакаться. Это было полным предательством. Поцелуем Иуды. Но все это произошло тысячу лет назад, еще до грехопадения. С того момента ее мир взорвался, разлетелся, разбился вдребезги, и она, лишившись всякой опоры, оказалась посреди бесконечной голой равнины.

Ральф взял со стола карандаш и принялся точить его сначала с одного конца, потом с другого, бросая стружки на промокашку.

– А мама знает?

Это была зыбкая надежда, что Венеция ее спасет, поймет несправедливость этого драконовского наказания, остановит Ральфа.

– Нет, но она будет в восторге. Она всегда считала, что я не уделяю должного внимания вашему продвижению в обществе.

– Я не хочу никуда ехать. – Тея старалась, чтобы ее слова прозвучали сурово и решительно, но они были похожи на мольбу.

– Это пойдет тебе на пользу. Кроме того, кто-то должен присматривать за Далси.

– Это нечестно. Почему я должна быть надзирательницей? Ты разве не понимаешь, что для нее это не наказание? Ты даешь именно то, чего ей так хочется.

– Не совсем. Ей придется научиться сдерживать свои аппетиты, вести себя подобающе.

– Ясно. Иными словами, ты спешишь отделаться от нас обеих, как только мы начали доставлять тебе неприятности, перекладываешь всю ответственность на меня. А ведь это не я…

– Я знаю.

Лицо Ральфа вдруг стало грозным. Она, наверное, зашла слишком далеко. Он все еще вертел в руках карандаш: удар одним концом – поворот, удар другим – поворот. Тее стало казаться, что она похожа на этот карандаш, которым вертят как хотят. Если что-то будет не так, ее просто переломят. Тея направилась к двери. Обернувшись, чтобы закрыть ее за собой, она увидела лицо отца: он уже справился с раздражением и смотрел ей вслед печальным понимающим взглядом, перенести который было невозможно. Она поспешила закрыть дверь. Ей стало стыдно.

Когда она прошла через гостиную, на лестничной площадке появилась Далси, взволнованная, с горящими глазами.

– Ну, наконец-то все в порядке! – восхищенно воскликнула она.

– Да.

Далси не побоялась тайных приключений и была весьма довольна тем, что из этого вышло. После разговора с Ральфом, после поступка Далси Тея начала сознавать то, что раньше хранилось где-то в глубине ее сознания. Увидев свое отражение в большом зеркале, она поняла, что именно это было. Тея остановилась, внимательно разглядывая свое изможденное лицо, и заставила себя прознести так, словно изгоняла духов:

– Я ревную, – произнесла она сквозь зубы. – Я ревную и очень жалею о том, что это случилось не со мной.

Тея брела по коридрру в свою комнату. Ей вдруг все стало безразлично. Ее окружала разбитая скорлупа прежней жизни: статьи, которые она собиралась написать, лошади, на которых она так любила кататься, новая, еще не опробованная пишущая машинка. Какой теперь во всем этом смысл? У двери своей комнаты она остановилась. Сейчас ей не хотелось оставаться одной, она нуждалась в тепле и сочувствии. Тея постучала в дверь Мориса.

– Кто там? – Морис всегда был настороже.

– Это я, Тея.

– Да, входи.

Когда она вошла, Морис уже стоял посередине комнаты, он сделал шаг ей навстречу, но, поколебавшись, отступил и в результате остался на том же месте.

– Я тебе не помешала? – Тея взглянула на книги, разложенные на столе.

Морис махнул рукой.

– Ничего, я все равно не мог заставить себя заниматься.

Он подошел к столу и аккуратно сложил книги стопкой. Морис усвоил с ранних лет, что опрятность и порядок могут служить неплохой защитой от внешнего мира. Если все вещи убраны в шкафы и ящики, в них не сунет нос кто-нибудь любопытный. Хотя раньше, когда в доме царил террор Далси, убрав что-либо так, чтобы она не могла найти, можно было все только испортить. В те дни в его комнате царил полнейший беспорядок. Морис сочувственно посмотрел на Тею:

– Жаль, что утром так все получилось.

– Глупенький, почему ты извиняешься? Ты ведь не сделал ничего плохого.

– Я не совсем точно выразился. Мне было жаль тебя. Что сказал Ральф?

Тея обхватила себя руками, словно замерзла, и подошла к окну.

