Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй

© Софья Ролдугина, текст, 2026

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2026

Пролог

Агата рядом

ОСЕНЬЮ ГОРОД У МОРЯ УМОЛКАЛ.

Отступала вдруг выматывающая, истеричная жара; исчезали толпы туристов; улицы становились пустынными и гулкими. Берег выцветал: сворачивались яркие тенты сувенирных лавок, затихали наглые зазывалы… И в этой обескураживающей тишине одним прекрасным днём взгляд выхватывал в тускло-зелёных кронах ясеней, выгоревших за лето, первый жёлтый лист, ошеломительно яркий.

Это был словно бы сигнал.

Ночи делались зябкими. С северо-востока начинали дуть сердитые, напористые ветра. Уезжали из гостиниц последние, самые храбрые постояльцы, а шумные рестораны и караоке у первой полосы закрывались – до следующего сезона… Жизнь замедлялась так сильно, что иногда чудилось – она остановилась вовсе. Но, разумеется, не везде: были и другие заведения, не для приезжих, а для своих, и вот там-то всё оставалось по-прежнему, разве что случайные гости заглядывали реже.

Как, например, кофейня «Маяк».

Летом её вывеска терялась на фоне яркого неона. Самая простая – некрашеный деревянный щит, подсвеченный тёплыми жёлтыми огоньками, а на нём, конечно, маяк собственной персоной, чуть кривоватый, красноголовый, как подосиновик, и полосатый. Внутри – небольшой зал, приглушённые желтоватые лампы с медными абажурами, выцветшие за несколько лет оранжевые и лимонные диваны, высокие тонконогие стулья у стойки бариста, башенки из чистых белых чашек и блюдец, глянцевая красная кофемашина… Окна были в пол. По стенам в мелкую вертикальную дощечку вился плющ – живой, настоящий, за годы бережного ухода бесстыже разросшийся. То там, то здесь висели старые чёрно-белые фотографии с видами города, ретроплакаты – и, конечно, открытки со старинным маяком, которому заведение обязано было своим названием.

Сам маяк – аварийный, опасный – снесли лет пятнадцать назад. Поговаривали, что его силуэт и призрачный свет иногда являлся туманными осенними ночами или в период коварных зимних штормов.

Но это, конечно, была всего лишь местная байка. День нынче выдался тихий. Бариста, долговязый парень с каштановыми кудрями, безжалостно стянутыми резинкой, скучал, отрешённо уставившись в окно. Зал пустовал, если не считать странной женщины, занявшей столик наискосок от стойки.

За окном дул норд-ост, гоняя по улице сухие листья; бормотало на полке старое радио, и звук его иногда прерывался треском.

«…Надвигается буря. Эта северная гостья уже получила имя – „Агата“, и уже через два дня она достигнет побережья. Рекомендуем в непогоду оставаться дома…»

Единственная посетительница, впрочем, мало интересовалась новостями.

Это была рослая костлявая женщина с пышными седыми волосами, в пёстрой косынке, повязанной на пиратский манер. Резковатые черты лица смотрелись бы зловеще, если б не лучики морщин, выдававшие привычку часто улыбаться. На самый кончик длинного носа съехали очки в тяжёлой роговой оправе. Женщина куталась в потрёпанную кружевную шаль, а из-под юбок – их было шесть или семь, все асимметричные, синие и серые, в оттенках штормового моря, – застенчиво выглядывали растоптанные кеды.

– Та-ак, – пробормотала она, взболтав кофе в высоком прозрачном стакане. Льда там было столько, что при одном взгляде становилось зябко; прозрачные кубики перестукивались гранями и трескались с тихим интригующим звуком. – Посмотрим-ка, что нас ждёт.

Отставив стакан, незнакомка перетасовала колоду и вытянула несколько карт одну за другой. Изображения чем-то напоминали Таро, но в то же время отличались. На картах не было ни подписей, ни цифр – просто картинки.

Звякнул колокольчик над дверью; бариста встрепенулся и шагнул к стойке, состроив дежурно-вежливое выражение лица.

– Дурак, – хмыкнула женщина, разглядывая карту с изображением юноши в цветастом трико. Улыбка его казалась несколько вымученной. – Значит, новый этап, свобода, творчество! Выход за привычные рамки и, возможно, любовь. Недурно, недурно!

Загудела кофемашина, размалывая зёрна. Поплыл в воздухе бодрящий аромат, перекрывая даже солёный запах моря, ворвавшийся через приоткрытую дверь.

