Полевые цветы

Джордж вышел из конюшни, неся в руках ведра. В самом дальнем конце двора был насос. От насоса через высокую каменную арку был хорошо виден фасад дома. Джордж поставил ведра и начал качать воду. Рычаг стучал и поскрипывал, вода бежала в железное ведро.

Вдруг входная дверь открылась и кто-то появился на пороге. Джордж поспешно и виновато опустил голову и стал качать еще яростнее. Одно ведро наполнилось, и, когда он подставлял другое, услышал гравиевый хруст приближающихся шагов. Он поднял голову. Это был капитан Кингсли.

– Привет, Джордж.

– Доброе утро, капитан.

Джордж смутился. Он не мог взять в толк, почему капитан Кингсли в элегантном пальто и кепке стоит с чемоданом в руке во дворе конюшни на предрассветном холоде. Необычность ситуации обескуражила его.

– Я уезжаю, – сказал капитан Кингсли очень спокойно и вежливо, как всегда. – Я не помешаю тебе, если выведу машину?

Джордж перестал качать и вытер окоченевшую руку.

– Я просто убираю навоз, сэр.

– Спасибо.

Джордж снова принялся качать ручку насоса, не сводя глаз с удаляющегося капитана. Через некоторое время тишину нарушил звук автомобильного двигателя: сначала приглушенный, но потом, когда машина выехала во двор, более громкий, надрывный. Капитан Кингсли медленно подъехал и остановился рядом с Джорджем. Он наклонился, положил руку на противоположную дверцу. Джордж подумал, что капитан выглядит необычно усталым. Скорее всего, похмелье.

– Мне пора уезжать. Честно говоря, мне очень неудобно, но боюсь, не смогу поехать сегодня на охоту.

Джордж изумился, что перед ним извиняются. Он покраснел и поднял тяжелые ведра. На его сильных обнаженных руках вздулись мышцы.

– Да, сэр. Жаль, что так. Спасибо вам.

Капитан Кингсли посмотрел на него, подмигнул, затем выпрямился, слегка хлопнул рукой по дверце машины, словно ставя точку в их беседе. Кингсли уехал, во дворе снова воцарилась предрассветная тишина. Джордж слышал, как одна из лошадей бьет копытом и мотает головой, очевидно испугавшись шума мотора. Он недоуменно покачал головой и вернулся к работе.

Джек не проехал и ста ярдов, как увидел на дороге Тею, которая шла в том же направлении, склонив голову и закутавшись в плащ. Поравнявшись с ней, он остановился. Тея посторонилась и ускорила шаг. Джек выключил двигатель, вышел из машины и окликнул ее.

– Тея, ты куда?

Она не ответила.

Он побежал за ней и, нагнав, пошел рядом.

– Ты куда? – снова спросил он.

– Никуда. – Ее голос был тихим, сдавленным, почти неслышным.

– Что ты делаешь? – Он осторожно взял ее за рукав, и она остановилась как вкопанная, хотя смотрела по-прежнему вперед, а не на него. Тея была бледна, под глазами большие темные круги. – Ты ужасно выглядишь.

Она бросила на него печальный взгляд.

– А ты, – ответила Тея, – выглядишь великолепно.

Он заслуживал этого. Он не мог ничего сказать, ничего сделать, чтобы унять ее боль. Он чувствовал себя негодяем.

– Я уезжаю, – сказал он, засунув руки в карманы и глядя под ноги.

– Очень хорошо.

– Очевидно, мне не стоит и мечтать о…

– Нет.

– Тогда, думаю, я должен попрощаться.

Но именно теперь ему меньше всего на свете хотелось расставаться с ней.

– Ты прав. До свидания, – сказала она холодно и высокомерно, что было совершенно не в ее характере.

Джек не мог больше смотреть, как она переменилась из-за того, что он сделал.

– Тея…

– До свидания.