– Он отправляет нас в Вену. На неопределенное время. Это, видишь ли, пойдет нам на пользу. Мы научимся вращаться в обществе и вести себя как леди.

Его поразила горечь, прозвучавшая в ее голосе.

– Мне казалось, для Ральфа это не имеет никакого значения.

– Верно. Но он решил, что нам это необходимо. Для Далси это станет необходимым уроком этикета.

– А для тебя?

– Я еду присматривать за ней.

– Боже мой, это невероятно. Ведь она виновата, и ей же, как я понимаю, предоставляют каникулы, а на тебя возлагают родительские обязанности.

– Дело не только в этом.

Тея смотрела на голые вязы, стоявшие вдоль дороги: сейчас они были похожи на скелеты. Опять пошел дождь. Джордж Роулз разравнивал следы автомобильных шин на гравиевой дороге.

– А в чем? – Морис подошел и встал рядом с ней.

Тея нащупала его руку и сжала ее.

– Хороший урок не мешает преподать и мне. Есть вещи, которым я должна научиться. Он прав.

– Да. – Морису было совершенно очевидно, что она не станет рассказывать подробно, что это за урок.

Тея села у окна и потянула его за руку к себе. Она по-прежнему смотрела в окно. Ее, наверное, одолевали мысли. Не желая беспокоить ее, Морис тоже стал смотреть в окно. Он видел отсюда, как приезжали и уезжали Теннанты, слышал их взволнованные голоса, когда они встречались или расставались, смотрел со страхом и завистью, как они быстро и целеустремленно отправляются по своим делам. Отсюда он видел автомобили, которые, как драконы, с ревом проносились по дороге, и всадников, возвращающихся домой. Отсюда он видел Тею в тот день, когда она возвращалась, очень бледная, с охоты, а рядом ехал Джек Кингсли. Сейчас она выглядела так же, как тогда, тем морозным январским утром: бледной, растерянной, потрясенной.

– Поступок Далси просто отвратителен, – вдруг яростно произнес он. – Ей не может быть прощения.

Тея пожала плечами.

– Простить можно все, что угодно.

– Нет, я не согласен. – Морис вдруг решил сказать все, что думает. Все эти годы, на протяжении которых Далси причиняла ему столько неприятностей, он мечтал, чтобы ее наказали, но никогда не жаловался, не желая прослыть ябедой. Но теперь, когда Далси обидела Тею, он скажет все, что думает о ней, назовет вещи своими именами. – Она вела себя с Джеком как дешевая проститутка.

– Морис! – Тея улыбнулась нежно и удивленно.

– Да. И сцена, которую она устроила за завтраком, расстроив всех, нужна была лишь затем, чтобы шокировать нас. И это еще раз доказывает, что я прав. Что бы она ни делала, это все показное. Решительно все.

– Я знаю, знаю. – Тея сжала его руку. – Я знаю, она невыносима. Но она не стала бы такой, будь у нее больше радости. На самом деле единственное, что ей надо, – это радость, веселье, флирт и все тому подобное. Но поскольку она лишена всего этого, она и ведет себя безобразно.

– Ты великодушна к ней.

– Вовсе нет. Вчера ночью я была готова ее убить, а теперь просто устала. Такое ощущение, словно меня побили. Я хочу отдохнуть. Знаешь, – задумчиво продолжала она, словно разговаривая сама с собой, – в те времена, когда мама была совсем молодой, на домашних вечерах этим все занимались. Я имею в виду не жен и мужей, а молодых людей, которые собирались, специально чтобы пофлиртовать. На каждой двери вешали табличку с именем гостя, а когда все ложились спать, таблички меняли местами. На самом деле неплохо придумано.

– Конечно, Венеция…

– Ох, нет, мама – никогда. – Тея покачала головой. – Понимаешь, она любила отца.

Морис понимал. Тея восхищалась огромной любовью родителей, и преступление Далси состояло также и в том, что она разрушила ее представление о любви.

– Даже у короля Эдуарда была мисс Кеппел, – сказала Тея.

– Да.

– Я ее однажды видела. Я тебе не говорила? Она симпатичная, но не такая красивая, как королева Александра. Королева очень хорошая женщина: спокойная и сильная. У нее достаточно сил, чтобы нести свое бремя в чужой стране и оставаться с мужем, который не смог устоять перед симпатичной женщиной. Она не потеряла достоинства, и на самом деле король ее всегда любил. – Тея доверительно взглянула на Мориса.