– …Можно только покрепче сделать? – попросила звонко девчонка, перекрикивая шум. – Я всю ночь историю учила, голова не соображает!

– Можно, конечно, но вообще-то ночью лучше спать…

Тонкие узловатые пальцы перевернули следующую карту.

– Письмо, значит, – негромко хмыкнула женщина, не обращая внимания на возню у стойки. На карте был нарисован гонец со свитком. – Знак из прошлого, который повлияет на нынешнюю жизнь. Шанс исправить ошибку… нет, скорее, даже разрешить давнее недоразумение. Кому это так повезёт, хотела бы я знать?

Бариста тем временем доделал кофе и вручил девчонке стакан – одновременно с тем, как у неё зазвонил телефон. Отвечая на звонок, она неловко повернулась и едва не врезалась в следующего посетителя.

– Да, да, уже бегу, но ты угадай, кого я видела около почты…

Женщина в очках проводила её взглядом и вернулась к картам.

– Узы, – вздохнула она, разглядывая картинку, на которой были изображены две ведьмы в пышных шляпах, старая и совсем юная; руки их оплетала одна и та же лоза. – Что ж, узы могут тяготить. Но если отсечь их, можно лишиться чего-то важного… О, дальше у нас отшельник! Каков красавец – сидит в золотой башне, далеко глядит, всё видит! Но так недолго и возгордиться, а где гордыня – там одиночество.

Следующему гостю, хмурому старику, не нужно было ни сиропов, ни молочной пенки, ни корицы. Он заказал чёрный кофе с кардамоном, опрокинул в себя маленькую чашку, словно не чувствуя вкуса, и вышел. Зал снова опустел; бариста заскучал. Женщина в очках тоже не спешила доставать последнюю карту, точно оттягивая этот момент, и, глядя в сторону, бормотала себе под нос:

– Сложно, сложно… Не складывается. Нужно то, что могло бы связать всё это воедино, наполнить смыслом. Может, сжульничать? Да, решено!

Она подхватила колоду со стола, стакан и, подскочив к стойке, быстро спросила:

– Молодой человек, не вытянете мне карту? И, если можно, добавьте в кофе льда!

Кудрявый бариста вздрогнул от неожиданности, однако исполнил обе просьбы. По его вежливой, хотя и несколько вымученной улыбке было видно, что он и не с такими просьбами сталкивался – и, пожалуй, привык. Тем временем женщина вернулась за свой стол, пригубила ледяной кофе, глубоко вздохнула… и перевернула наконец карту.

– Влюблённые! – На тонких губах появилась торжествующая ухмылка. – Как я сразу не догадалась! Ну конечно, любовь – двигатель всего и самая прочная связь… Только ведь ещё ничего не решено.

Женщина вздохнула и обернулась к окну. Ветер крепчал; в тучах то появлялись голубые оконца-просветы, то снова затягивались. Сухие пожелтевшие листья кувыркались по тротуару. Прохожие спешили, кутались в шарфы, не обращая внимания друг на друга, каждый по своим делам, и не пересекались даже взглядами.

Где-то жалобно мяукал кот.

Шипело и хрипело радио, очень тихо, едва слышно.

Женщина в очках пробарабанила пальцами по столу, а потом сгребла все пять карт и разложила их веером.

– И всё-таки любопытный расклад, – негромко произнесла она. – Пожалуй, задержусь здесь, поброжу… Понаблюдаю.

Неожиданно дверь распахнулась, точно из-за порыва ветра. Створку заклинило; колокольчик зазвенел, болтаясь из стороны в сторону. Ругнувшись, бариста выбрался из-за стойки и прикрыл дверь, отсекая зябкий осенний воздух, а когда обернулся, то зал был пуст.

Странная женщина исчезла – вместе с картами и своим кофе, холодным, как зимние шторма.

История первая

Дурак

ЕЩЁ ДАЖЕ НЕ ВКЛЮЧИЛСЯ БУДИЛЬНИК, а Март уже понял, что день будет так себе.

В последнюю неделю как-то резко, неотвратимо похолодало. Обычно после долгих месяцев удушающей жары это дарило облегчение, но нынче осенью всё шло наперекосяк. На город надвигался шторм, и оттого воздух словно пронизывала тревога… Наверное, поэтому и сны были тревожные тоже. Уже которую ночь кряду Март возвращался на шесть лет назад, в то лето, когда он попытался поступить в художественный институт.