Она быстро пошла прочь, плотнее кутаясь в плащ. Униженный, он повернулся и сначала пошел, а потом побежал к машине. Он проехал, не обернувшись, мимо Теи, не отрывая глаз от дороги. Когда он был уже достаточно далеко и она не могла его услышать, он запрокинул голову и проорал в плоское серое небо:

– Черт бы все побрал!

Но легче ему не стало.

За завтраком Венеция вежливо обратилась к Дафне Кингсли:

– Бедный Джек. Как жаль, что ему нездоровится и он не смог остаться. Когда вернетесь домой, передайте ему от нас привет. Он написал мне такое милое письмо.

Дафна вздохнула:

– Это доставило вам столько неудобств…

– Мне? Вовсе нет.

– Все равно…

Дафна чувствовала себя неуютно. Она хорошо знала своего сына и не сомневалась, что он нашел предлог для отъезда. Подобный поступок был не в его правилах, обычно он был очень щепетилен в своих отношениях с людьми. Она злилась на него, ей было неудобно перед своими друзьями.

– Молодые ни о чем не думают, – сказала Софи, словно подытоживая разговор. – Все им безразлично.

Софи была не тем союзником, которого искала Дафна. А может быть, ей что-то известно?

Венеция покачала головой.

– Он оставил мне прелестное письмо, в котором очень извинялся. Наверное, ему и правда нездоровится. Думаю, он поступил правильно.

– И умчался на рассвете? Не знаю… – снова вздохнула Дафна и улыбнулась Венеции, зная, что та ее понимает, и все же сожалея, что так получилось.

– По-моему, не стоит искать здесь никакой другой причины, – предложила Венеция, которая как раз этим и занималась в течение последних трех часов. – Мы все хорошо знаем друг друга, и думаю… – Она взглянула на Ральфа, ища в нем поддержки.

Тот объяснял что-то Роберту Кингсли. Он наклонился к нему и для большей убедительности стучал по столу указательным пальцем. Почувствовав на себе взгляд, он обернулся.

– Прошу прощения?

– Мы про Джека. Мы ведь его понимаем, правда?

– Конечно. Если бедняга неважно себя почувствовал, надо позволить ему сбежать и ненадолго спрятаться. Подозреваю, мои дочери не дали ему уснуть до рассвета. Я его ничуть не осуждаю. Боже упаси.

«Мои дочери»… Венеция посмотрела на Тею. Далси, как обычно, за столом не было.

– Ты поедешь на охотничий праздник, дорогая? – спросила она.

Тея оторвала взгляд от своего тоста, к которому едва притронулась. Отсутствие аппетита за завтраком было ей совершенно несвойственно.

– Нет. Думаю, нет. В другой раз.

– Я слышала, Джордж уже подготовил лошадей. Ты уверена, что не поедешь?

– Я же сказала, – отрезала Тея и тут же закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. – Прости.

– Что такое со всеми сегодня утром? – поинтересовалась Софи.

Морис снял очки и принялся тереть глаза. Венеция присмотрелась к Тее внимательнее. Девушка выглядела утомленной: бледная, глаза запали, под ними большие черные круги.

– С тобой все в порядке, дорогая? – заботливо спросила она. – Ты выглядишь совершенно измотанной. Уж не собираешься ли ты слечь?

– Со мной все в порядке. – Тея улыбнулась, стараясь сгладить этим свои резкие слова. – Спасибо, со мной все в порядке. Честное слово.

– До стола ты, по крайней мере, доплелась, – заметил практичный Обри. – Далси еще валяется в постели.

– Верно, – сказала Софи.

Казалось, она приготовилась продолжить проповедь, но Ральф пристально посмотрел на нее, и она тут же притихла, сжала губы, давая понять, что в другое время и в другой обстановке сказала бы больше.

Роберт Кингсли наклонился к Тее, взял ее за руку и дружески потряс.

– Ночью было бурное веселье, да? После того как старые зануды пошли спать?

– Так, поиграли немножко.