Он был тронут. Казалось, что она исповедуется перед ним, проверяет правильность своих убеждений.

– Что меня больше всего расстроило в поступке Далси, – продолжала она, озабоченно глядя ему в глаза, ища в них полного понимания, – так это то, что она сделала это исключительно для себя. Не ради любви, не ради дружбы и даже не ради… – она подыскивала подходящие слова, – не ради обычного человеческого тепла. Она ничего не дала взамен. Ей было все равно.

Морис кивнул. Он мог это представить.

– На самом деле, – тихо сказала Тея, – я их видела. И это была не любовь, а прелюбодеяние, от чего предостерегает Библия.

– Жаль, что ты их видела, – нежно ответил Морис. – Не случись этого, ты бы, наверное, так и не узнала.

– Какое это имеет значение? – Ее голос сорвался. – Это произошло, теперь все пойдет наперекосяк. – Тея закрыла лицо руками. Ее подбородок задрожал. Она была расстроена.

– Так что насчет Вены? – изменил Морис тему разговора. – Когда вы уезжаете?

Тея покачала головой, не отрывая рук от лица, боясь расплакаться.

– Я много думал, – продолжал Морис, хотя на самом деле эта мысль пришла ему в голову только что, ослепив, как вспышка, – не захочется ли тебе съездить в Кембридж на несколько дней. Маленькие каникулы, подальше от всего этого. Перед отъездом в Вену… – Он запнулся и замолчал. Прежде чем продолжить, ему хотелось посмотреть на реакцию Теи.

– Правда? А ты уверен, что это не помешает твоим занятиям?

Сквозь тучи пробилось солнышко. Она хотела поехать. Морис, довольный своим успехом, решил действовать напрямую.

– Я уезжаю завтра или послезавтра. Здесь мне оставаться незачем. – Он помолчал, не желая показаться занудой и стремясь быть откровенным. – Чем раньше я уеду, тем лучше. Я подыщу место, где ты сможешь остановиться, скажем, в начале февраля. Мы будем делать, что захотим. Я покажу тебе окрестности, свожу в колледж, познакомлю с друзьями. Ральф вряд ли отправит вас раньше февраля. По крайней мере, я так думаю. Надеюсь, и погода будет хорошей. Еще есть время до твоего отъезда.

Тея обняла его и поцеловала. Он почувствовал слезы на ее щеке.

– Морис, дорогой. Мне так хочется поехать к тебе. Что бы я без тебя делала?

Джек поставил машину в гараж, не относя в дом чемодан, глубже засунул руки в карманы пальто и пошел вниз по холму, к вытянутому озеру, именем которого и называлось это место.

Было восемь часов. Ранний утренний туман почти рассеялся, но кое-где он все еще висел громадными изогнутыми перьями. На левом берегу темнела роща: остроконечные кроны были усеяны черными точками грачиных гнезд. На другом берегу озера, за туманом, стал виден другой холм, который отсюда казался гораздо внушительнее, чем был на самом деле. С самого детства он казался Джеку не просто грязным холмом, а загадочным, непостижимым местом. Хотя он и располагался на земле Кингсли, играть ему там не позволялось. Оттуда он не услышал бы, как его зовут домой, и там, в долине, было болото, в котором, по мнению Дафны, он мог бы найти ужасный конец. Но как только он впервые приехал домой на каникулы из Винчестера, забыл обо всех детских запретах и отправился на холм обследовать видневшиеся на вершине руины. Постройка была прихотью далекого предка Кингсли. Это была высокая башня, но почва под ней оказалась нетвердой, и она предательски наклонилась. Крыша разрушилась, так что теперь строение напоминало обломанный зуб. Но как только Джек обнаружил башню, она стала его любимым местом, именно тем, о чем он давно мечтал. Здесь он просиживал часами, просто наслаждаясь независимостью. Ему нравилось даже то, что башня могла в любой момент рухнуть, не оставив от него и мокрого места. У него не было ни братьев, ни сестер, которых он мог бы сюда привести. Единственным человеком, кого ему хотелось взять сюда с собой, была Тея, но он не знал, как пригласить ее. «Пошли посмотришь, где я прячусь»? Слишком по-детски. К тому же это значило для него гораздо больше. Но она всегда приезжала с семьей, и Далси наверняка стала бы докучать просьбами, чтобы ее взяли тоже. В конце концов место так и осталось его тайной.