И провалился.

Родным тогда Март признался не сразу. Тянул почти месяц, подрабатывал официантом, жил у друзей – то у одних, то у других. Наконец набрался храбрости и вернулся. Самое ужасное, что дома его даже никто не упрекнул, не посмеялся, что вот такой дурак, мечтатель, решил посвятить себя искусству. Мать, сухонькая и как будто бы постаревшая, обняла крепко, привстав на мыски, и шепнуло на ухо: «Ты только не расстраивайся, мы тобой гордимся, ты в училище лучше всех был». Отец молча похлопал по плечу – ободрил, как сумел.

Конечно, Март не сдался после первой попытки. Дважды ещё штурмовал столичный университет, с каждым разом набирая всё меньше баллов… Да и до сих пор не смирился, если честно: планировал на отложенные деньги нанять репетитора, начать заниматься весной, а потом попробовать снова. Но с каждым годом на это оставалось всё меньше времени. Старшие сёстры вышли замуж и разъехались, родители после ковида изрядно сдали, и семейный бизнес – кофейню «Маяк» – Март тянул теперь почти что в одиночку.

А сейчас, в несезон, когда уволились временные работницы, и без всяких «почти».

«Надо вставать, – подумал он, угадывая, который час, по отсветам восходящего солнца на скошенном потолке мансарды. – Сегодня много дел. Надо будет до работы разобраться со счетами за электричество, да и по налогам что-то странное пришло…»

Накатило уныние.

Март сел на кровати, и почти сразу же экран телефона засветился. Послышался плеск волн – сперва тихий, а затем всё громче и громче, по нарастающей…

«И звук будильника тоже надо сменить».

Родители ещё спали.

Зато проснулись кошки, все три. Зевая, Март рассыпал корм по мискам, пока пушистые негодницы отирались у его ног, затем поменял воду на свежую. Почистил лоток; собрал с лестницы игрушки и кучей ссыпал на кошачью лежанку. Наскоро умылся, поскрёб щёки бритвой, влез в спортивный костюм и выскочил на улицу.

В лицо дохнуло осенью.

Дом, первый этаж которого занимала кофейня, стоял на углу, на холме, и немного напоминал настоящий маяк – тоже высокий, с белёными стенами и красной черепитчатой крышей. По южной стороне вился девичий виноград; плети лишь чуть-чуть не доходили до мансарды. Сейчас он уже начал краснеть – появились первые багровые отметины в густой зелени, словно глянцевые акриловые мазки…

– Красиво, – пробормотал Март. – Интересно, а акрил у меня совсем засох или… А, ладно.

Отгоняя неуместные мысли, он потянулся, размялся немного и побежал вниз по тротуару.

С холма район весь был как на ладони. Потрескавшийся асфальт; расколотые бордюры – тот, на углу, трактор вывернул полмесяца назад, но до сих пор никто даже крошку не смахнул. Величественные платаны пожелтели, и аллея внизу, у рынка, издали казалась позолоченной. Раскидистые южные сосны пахли не так оглушительно, как летом, но тонкий смолистый аромат как-то по-особенному смешивался с йодистым, холодным, солоноватым ветром, что дул с остывающего моря, и это наполняло удивительной лёгкостью.

И радостью.

В такие минуты Март ощущал себя банкой с газировкой, которую хорошенько потрясли. Наверное, потому и выбирался на пробежку ежеутренне, без пропусков, в любом состоянии… Но дурацкое щекочущее ощущение счастья проходило слишком быстро.

Он спустился с холма и побежал вдоль аллеи платанов.

Летом приморские города просыпаются рано – до жары, чтобы к тому часу, когда отдыхающие потянутся к берегу, уже развернуть полосатые тенты, разложить на продажу резиновые тапочки и надувных дельфинов. В июне от рынка с самого раннего утра уже несло варёной кукурузой и чебуреками; там всегда кто-то бранился или орал в телефон, пытаясь перекричать шум… Но сейчас эклектичное нагромождение павильонов казалось почти красивым – словно ворох конфетных фантиков, и даже зловещая, перекошенная громадина ломбарда на углу напоминала домик волшебника.

От рынка улица сворачивала вниз, туда, где начиналась Старая набережная. Там были округлые валуны, обросший ракушками пирс и пустынные песчаные пляжи; в самом конце, между кладбищем и Аллеей Памяти, рос одинокий болотный кипарис с оголившимися корнями, растопыренными и немного похожими на осьминожьи щупальца.