Его рука была тяжелой и горячей. Его веселость, всегда казавшаяся приятной, теперь была грубой, навязчивой. Тея чувствовала себя загнанной в угол.

– Я не называла бы это бурным весельем.

– А мы назвали бы? – парировал он.

Они с Ральфом рассмеялись.

Обри откинулся на стуле и громко хлопнул себя по ноге.

– Поскольку Джек уехал, а у Теи нет желания, я тоже не поеду на охоту…

Вошла Далси, и он посмотрел на нее. Она была свежей, цветущей.

– Боже правый. – Ральф уставился на нее. – За что мы удостоены такой высокой чести?

– А почему бы и нет? Я проголодалась и решила позавтракать.

– На тебя приятно посмотреть, – произнес Роберт Кингсли, когда Далси подошла к столику с закусками, чтобы положить себе ветчины.

Она села рядом и одарила его лучезарной улыбкой.

– Как самочувствие? – Далси обратилась ко всем. Она держалась бодро, словно хотела прогнать апатию окружающих.

– Сегодня мы уже без Джека, – сказала Венеция. – Ему нездоровилось, и он уехал домой.

– Да? – Далси намазала хлеб маслом и взяла с тарелки ломтик ветчины. – Жаль. Еще вчера он, кажется, был совершенно здоров.

– Нам кажется, что это вы, девушки, его утомили, – усмехнулся Роберт.

Далси, как белка, грызла тост.

– Мы? Да никогда! Разве это мы, Тея?

– Не думаю… – Тея была готова сквозь землю провалиться со стыда.

Обри поднялся из-за стола.

– Ладно, с вашего разрешения…

Вдруг, нахмурившись, Морис неожиданно заявил:

– Вчера вечером Далси изображала Саломею и преподнесла Джеку баранью голову.

Далси резко подняла на него глаза. Сообщать что-либо подобным образом было не в правилах Мориса. Теперь об этой забаве узнали все, это ей не понравилось. Тея тоже посмотрела на него. Казалось, он был таким же, как всегда. Скорее всего, он просто пытался угодить, объяснить Софи, в чем именно заключалось их вчерашнее «бурное веселье».

– Она была великолепна, – продолжал он. – И изобразила все весьма вдохновенно.

– Заткнись, Морис! – Голос Далси прозвучал, несомненно, чересчур резко.

– Вероятно, пикантное было зрелище? – осведомился Роберт. – Устроила спектакль?

Далси раздраженно пожала плечами.

– Глупости, – возразила она. – Мы просто играли.

– Ты была неотразима.

Морис, казалось, собирался и дальше идти по самому острию бритвы.

– Чепуха!

– Нет, правда. И Джек так считает. Он ведь сразу угадал, кого ты показывала.

– Ну, конечно, он угадал! – Это Софи произнесла настолько необычно оживленным тоном, что все тут же обратили на нее внимание. – Это было крайне удачное представление.

– Что вы хотите этим сказать, тетя Софи? – спросила Далси тонким, срывающимся голосом. – Ведь вас там не было.

– Возможно, не с самого начала… – Софи загадочно улыбнулась. – Но финал я застала.

– Правда?.. – Далси засмеялась и обвела взглядом присутствующих, ища у них поддержки, доказательств того, что это невозможно.

Софи театрально сцепила руки под подбородком, ее увядающее лицо уже выражало некое раздражение.

– Ты прекрасно вошла в роль, – заявила она. – И я могу это подтвердить.

Теперь уже Ральф бросил на сестру угрожающий взгляд.

– Софи, может быть, ты все-таки объяснишь, что значат все эти твои туманные намеки? – потребовал он объяснений.

– Ни на что она не намекает, – запротестовала Далси. – Как она может на что-то намекать?

– А ты помолчи. – Ральф не сводил глаз с Софи и даже не взглянул на дочь. – Мы тебя слушаем.

– Если ты хочешь…

– Да, хочу.