У озера он пошел по берегу между деревьев. Неподвижный воздух наполнялся птичьим гомоном. В низине было сыро, и он поднял широкий воротник. Джек быстро шел сквозь молчаливую гвардию деревьев, ковер прошлогодней листвы заглушал его шаги. Тропинку перед ним перебежала белка и бросилась вверх по дереву. Ее заостренная мордочка высунулась из-за ствола, зверек уставился на него. Джек вышел из леса и стал подниматься по холму к руинам. Почва здесь была истощенной, и скот сюда не выгоняли. Неряшливый склон был изрыт заячьими норками и кротовьими ходами.

Башня на вершине холма стояла как пьяная, не теряя равновесия только благодаря наваленным под стену камням. Джек с усилием поднялся на вершину и обошел башню. Когда-то давно здесь была красивая арка, ведущая внутрь, но теперь здесь зиял пролом с лохмотьями сорной травы, пробивавшейся между камней. Пригнув голову, Джек вошел. В башне стоял ужасный запах, настолько сильный, что у него перехватило дыхание, и он прижал ладонь ко рту, чтобы остановить подступившую тошноту. Сначала в темноте не было ничего видно, но потом он смог разглядеть ровный земляной пол, потрескавшийся под корнями нескольких огромных чертополохов, стены, поросшие мхом, в дальнем углу – деревянный ящик, который он сюда притащил еще мальчишкой. В нем были свечи, спички, немного конфет, веревка, мотки проволоки, несколько номеров «Газеты для мальчишек», а также старая чайная коробка, где хранились самые большие его ценности: перочинный нож, кусочки мрамора и все тому подобное. Большинство этих вещей давным давно сломались и заплесневели, но у него не поднималась рука их выбросить. Сюда никто не ходил, они никому не мешали. Даже только потому, что они служили ему так долго, ему было жалко с ними расставаться. Пусть уж они, эти реликвии детства, лежат здесь, пока не рухнет башня.

Он прислонился к каменной стене, сполз на пол и сел, обхватив руками колени и глядя на разрушенную дверь. Плоское оранжевое солнце, похожее на монету, поднялось над вершиной холма. У Джека было ощущение, что он наконец в безопасности. Он подумал, что сейчас Венеция, наверное, уже прочла его письмо и либо поверила, либо сразу же поняла, что все это ложь. Далси и Тея, очевидно, уже встретились и сказали друг другу… Что? Он не мог забыть лицо Теи перед тем, как она попятилась к двери. Она была несчастна. Он до сих пор не мог поверить в то, что сделал. Видит Бог, он не хотел этого.

Джек горестно покачал головой. Неприятный запах снова напомнил о себе, ему стало любопытно. Он взглянул на темневший в полумраке деревянный ящик. Восходящее солнце осветило еще один лежавший рядом продолговатый предмет. Он поднялся, подошел и потрогал его носком ботинка.

Это был труп. Так как тело сильно разложилось, судить о возрасте человека было невозможно, но грязная внешность выдавала в нем бродягу. Когда Джек пнул тело, оно чуть отодвинулось, как мешок с песком, но поза не изменилась. От рваного покрывала отвалился кусок, открывая лицо или, вернее, то, что от него осталось, оно, искаженное дикой улыбкой, оказалось повернутым к Джеку. На щеках и в глазницах засуетились мухи, волосы валялись клочьями на земле, словно овечья шерсть.

Некоторое время Джек смотрел на него, потом перевел взгляд на ящик. Чайная коробка была открыта, ее содержимое разбросано по полу. Один маленький предмет показался ему незнакомым. Джек поднял его, чтобы лучше рассмотреть. Это был овальный медальон, очевидно принадлежавший страннику, слишком исцарапанный и заляпанный грязью, рассмотреть его было невозможно. Джек опустил находку в карман. В углу возле тела на земле стояла последняя свеча, почти догоревшая.

Джек снова подошел к покойнику и осторожно прикрыл его лицо шляпой. Потом он вышел из башни и, спотыкаясь, побежал с холма. Это место уже ему не принадлежало.