«Наверное, сейчас он уже стал красным, – промелькнуло в голове. – Может, вечером дойти и сфотографировать хотя бы, если уж порисовать никак… Впрочем, нет времени. Да и темно будет, что я там увижу?»

Март глубоко вдохнул и ускорился.

Он пробежал по Каштановому бульвару, мимо ларька, куда весь город относил на ремонт обувь и сумки; по улице, где росли олеандры; мимо почты… Завернул – и дорога начала карабкаться вверх.

Стало жарко; захотелось пить.

Последние триста метров Март преодолел, как всегда, на чистом упрямстве. Пробежка была достаточно утомительной, чтобы выбить из него художника; он перестал разглядывать виды и прикидывать, как это всё можно зарисовать. За полчаса кошки успели расправиться с едой и, хотелось верить, поделили её справедливо. Потрепав их мимоходом за ушами – всех трёх, – Март прошмыгнул в душ и предсказуемо завис там, поставив лицо под струи тёплой воды. Мысли плавились и утекали в сток – впрочем, туда им и дорога; тело постепенно расслаблялось…

Где-то вдали протарахтел мотоцикл.

Это выдернуло из состояния блаженства так резко, что закружилась голова. Позавтракать он, конечно, не успел, только подсушил наскоро волосы, оделся и спустился к кофейне…

…Аккурат когда какая-то идиотка старательно портила чистую, только вчера отмытую дверь, пытаясь наклеить самодельное объявление.

Март ярко, в красках представил, как он будет в следующие полчаса отскабливать от стекла мерзкий двусторонний скотч, который никакой растворитель не брал, и внутри всё точно вскипело. Тягостные, безнадёжные сны; работа, которой становилось больше и больше, несмотря на конец сезона; хронический недосып и усталость, дурацкие мысли про акрил, который наверняка засох, – а если б и нет, то какая разница-то…

– А ну, руки убрала! Ты, ты… Дура! – рявкнул он.

Когда рыбный суп перекипает через край, то мерзко шипит и воняет на всю квартиру. Март даже договорить не успел, когда почувствовал себя тем самым неудачником, который даже за одной кастрюлей уследить не может, куда ему целую кухню доверить…

Или кофейню.

Девица, покусившаяся на дверь, была ниже его на полторы головы. Услышав грубый окрик, она вздрогнула и робко обернулась, прижимая объявление к груди. Большеглазая, коротко стриженная, с встопорщенными чёрными волосами, словно перья у галчонка… Такая хрупкая рядом с ним, дылдой. На ней была какая-то невообразимо нелепая вязаная болотно-зелёная кофта, вся в воланах, асимметричная юбка и художественно драные легинсы.

«Наверное, если взять масляную пастель и какую-нибудь фактурную бумагу, то получится неплохо передать текстуру…» – задумался Март. И оборвал себя; и мысленно отвесил себе оплеуху – потому что не вовремя, не к месту.

А девица между тем опомнилась, глубоко вдохнула, набираясь наглости, и выдала яростную тираду:

– Вы что, животных не любите? Я волонтёр! Долг каждого мыслящего человека – нести добро в меру своих сил! Почему вы не хотите помочь?

На секунду Март растерялся от такого напора и от строгого «вы», как будто его почтенная дама отчитывала.

«Ей сколько лет? Двадцать четыре? Двадцать три? Может, меньше… наверняка ведь младше меня!»

Он почувствовал, что снова начинает злиться.

– Так, королева драмы. А дверь мне кто потом отмоет? Каждый мыслящий человек?

Девица покраснела – всем лицом сразу, как умеют только белокожие домашние девочки, которые летом на улицу не выходят.

– Вам что, дверь дороже, чем жизнь крошечного беспомощного существа?

«Беспомощный тут только я», – мрачно подумал Март, украдкой поглядывая по сторонам. Час был ранний, но на улице стали уже появляться прохожие. Да и многие из тех, кто жил поблизости, выглянули на шум – кто из окна, кто из калитки… В маленьких городах репутация – это всё. Тем более в приморских. Кафе и кофеен здесь хватает; в сезон они существуют за счёт туристов, а вот осенью и зимой слишком многое зависит от соседей. От своих. Полетит дурная сплетня, пройдёт гадкий слушок, что бариста в «Маяке» хамит, а круассаны там несвежие – и попробуй-ка тогда дотяни до следующего сезона.