– Очень хорошо. Как помните, я вчера рано отправилась спать. – Софи замолчала и обвела глазами аудиторию. Она не могла припомнить, когда в последний раз привлекала к себе внимание такого количества людей одновременно. Ее охватило радостное волнение. Ей было приятно, что все замолчали в ожидании ее рассказа. Стало так тихо, что было бы слышно, как упала иголка.

– Знаем, знаем, – нетерпеливо подгонял ее Ральф.

– Хорошо. Несмотря на то что рано вас оставила, уснуть я не могла: во-первых, было очень шумно, а во-вторых, за эти дни я снова убедилась, что обильная пища не идет мне впрок. Промучившись примерно до часа ночи, я решила спуститься выпить минеральной воды и заодно немного пройтись… – Она снова замолчала. По лицам племянниц она поняла, что они уже обо всем догадываются. Они поняли, что их ждет и что им придется как-то выкручиваться, отрицая все сказанное теткой. – На лестнице я столкнулась с миссис Дакхэм, она уже поднималась к себе, но была так любезна, что пообещала принести мне воды. Тогда я пошла в библитеку, чтобы взять что-нибудь почитать. Выходя оттуда, я услышала шум. – Она в очередной раз замолчала, поджав губы.

– Шум? – переспросила Венеция.

– Да, было очень шумно.

Снова тишина.

– Какой шум? – поинтересовался Роберт. – Крысы? Воры? – Он весело рассмеялся, но никто не обратил на него внимания.

– Я сразу не поняла, в чем дело. Но в этот самый момент на лестнице появилась Тея.

Тея! Все посмотрели на нее. Новое действующее лицо на сцене. Какое отношение имела она ко всему этому? Атмосфера накалялась.

– Тея спустилась и взяла в столовой апельсин, – продолжала Софи. – А затем она пошла по дому, словно кого-то искала. Меня она не заметила. Наконец она открыла дверь большой гостиной. Там-то она их и обнаружила.

– Кого? – невинно уточнил Морис.

У Теи бешено колотилось сердце, она вспыхнула от стыда. Далси откинулась на спинку стула и всплеснула руками:

– Там были Джек и я. Кто же еще?

– Да? – В Дафне Кингс проснулось любопытство. – И?..

Софи величественно поднялась.

– Далси вам сама расскажет, – объявила она. – Я вижу, что теперь она солгать не посмеет.

С этими словами она вышла. Туманным облаком всех окутало беспокойство. Ральф повернулся к Далси:

– Ты намерена закончить рассказ?

– Придется! – Далси рассвирепела. Ее загнали в угол, но сдаваться она не собиралась. – Тея застала нас с Джеком на преступном месте, или как там это называется…

– На месте преступления, – негромко подсказал ей пораженный Морис.

Кто-то тихо вздохнул. Поступок Далси был столь ужасен, что даже признание не смягчило ее вины. Гомер толкнул дверь лапой и принялся вертеться у стола, выпрашивая объедки. Но повисшая в комнате тишина подействовала даже на него, он сел у ног Ральфа, не сводя с хозяина глаз. Ральф заговорил первым.

– Это правда? – обратился он к Тее.

Она молчала.

– Смотри на меня.

Она посмотрела ему в глаза.

– Это правда?

– Да.

– Далси?

– Конечно. Ты же слышал, что сказала тетя Софи. – Далси резко поднялась. – По-моему, меня здесь больше не хотят видеть, поэтому я пойду.

– Сядь!

Далси опустилась на стул, ее щеки пылали, но губы были плотно сжаты, а голова гордо поднята. Она не собиралась мириться с подобным отношением к себе. Венеция поставила локоть на подлокотник кресла и прикрыла глаза рукой. Дафна Кингсли поднялась и вышла. Дверь за ней закрылась, из коридора послышалось приглушенное всхлипывание.

– Скажи мне только одно, – промолвил Ральф. – Кто, по-твоему, несет ответственность за эту… связь?