– Давайте… не будем делать громких заявлений, – через силу улыбнулся Март и приветственно махнул рукой тётке Вилене, которая как раз вывела своего шпица на поводке и теперь с интересом прислушивалась к скандалу. – Как насчёт того, чтобы пройти в кофейню и обсудить всё за чашкой капучино? Я угощаю.

Девица фыркнула и скрестила руки на груди:

– Меня не так просто подкупить. Я волонтёр!

«Вот же… упрямая».

– А благородный и неподкупный волонтёр может спасти меня? – спросил Март и снова улыбнулся, выкручивая обаяние на полную мощность. – Нам надо открываться, но если вы любезно пройдёте со мной внутрь, то мы как раз успеем всё обсудить. Расскажете, кого вы спасаете. Ну, ну, не стойте.

Тётка Вилена с любопытством вытянула шею, прислушиваясь… И Март решился на подлый приём: вдруг наклонился к девице почти вплотную и подмигнул. В училище этого было достаточно, чтобы преподавательница с самым каменным сердцем на свете растаяла и нарисовала ему в зачётке пять по философии. Сработало и сейчас: девица смутилась и позволила стратегически оттеснить себя в кофейню.

Март, не давая ей опомниться, щёлкнул замком на всякий случай, чтоб никто не ворвался не вовремя, усадил её на высокий тонконогий стул, а сам поднырнул под стойку и начал методично включать свет и оборудование.

Уютно забормотало старое радио; стали разгораться лампы; зафырчала кофемашина.

– Тебе капучино или латте? Может, флэт уайт? – спросил он, коварно переходя на «ты». – С корицей? Может, добавить сироп или сделать на миндальном молоке?

Девица резко отвернулась, скрывая румянец.

– Спасибо, я позавтракала, – соврала она.

«А вот и нет. И из дома уходила второпях, даже не расчесавшись… поругалась с кем-то прямо с утра?»

Март включил новенькую, только весной купленную печь и достал из холодильника по очереди три противня: с круассанами, ореховыми улитками и сырными флейтами. Обычно к тому времени, когда в «Маяк» заглядывали первые посетители, кофейня уже наполнялась божественными ароматами, а первая порция выпечки занимала место на витрине. Сэндвичей со вчерашнего дня осталось немного, но до свежей поставки в одиннадцать должно было хватить.

«И батончики. Днём привезут батончики, надо попросить отца подменить меня на кассе…»

– Готов поспорить, что тебе понравится наш новый какао с пряной тыквой, – тоном завзятого соблазнителя заявил Март, выставляя таймер. – Кстати, у тебя ведь нет аллергии на горчицу?

– Если ты сейчас скажешь, что собираешься добавить её в какао, я с криком убегу.

«Уже шутит – значит, всё хорошо».

– О, я не настолько жесток. Хотя горячий шоколад с перцем прошлой осенью был хитом, ты знала? Кстати, я Март.

– У тебя на фартуке значок с именем, – буркнула девица, отстранённо расправляя на столике помятое объявление. Целая стопка таких же – и упаковка ненавистного двустороннего скотча! – выразительно торчала у неё из сумки. – Мм… Я Вита.

– Приятно познакомиться, Вита. Это тебе, – обворожительно улыбаясь, Март поставил перед ней чашку с благоуханным какао и блюдце, на котором красовался сэндвич с индейкой и горчичным соусом. – Так что за объявление? У нас будет благотворительная ярмарка? В приюте для животных требуется помощь? Ты набираешь людей для экспедиции в Австралию, чтобы спасти редких пятнистых кенгуру?

Перед началом работы нужно было много чего сделать: запустить кассу, заполнить витрину… Пока Март возился за стойкой, Вита угрюмо наблюдала за ним, явно испытывая стыд. У двери «Маяка» она готова была броситься в бой, но сейчас запал угас.

«Да и сражаться ты собиралась не со мной, верно?»

Каким-то особенным знатоком человеческих душ Март себя не считал, но несколько лет работы с людьми сделали его, пожалуй, немного наблюдательнее. Даже закрадывалась мысль, что тогда, на вступительных экзаменах, тот старик из комиссии, может, и не издевался, когда сказал: «Вам, юноша, не хватает умения смотреть – и видеть… Не волнуйтесь, с возрастом научитесь».