– Видишь ли, участвуют обычно двое…

– Это мне известно. – Громадная рука Ральфа опустилась на стол с такой силой, что приборы со звоном подпрыгнули. – Я повторяю, – очень тихо произнес он. – Кто?

– Я его соблазнила.

Вот оно, это слово. Тея была не в силах поднять глаз на Далси. Как она могла? Как могла оказаться столь глупой, безрассудной, жестокой?

– Хорошо. – Голос Ральфа сразу стал деловым. – Заканчивайте завтрак. Я хочу видеть тебя и Тею у себя в кабинете через час.

– Хорошо, я пойду прямо сейчас.

– Нет, через час. Сейчас я за себя не отвечаю. – Он повернулся к Роберту. – Боб, может быть, пройдемся?

Роберт Кингсли вышел в сад за Ральфом. Казалось, что за эти несколько минут он сильно постарел.

Обри подошел к камину и стал яростно ворочать горящие поленья. В нависшей тишине Морис передвигал в тарелке крошки от тоста. Далси взяла ломтик ветчины и откусила кусочек. Жуя, она посмотрела на оставшихся за столом.

– Он сказал мне закончить завтрак, – сообщила она насмешливо, как бы извиняясь за свой хороший аппетит. – Я это и делаю.

Дверь оставалась открытой. Через несколько секунд послышались торопливые шаги и в столовой вновь появилась Софи.

– Я не оставила здесь свои очки?

– Не знаю, – машинально ответила Тея. Она не верила своим глазам, даже подумать не могла, что тетка вернется.

– Кстати, а зачем они вам? Вы, кажется, прекрасно видите и без них. Даже в темноте. – Голос Далси дрожал от ярости.

Софи не обратила на нее внимания. Казалось, она просто не расслышала ее слов. Торопливо подойдя к своему месту, принялась искать пропавшие очки.

– Их здесь нет, – объявила она наконец. – Ладно. Чем мы сегодня займемся?

Обри недовольно фыркнул.

– Вам следовало бы знать, тетушка, что благодаря вашей честности и неосмотрительности Далси сегодняшний день безнадежно испорчен. Лично я не собираюсь ходить тут на задних лапках. Я еду кататься. Всего доброго.

Он вышел. Тея почувствовала гордость и расположение к брату. Его откровенность, невозмутимость по поводу случившегося – именно то, что ей так сейчас нужно. Все остальные были готовы участвовать в драме Далси и поддерживать эту самозваную примадонну. Морис сидел неподвижно, как изваяние.

Вдруг Софи наклонилась и, улыбаясь, погрозила пальцем у самого лица Далси.

– До чего же ты капризная девчонка, Далсимер, – проговорила она без всякого стеснения. – Как была маленькой капризной девочкой, так и осталась.

Ровно в десять часов Далси и Тея стояли у двери кабинета Ральфа. Чета Кингсли уехала полчаса назад. Обри отправился кататься верхом. Венеция и Морис пошли в свои комнаты, София сидела в библиотеке и рукодельничала. В доме было тихо. У них за спиной Примми, стоя на коленях, чистила ковер: очень тщательно, ползая по нему из конца в конец. Она знала, что-то случилось.

Тея постучала.

– Входите.

В кабинете Ральфа был беспорядок. Свалка в полном смысле этого слова, сплошной хаос. Слугам сюда заходить запрещалось, и поэтому страшный кавардак дополнялся пылью и грязью. Эта маленькая комнатка отражала все самое худшее в Ральфе, словно только здесь он был самим собой. Вещи валялись там, где он их бросал. Корзина для мусора была переполнена бумагами: письмами в газеты, неподписанными договорами, старыми журналами. На книжных полках царил такой же беспорядок. Книги стояли не той стороной, просто лежали, некоторые из них были открыты. Можно было подумать, что хозяин судорожно их просматривал, отыскивая какое-то нужное место, но, не найдя, бросал их, словно раненых на поле боя: с безвольно свисающими с полок страницами, разодранными корешками, потрепанными и потертыми обложками. Стол был завален бумагой, как чистой, так и исписанной торопливым размашистым почерком Ральфа. В углу валялся старый пиджак, но котором спал пес. Рядом стояли две миски, в одной из них была вода, где плавали мухи. Все вокруг покрывал толстый слой пыли, на ковре валялись комки пуха и собачьей шерсти, стоило открыть дверь, как они начинали двигаться, словно перекати-поле в заброшенном городе.