Тогда, правда, это казалось ужасно несправедливым.

– Мы достали из ливнёвки котёнка, – наконец ответила Вита, не уточняя, что за «мы». – Точнее, кошачьего подростка. Э-э… Какое-то время назад достали. И теперь пристраиваем.

Флешбэком у Марта пронеслась его собственная кошачья эпопея; особенно свежи были воспоминания о том, как он нашёл последнюю, самую младшую, на пляже в пятне мазута и попытался самостоятельно отмыть.

– Ветеринару уже показали?

Вита оскорблённо вскинулась:

– Естественно! Котик здоровый, чистый. Наверное, дома жил, пока его не выкинули. Все прививки мы тоже сделали.

– Как назвали?

– Подлец, – откликнулась Вита и быстро прикусила язык. – То есть пока никак.

«Значит, она ему и имя уже дала».

– А почему не хочешь оставить этого Подлеца себе?

Это был вопрос-мина, из тех, которым лучше не звучать вовсе. Вита застыла на секунду, а потом ощетинилась тысячью невидимых иголок:

– У меня… у нас нет места! И возможности! Животное – это ответственность, и я не могу просто так… А ты сам почему не возьмёшь, если такой умный?

Ему стало смешно.

– Ну, потому, что у меня уже три кошки? Вон там, парой этажей выше, – ткнул он пальцем в потолок. – Уже несколько лет как. У нас обустроен гармоничный быт, налажена привычная рутина, всюду мир и любовь. А пятое колесо в телеге ни к чему, знаешь ли.

На самом деле это, конечно, не было причиной. Март даже прикинул про себя, что где три кошки, там и четыре, проблем-то. Но спасать каждого, кто придёт на порог кофейни, он не собирался.

«Особенно если этот кто-то портит клеем дверь».

– Если не собираешься помогать, то хотя бы не мешай, – сердито ответила Вита и сгорбилась. – Ты ничего не понимаешь. У тебя всё есть.

– Что именно? – Март выгнул бровь. Девица опять начала его раздражать. – Три кошки?

Он ляпнул это просто так, бездумно, словно отбил подачу в пинг-понге куда попало… А Вита неожиданно погрустнела и ответила предельно серьёзно:

– Место, куда их можно поселить. И люди рядом, которые не станут всех вас скопом выставлять на улицу просто потому, что… А-а, да какая разница! Ладно, спасибо за какао и сэндвич, это было на самом деле очень кстати, я… я пойду.

Очень медленно она поднялась, поправляя сумку на плече. А Март сам не понял, как и для чего очутился вдруг рядом, удержал за руку, не зная, что сказать. Сглотнул; по-дурацки отвёл взгляд, непонятно чего смущаясь, и наконец выдавил из себя:

– Оставь одну листовку, я сам повешу. Попробуй дойти до рынка, там есть доска для объявлений. Если соберёшься приклеить бумажку на чью-нибудь витрину, то лучше спроси сначала хозяев. Эм… Удачи?

Вита сдержанно кивнула, тоже избегая смотреть на него, и сбежала.

Подлец с листовки смотрел с осуждением – обычный кошачий подросток шпротного окраса, серо-чёрно-полосатый, с белой отметиной на лбу. Судя по выражению морды, пристраиваться он не хотел категорически.

«Ну что ж, приятель, – пронеслось в голове. – Придётся смириться. Я тоже редко делаю то, что хочу».

До открытия оставалось ещё время; таймер для выпечки тоже должен был сработать только через восемь минут. Март сделал кофе и вышел на крыльцо. Есть, по правде говоря, не хотелось, пить тоже, но он прекрасно знал, что его рожа – сама по себе лучшая реклама, особенно если улыбнуться, блаженно зажмуриться и сделать вид, что он наслаждается и жизнью, и работой, и особенно – кофе.

– …Смотри-смотри, он на этого похож, как его…

– Молодого Шаломе?

– Да-да! Уи-и-и, он на нас посмотрел?

Мимо проскользнули, хихикая, две девчонки – скорее всего, спешили в колледж. Март подмигнул им, надеясь, что они заглянут в обед, а лучше – приведут сюда всю группу. Тётка Вилена, совершив променад до угла и обратно, тянула за собой шпица, поглядывая на время. Обычно она брала латте навынос, но сейчас, похоже, слишком торопилась. Других привычных клиентов из тех, кто приходил прямо к открытию, тоже видно не было…