В этом кабинете Тея всегда вспоминала увиденную в детстве картину. На ней был изображен Бетховен, старый, оглохший, с растрепанными волосами и горящими глазами. Он так сильно бил по клавишам рояля, что струны оборвались и торчали из-под крышки, как оголенные нервы. Рисунок испугал ее – столь сильна была сражающаяся с отчаянием личность. И точно так же ее пугал кабинет отца.

Ральф стоял у окна, спиной к двери. Тея снова подивилась его громадной фигуре, его росту, его широким плечам, загораживающим почти весь оконный проем. Он стоял, сложив руки на груди и слегка склонив голову, словно в глубоком раздумье. Тея знала, что это не так, что сейчас он повернется к ним и станет неумолим.

Далси хотелось как можно скорее вступить в схватку.

– Ну, – сказала она, убрала со стула старые газеты, села и изящно положила ногу на ногу. – Мы пришли.

Ральф не отвечал. Он стоял молча еще целую минуту, а потом медленно к ним повернулся. Он был холоден, но в нем кипел гнев. Вспыльчивый и несдержанный по мелочам, он мог совладать со своими чувствами, когда речь шла о чем-то действительно важном. Сейчас Тея вспомнила, что ни разу в жизни отец не ударил ни ее, ни кого-либо другого. Он был таким большим и сильным, что его ярость сама по себе являлась предостережением. Дети чувствовали, когда он был готов их ударить, и, возможно, он не раз был на грани этого, но его сдерживало присутствие Венеции. А теперь ее здесь не было. Все эти годы они жили как бы в кредит, и сейчас наступил час расплаты. Тее было по-настоящему плохо от страха. Ральф, слегка нагнувшись, оперся руками о край стола. Тея смотрела на пульсирующие, вздувшиеся, толстые, как канаты, вены, на густые черные волоски на запястьях, на большие усы и густые брови.

– Знаете, – тихо и спокойно спросил он, – знаете, что меня больше всего огорчило в этом некрасивом деле?

Тея покачала головой. Далси барабанила пальцами по коленке, не сводя глаз со своих ногтей.

– Я понял, что мои дочери глупы! – Последнее слово было выплюнуто с отвращением. Это было одно из самых обидных его ругательств. – Я всегда думал, что, какими бы они ни стали: своевольными, бестактными, гордыми, ошибающимися… – он повернулся к Далси, – никогда не совершат того, что выйдет за рамки общепринятых норм приличия. – Он помолчал. – Но теперь, – продолжал он, и его голос резанул их, как бритва, – оказывается, что вы словно малые дети: глупые, неразумные, не способные отвечать за свои поступки… – Ральф махнул рукой, высказывая этим свое презрение к ним, что, будь у него время, он бы вылил на них целый поток брани. Пачка бумаги, лежавшая на краю, соскользнула со стола, листы разлетелись по полу. Никто их не поднимал. – Далси. – Голос Ральфа вдруг стал вежливым. Словно хирург занес над ними свой скальпель, чтобы расчленить их с ужасающей аккуратностью. – Ты меня огорчаешь. Ты сказала… – Он замолчал и сдвинул брови, будто еще не верил, – сказала, что соблазнила Джека Кингсли.

– Да. – Далси смотрела на него дерзко, открыто.

– И сколько же ты знаешь мужчин, моя дорогая?

Она недовольно надула губы.

– Очень немного.

– Скольких ты знала в библейском смысле слова? Ты меня понимаешь? – Он слегка склонил голову и вопросительно посмотрел на нее.

– Никого. – Далси потупила взгляд.

– Прошу прощения?

– Никого! – прокричала она, морщась от унижения.

– Именно. Следовательно, данный эпизод мы можем рассматривать как простое удовлетворение любопытства. Ты устала. Ты выдумала себе, что томишься в неизвестности. Поэтому ты посмотрела по сторонам и выбрала Кингсли, частого гостя и друга детства.

– Ты говоришь так, словно он не мог поступить никак иначе. Почему во всем виновата одна я? – Далси чуть не плакала.

– Дорогая, – сказал Ральф. – Я абсолютно уверен в том, что бедный Кингсли до сих пор жалеет о каждой секунде этого некрасивого любовного приключения. И он, возможно, будет жалеть до конца своих дней. Далси, он выполнял твой каприз, как это делаем все мы с самого дня твоего рождения.

– Вы никогда бы об этом не узнали, если бы тетя Софи не…

– Хватит! Твоя тетя – несчастная озлобленная женщи-ина. Хотя я тоже считаю, что она повела себя не совсем правильно. Но что сделано, то сделано. А ты не проявила ни деликатности, ни такта, когда она тебя выдала, ни сколько-нибудь достоинства. Ты согласилась, что виновата, и даже не попыталась оправдаться. Ты сама захотела взять на себя вину. Ладно, ты получила, что хотела. Я обвиняю во всем именно тебя.

Далси пожала плечами, ее губы дрожали, она заерзала на стуле.

– Мне стыдно за тебя, Далси, – жестко продолжал Ральф. – Не за то, что ты сделала, – это всего лишь одно из самых больших доступных нам удовольствий, а из-за того, как ты сама относишься к этому. – Он перевел внимание на Тею. – А ты, Тея? Как ты могла ей в этом потворствовать?

– Я едва ли потворствовала этому. Я даже не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты понимаешь, моя девочка, ты все понимаешь. Ты знаешь в глубине души, что была соучастницей этого происшествия и что несешь за это такую же ответственность, что и Далси.

– А что мне оставалось делать? Побежать к тебе и все рассказать?

– Да, именно так, – ответил ей отец. – До сих пор ты оказывала на Далси только хорошее влияние, – продолжал он, словно Далси вообще не было в комнате. – Я доверял тебе, ты помогала ей быть более сдержанной, не впадать в крайности, помогала развивать ей то хорошее, что в ней есть, дружески ее критиковала, если она заходила слишком далеко. Но вчера вечером и сегодня утром ты сняла с себя эту ответственность.

Тея глубоко вдохнула.

– А кто виноват в том, что мы так глупы? – раздраженно спросила она. – Кто виноват в том, что мы уже разочаровываемся во всем? Что мы незрелы и нецивилизованны? Кто виноват в том, что нас сжигает любопытство? Кто? – Она пристально смотрела на Ральфа, впервые в жизни испытывая к нему ненависть. Она ненавидела его за неимоверное мужское самомнение, за ум, за эгоизм, за слепоту. – Ты во всем этом виноват. Все это из-за тебя! Да, ты хотел, чтобы мы выросли образованными, чтобы у нас было чувство собственного достоинства, чтобы мы были самостоятельными и независимыми. Но разве ты учил нас, как вести себя в обществе? Когда ты устраивал для нас праздники? Или приглашал к нам гостей? Никогда! Ты похоронил здесь маму. Теперь хоронишь и нас, превращая в старых дев еще до того, как мы выросли. Почему мы не можем быть как все остальные девушки и жить в свое удовольствие? Почему мы должны быть другими? Мы прозябаем здесь, словно комнатные растения, думаем о каких-то пустяках, считая дни. И ты пытаешься нас уверить, что мы вполне можем довольствоваться твоим обществом? А это вовсе не так! И я – первая, кто этим недоволен! И чем скорее я смогу отсюда выбраться и зажить своей жизнью, тем лучше! – прокричала она и умолкла.